Tags: СМИ

Презумпция (не)виновности

Виктор ДОЛОНЬКО
Фото Юрия СТРЕЛЬЦА

Заместитель председателя Союза журналистов России Алексей ВИШНЕВЕЦКИЙ и секретарь Союза, председатель его Самарского отделения Ирина ЦВЕТКОВА провели в Самарской публичной библиотеке обсуждение фильма «Презумпция невиновности».

Фильм московского документалиста Дмитрия Степанова, члена Союза кинематографистов России и Гильдии неигрового кино и телевидения, лауреата премии «ТЭФИ-регион», я смотрел второй раз. Первый – на фестивале «Вся Россия» в Сочи. И вновь – горячее обсуждение и ленты, и – в первую очередь – событий, которые легли в ее основу.

Алексей Вишневецкий

[Spoiler (click to open)]
Фильм только выходит к «широкой публике»: были показы в Сочи, Воронеже и на ряде фестивалей неигрового кино (где лента получила несколько призов), готовятся – в Москве и Петербурге, вслед за чем – выкладка на YouTube. Потому вынужден изложить сюжет.
В его центре – истории журналиста Андрея Евгеньева и студента Никиты Михеенко, которых задержали полицейские, посчитав подходящими под ориентировки разыскиваемых преступников, отвезли в отдел, избили, после чего «нашли» в карманах наркотики. Молодых людей осудили по 228-й статье, и в этот момент об их историях узнали руководители Союза журналистов России – Владимир Соловьев (не путать! – это «не тот» Соловьев) и Алексей Вишневецкий. Узнали, вмешались. Колокола, в которые они начали звонить, услышали повсеместно – от Кремля и Бастрыкина до того самого отдела полиции, где «стряпали» дела, и суда, где «стряпня» была легитимирована. В итоге оба осужденных оказались на свободе. Правда, без оправдания и возврата честных имен.
Вот, собственно, и вся история. Очень надеюсь, что «вся» – на нынешний момент, очень обидно будет, если «стрельба из пушек» (СЖ РФ) завершится попаданием лишь в отдельно взятых «воробьев»: кое-кого из полицейских, участвовавших в событиях, из органов уже уволили. «Обидно», потому что «пушки» уж больно мощные. И история, на мой взгляд, не такая и простая, как на первый взгляд может показаться.
Что мы видим на экране (на сочинском просмотре, где показывали режиссерскую версию, было видно, кстати, куда отчетливее): очень плохие полицейские – психопаты, уличенные во многих других неблаговидных служебных поступках; судьи – индифферентные к вопросам справедливости; и родители, убедительно доказывающие, что не было случая, когда бы их дети были уличены в чем-то асоциальном. Да и историй с наркотиками, «найденными» у задержанных молодых людей, в этом отделении полиции – не одна и не две. И все похожи как однояйцовые близнецы.
Зрителям абсолютно ясно, кто виноват, но ведь никаких доказательств у обеих сторон нет: слово одной – на слово другой. И в споре, виноваты юноши или невиновны, невозможно определить победителя.

Невозможно! Для меня история именно здесь и начинается: шел по улице человек, его задержали и при абсолютно непрозрачных обстоятельствах осудили (слово полицейского против слов задержанного!). Вот главное. Человек, которого представитель исполнительной власти назначил виновным, априори виновен. И он должен доказывать свою невиновность при отсутствии каких бы то ни было улик, подтвержденных сторонними, независимыми участниками, которых принято называть «свидетелями» или «понятыми»! И только исключительные обстоятельства могут изменить обычное течение дел.
Такая страна? Не думаю. В той или иной мере подобные примеры рассыпаны по всему шарику, отчего, право, не легче. Везде, где есть государство, нет защиты от «непорядочных особей», стремящихся «встать у руля» для удовлетворения своих «аморальных потребностей».

Кстати, посмотрите на кастинг фильмов «про бандитов и полицейских». В одних фильмах актеры – бандиты, в других они же – представители силовых структур. Меняются непрерывно. Так случайно получилось? Недостаток в актерах? Не имеет значения. Главное – что за три десятилетия бесконечных боевиков на экранах, голубых и побольше, у зрителя выработался стереотип: с обеих сторон баррикады одни и те же люди. Только кому-то повезло больше, и у них в кармане кроме пистолета еще и нефальшивое удостоверение. А ко всему сказанному можно и «исторический опыт» приплюсовать: «Белые пришли – грабят, красные пришли – тоже грабят, ну куда бедному крестьянину податься?».

Есть ли надежные способы противостоять издержкам государственного устройства? Нет. Можно ли на данном этапе исторического развития человечества и биологического развития человека отказаться от этого устройства? Тоже нет.
Есть только один вариант: порядочные люди должны объединяться в борьбе против куда лучше организованных непорядочных.
Алексей Вишневецкий показал образцовый пример того, как это нужно делать на практике. Дмитрий Степанов описал этот опыт в кино. Опыт интереснее фильма, но и съемочная группа, как я увидел, – с хитринкой. Те, с кем они боролись, и те, в чью обязанность входит, чтобы эпизодов в этом бесконечном противостоянии было поменьше, да и само оно не «выплеснуло» бы ненароком чего-нибудь основополагающего, поняли: «киношникам» «есть что сказать», если противная сторона не отступит.
Вот такое кино. Посмотрите по возможности и не копите несправедливости в себе. Это чрезвычайно опасно для здоровья. Как для вашего лично, так и для нашего общественного. Только так можно победить. Да и не гнушайтесь «четвертой властью». Она, оказывается, продолжает оставаться одной из ветвей власти.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)

СКАТ: взгляд с четвертого этажа

Елена ШИШКИНА

На СКАТе в то или иное время работали, наверное, все медийные лица из тех, что придут вам на ум. И еще десятки тех, кто уже давно в Москве или разлетелся по миру. В лучшие годы в телекомпании одновременно трудились несколько сотен сотрудников. Каждый из них готов рассказать свою историю СКАТа. Так что это начало одного из самых спорных текстов в моей жизни. Это субъективный взгляд на историю рядового сотрудника с четвертого этажа.

За время своего существования СКАТ несколько раз переезжал. Были особнячок в старом городе, общага на Московском и вот он – бывший санаторий на Советской Армии. Главным словом в то время было «бартер», каждый менеджер внес свой вклад в ремонт здания, и здесь можно было играть в игру «найди две одинаковые двери».

[Spoiler (click to open)]
Столовая скоро превратилась в маленькую галерею. Сюда ссылали многочисленные дареные картины из тех, что не помещались в кабинетах руководства. Развешивались они на вкус завхоза, и как-то за обедом коллега сказала: «Наша столовка похожа на парижское кафе, где бедные художники расплачивались картинами!»
На первые два этажа, где расположились руководство и отдел рекламы, вела мраморная лестница, дальше у нахвостников на третьем и у нас, в отделе собственного производства, было попроще. Зато у нас за окнами пели птички и шумели березы. Чем лучше работала редакция, тем мягче там стояла мебель. У «Утра» был диван, у нас – только кресло.
Потому что на работе часто ночевали. Так часто, что начальству пришлось выпустить приказ, призывающий уходить на ночь домой. Но проводя вместе дни и ночи, люди становились ближе, создавали новые проекты и семьи.
Поэтому наше первое в стране независимое телевидение – это про дружбу, про семью. В определенный момент на корпоративах стали ставить отдельный длинный стол для семейных пар, встретивших друг друга при исполнении. Для тех, кто не успел пожениться, это было историей про дружбу длиною в жизнь.
В канун 30-летия от тех богатых корпоративов, которые были главными праздниками года для сотен сотрудников, остались одни воспоминания. Но такие яркие, что группа скатовских выпускников собрала во «ВКонтакте» почти двести желающих добровольно объединиться для празднования юбилея. Те, кто давно завязал с телевидением, и те, чьи лица мы видим сейчас на центральных каналах, те, кого встречаем на улицах время от времени, и те, кто давно обжился на далеких континентах, как оказалось, искренне скучают друг по другу и той семье, школе, дому, что у всех нас когда-то были.

Алла Волынкина, заместитель главного редактора ТРК «Губерния»:
Я, консерваторская девушка, пришла на СКАТ из театра и сразу попала на съезд каких-то хлеборобов. Это были шок и одновременно удивление от новых открывшихся возможностей. Нигде и никогда не было такого коллектива! Нам никто ничего не запрещал, мы учились, искали новые формы телевизионные. Каждый день делали что-то интересное. Руководство поддерживало нас практически во всем, у нас были самые разные программы. Какие были командировки! По работе и благодаря разным конкурсам, в которых я участвовала, я объездила кучу интересных мест! Конечно, это были другие времена, но какие призы я привозила! Помню, как-то привезла для компании 12 000 евро, а в другой раз нас с оператором наградили обучающей поездкой в Великобританию: с одной из программ я вышла в финал всероссийской ТЭФИ! В моей жизни была куча телевизионных фильмов. Причем я не знала слов «согласование», «ТЗ». Да, возможно, СКАТ и был местечковым, но это было классно. Это было огромное культурное явление в губернии. Его больше нет, причем лет десять уже.

Еще в 90-х я попала на интервью с группой «Руки вверх», чье название, наверное, впервые упоминается в этом издании. Увидев мой микрофон, ребята спросили: «О, СКАТ! Что, Знобищев еще работает?» Оказалось, что и они успели недолго, но поработать под началом моего шефа, и вместо интервью рассказывали, как сидели на выпуске и ставили в эфир «взрослое» кино. Вернувшись в офис, я передала Сергею Львовичу привет от «Руки вверх». Он спросил: «Кто это?»
Мы были великими, а они – попса.
***
Мамой и папой для нас были Николай Пантелеевич Фоменко и Людмила Романовна Шанина, люди, которые руководили компанией в первую и, наверное, все-таки лучшую половину ее жизни.

Когда начались споры о повышении пенсионного возраста, я всегда напоминала собеседникам, что Фоменко начал новый бизнес, совершенно уникальный для того времени, когда ему было 64 года. Тысячи людей сегодня вопрошают, как дожить до пенсии, а человек в 64 открыл первый частный телеканал. Ветеран войны, разведчик, заслуженный связист и почетный гражданин Самары, он вышел на пенсию в восемьдесят. Чтобы писать книги о том, как это было, как затеяли первое кабельное телевидение, как героически выступили на медийном фронте во время путча 1991 года, как создали огромный и успешный холдинг.
«Я могу отчитаться за каждый заработанный мною миллион, кроме первого», – говорил Джон Дэвисон Рокфеллер, и, видимо, это справедливо для любого бизнеса.
Из очевидных скелетов в скатовском шкафу – прокат нелицензионного видеоконтента и история с кодированием канала. Скажи самарцу старше сорока: «СКАТ», – и он спросит про декодеры. В книге воспоминаний Фоменко описывает, что новый канал действительно задумывался как кабельный, но очень скоро учредители пришли к пониманию, что издержки строительства кабельной сети гораздо выше их предположений. Зато получилось добиться разрешения Государственной инспекции министерства связи на использование 7-го канала на территории г. Куйбышева. Так получилось эфирно-кабельное телевидение. Устойчивый сигнал получали не только жители домов, куда уже был подведен кабель, но и их соседи в радиусе 10–12 километров. Компания раз за разом пыталась заказать производителям кодировщики канала, чтобы приучить зрителя платить за услуги, но образцы получались малоэффективными.

Ирина Лукьянова, главный редактор газеты «Волжская коммуна»:
Когда мы придумали «Ваше утро», мне было 34, я была самая старая из ребят. Наверное, поэтому СКАТ – в первую очередь про молодость. Поэтому нам было безумно интересно работать и интересно друг с другом. Конечно, мы и ругались тоже. Идей было больше, чем технических возможностей, и поэтому работали по ночам. А учились сколько! Тогда был «Интерньюс», была возможность впитывать, хватать, и руководство нас поддерживало, нас отправляли на стажировки. Со СКАТа выросло много людей, состоявшихся профессионально и по-человечески.
Все совпало: время, наша молодость и идеальное руководство. Лучше, чем Николай Пантелеевич и Людмила Романовна, не было руководителей в моей жизни. Большой коллектив – это сложно, но они умели объединять людей, и общее дело не страдало от распрей, а ведь это творческий коллектив, где у каждого куча амбиций! Хорошее было время. Для меня оно закончилось, когда ушли Фоменко и Шанина.

Николая Фоменко в книге «СКАТ. Первая в стране региональная независимая телерадиокомпания. 1990–2006» вспоминает об этом так:
«СКАТ оказался на грани развала. Добиться таких успехов, такой популярности у зрителей и обанкротиться! Обиднее ситуации не придумаешь! Вот тогда и пришла мысль обратиться к нашим телезрителям с необычным предложением. Передачи на Седьмом канале были интересные, необычные, совершенно отличались от государственных. Большинство населения Самары, как я уже говорил, порядка 70 %, смотрели Седьмой канал, однако денег на содержание и развитие программ не было. Реклама как рычаг рыночной экономики только зарождалась. Я выступил с обращением к телезрителям. Объяснил создавшуюся ситуацию. Объявил наш канал платным. Было сказано, что все, кто хочет смотреть и сохранить канал, кто постоянно смотрит и любит его программы, должны самостоятельно перечислить на счет СКАТа определенную сумму за просмотр передач Седьмого канала, кто не смотрит и не любит программы, может деньги не перечислять.
Надо сказать, что не все даже близкие коллеги поддержали эту идею. Кто же пойдет добровольно платить, если можно и без этого смотреть программы. Некоторые даже посмеивались. Но я верил. Канал популярен, наши передачи были новым явлением. Я представил себя на месте простого самарского телезрителя и чувствовал, что тоже пошел бы оплачивать, чтобы сохранить канал. Телезрители не могли допустить, чтобы в такое сложное время полное драматических событий, когда решалась судьба страны и, в конце концов, судьба ее жителей, был закрыт канал, объективно освещающий эти события, канал, не приглаженный цензурой местной административно-политической элиты».
Хотя, возможно, вы помните этот момент как-то иначе.

***
В августе 1991-го пришел звездный час канала и лично Фоменко. СКАТу удается записывать и транслировать выступления Собчака в поддержку Ельцина и против ГКЧП. Канал стал единственным рупором оппозиции и до сих пор заслуженно этим гордится.
Но жизнь менялась. Исчезли партийные власти, которые любили покритиковать в первой собственной программе СКАТа «Вместо утреннего кофе». А вот политика Константина Титова у журналистов канала отторжения не вызывала.
Добрусин, Колядин, Телегин – были первыми звездами нового телевидения. Вскрывали язвы и жгли глаголом районные, городские, областные власти и даже порой губернатора.
«Звонок от губернатора стал для меня обычным делом, – пишет Николай Фоменко, – даже в грубой, угрожающей форме. У меня был один ответ: свобода слова, отсутствие цензуры. Но дальше слов, угроз не доходило. Вспыльчивый характер – это не самое страшное».
Но свободой сыт не будешь. Канал становился все более коммерциализированным.
Неформальный слоган компании: «Наше солнышко светит всем одинаково» (солнце было логотипом компании). Именно поэтому СКАТ успешно работал на самых разных фронтах и был коммерчески успешным долгие годы.
Свой рупор получила каждая из отраслей власти, не обошли вниманием ни церковь, ни культуру, ни светскую тусовку – СКАТ вещал обо всем. И неплохо на этом зарабатывал.
***
Золотые годы закончились со сменой собственника. Но мы не бизнес-издание, чтобы анализировать ошибки менеджмента и рассуждать, как быстро благоденствие закончилось бы при старом руководстве.
Из сотен сотрудников остались единицы, и слухи о скорой кончине старейшего канала не прекращаются уже который год.

Александр Семочкин, руководитель отдела брендинга телерадиокомпании «Терра»:
Я считаю, что на СКАТе действительно делали телевидение. Это было время свободы и творчества, делая утреннюю программу, мы старались придумать что-то новое, искали новые формы. Захотели провести эфир на крыше? – Пожалуйста. На природе? – Ради бога! Прямое включение из музея? – Не вопрос! Нас ни в чем не ограничивали. Почему всё было иначе? Мы были молодые, и у нас была здоровая конкуренция. Каждая планерка была пропитана желанием сделать программу лучше.
Когда пришел на «Терру», я узнал, что ТВ можно делать по-другому, что это напряженный труд. На СКАТе же мы находились в санаторной зоне и работа наша была похожа на курорт. Мы жили в свободном графике, в кабинете стоял диванчик, был балкон с живописным видом, где было приятно поболтать и выпить кофе. Работа как образ жизни, причем ненапряжной и абсолютно комфортной в психологическом плане.

Не знаю, как изменился бы мир, если б не было того революционного шага с прямой поддержкой Ельцина в 1991-м, но жизнь сотен людей, прошедших скатовскую школу, точно была бы иной, если б идея кабельного ТВ не запала в голову старого связиста. Это как Лига плюща или масонский орден: мы всю жизнь поддерживаем своих. Гордимся теми, кто сейчас в топе, вспоминаем тех, кто уехал далеко и навсегда, рады, что «наши» расползлись по другим СМИ. «Сколько отработал на СКАТе? В какой период? С кем?» – это знак качества почти любого самарского журналиста, оператора или технического сотрудника.
«Как на СКАТе» – это всегда о чем-то ярком, веселом и творческом.
О «старом» СКАТе вспоминают как об изгнании из рая, и это точно не только потому, что мы были моложе. Мы работали, наслаждаясь процессом. Любили телевидение в себе.
Стремились к высоким стандартам.
Верили, что будем становиться только лучше.
И это тоже прошло.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)

Клочки газет, следы чернил

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

Рубрика: Факультет ненужных вещей

– Ну, а что там, к примеру, с Новым годом, ничего не стало ненужным? – это он, редактор.
– Еще как стало, – обрадовался я. – С удовольствием напишу об этом! С удовольствием!

Лет через двадцать преподавательской работы в разных аудиториях, которых у меня, к счастью, всегда было довольно много, я, наконец, понял, что могу от этой работы взять, кроме повторения примерно одного и того же за очень небольшие деньги. Взять для собственного развития, чтобы не стоять на месте и куда-нибудь, но двигаться. Взять же я могу опыт наблюдения над тем самым племенем молодым и незнакомым, которое идет на смену: бодро, уверенно, не оглядываясь и не уступая очереди в гардеробе и университетском буфете. Встаешь в эту очередь вторым и вдруг оказываешься пятнадцатым: это прибежало племя, объявившее, что очередь для них была занята однокурсником у кассы. Вначале я недоумевал, а потом стал наблюдать.
[Spoiler (click to open)]
1

И вот недавно даже позволил себе эксперимент: раздал своим студентам газету, которую вы держите в руках, один из номеров прошлого года. Эксперимент дал неожиданный результат: я выяснил, что мои студенты не знают, что с ней делать, как ее читать, когда перелистывать, не очень ориентируются в макете и в рубриках, а на слово «подвал» реагируют примерно так же, как если бы я сказал им о строении чешуйчатых пресмыкающихся. Несколько номеров газеты по окончании пары остались лежать на столах: студенты представления не имели, что они будут делать с этой газетой дальше, как можно, например, прочесть номер газеты «от корки до корки», сделать вырезки, куда-то их сложить, как-то использовать для дальнейшей работы. Одним словом, эксперимент убедил: «племя» ушло вперед, газета осталась где-то далеко позади.

2

Я не буду вспоминать всю историю газеты со времен царя Гороха – мог бы, но не буду. Не буду рассказывать про роль газеты в провинциальном городе, каким была (и остается) Самара, и про неразрывную связь газеты и литературы. Расскажу только про свой опыт жизни в газете и рядом с газетой, начавшийся давным-давно, когда мне исполнилось лет одиннадцать. Учился я скорее хорошо, чем плохо, но ничем особенным себя не проявлял и от других не отличался. Во всяком случае, ни о каких звездах с неба речи там точно не было. Но как-то однажды, оставив меня после уроков, учительница сказала: дескать, ты, Миша, как будто любишь читать? А писать ничего не пробовал? А ты вот подойди к заместителю главного редактора нашей районной газеты Владимиру Евграфовичу Тулупову: с ним говорили о тебе, может, он что и подскажет…
И вот я иду: не куда-нибудь – в редакцию! Разумеется, я знаю, где она находится. Это знают все, потому что не знать этого просто нельзя. В самом центре села, на втором этаже огромного, как мне тогда казалось, здания, занимающего почти половину улицы! Позже, уже после развала Советского Союза, вся редакция скукожилась до трех-четырех сотрудников, включая редактора, и одной небольшой комнатки, тогда как все остальные кабинеты были заселены разными службами, конторами и конторками, стены покрылись несмываемым слоем грязи, а в коридорах, где когда-то витало что-то почти священное, поселился совсем другой дух. А тогда это была редакция – место, само название которого я произносил с неизменным трепетом, становясь при этом выше и взрослее.
Это была лестница с первого этажа на второй с чудесным запахом типографской краски (на первом этаже находилась типография). Лестница, по ступенькам которой я и сегодня иногда поднимаюсь во сне, – так же, как тридцать с лишним лет тому назад, когда впервые вошел в двери этого необыкновенного здания.
Вот он, второй этаж. Первая дверь прямо – фотолаборатория, и сюда нельзя: здесь готовятся реактивы, печатаются фотоснимки. Если дверь приоткрыта, то, конечно, можно: «Заходи, дорогой!» А дальше – отделы: сельского хозяйства, партийной жизни, писем, ответственный секретарь, заместитель… Ну вот, кажется, это здесь! «Заместитель главного редактора В. Е. Тулупов». «Владимир Евграфович, Евграфович…»
Мне еще не приходилось бывать в таких кабинетах. Может быть, и вообще бывать в кабинетах еще не приходилось. Но этот кабинет был точно особенный: совсем небольшой, со столом, занимавшим его почти целиком, оставляя только узенький проход между кромкой стола и стеной, возле которых стояли несколько стульев. Телефон на столе. Кипы бумаг. И каких бумаг! Отпечатанных на машинке и испещренных карандашной правкой! Крючки, закорючки, ломаные линии, какие-то немыслимые загогулины… А еще – о Боже! – печатная машинка, настоящая. Если протянуть руку, можно дотронуться до ее клавиш…
– Ну что, осмотрелся? Давай-давай, не стесняйся! Значит, говорят, ты что-то пишешь? А почитать принес? Вот и хорошо, ну, давай, читай…
Собираясь на встречу, я и вправду кое-что написал. В простой школьной тетради, каждый опус – на отдельной странице. Новая страница – новая заметка, или рассказ, или «стихотворение»…
Что я тогда читал – не помню. Помню только, что среди всего мною написанного было что-то зарифмованное вроде «я и охотник, я и рыбак…» – и дальше в этом же духе. Владимир Евграфович внимательно выслушал всё, что я ему прочитал, – без улыбки, глядя то в мою сторону, то вдруг куда-то, как мне казалось, через стену, протер очки, щелкнул зачем-то пружиной авторучки:
– Знаешь, старик, это всё хорошо. Хорошо, что ты это написал, но вот, знаешь, что я хотел бы тебе сказать… Я вот хотел напомнить тебе, как это у Лермонтова…
Это был конец рабочего дня, все вымотаны, устали от планерок, летучек, «выездных редакций», а заместитель главного редактора районной газеты внимательно (!) меня выслушивает и, ничего не говоря, не комментируя, начинает читать Лермонтова. Наизусть. Как говорят в школе, «с выражением». Ничего не поясняя. Читает десять минут, двадцать, полчаса. Шестой час вечера. Редакция сельской газеты.
Мне больше ничего не надо было рассказывать про то, что значит «любить поэзию»: там я всё это понял раз и навсегда. И про журналистику, и про районную газету.
А вслед за этим первым восхищением начались «рабочие будни», и здесь мне тоже очень здорово повезло, потому что учила меня этой работе заведующая отделом писем Лидия Остаповна Беспалова. Делала она это очень терпеливо и настойчиво, не давая мне надолго выпадать из процесса этой учебы. Так, незаметно для себя, еще до окончания школы я набрался от нее всего того, что, наверное, можно было бы назвать неким опытом журналистской работы.
Я приходил в редакцию, поднимался по той самой лестнице на второй этаж, поворачивал направо и шел почти до самого конца коридора:
– Можно?
– Проходи-проходи. Ну что, принес что-нибудь? Нет? Ну и ладно. А вот я хотела тебе предложить сходить к одному прекрасному человеку. И очень интересному, кстати. Ну, так что, идем? Сейчас только позвоним, подожди минутку, где у меня справочник… Мария Ивановна, здравствуйте, это Беспалова из редакции. Можно к вам прийти на чай? Когда? Да прямо сейчас! Нет, я не одна приду, с нашим молодым корреспондентом. Читали? Ну, вот и хорошо. Ждите, до встречи!
И мы шли к Марии Ивановне, где нас уже действительно ждали, и там Лидия Остаповна учила меня задавать вопросы, слушать, говорить «здрасьте» и «до свиданья» и еще целой уйме вроде бы ничего не значащих, а на самом деле – невероятно важных вещей, без которых нет и не может быть никакого журналиста.
– Ну что, записать что-нибудь успел? Вот и хорошо. Подумай, что к чему, постарайся не потерять детали, которые могут быть интересны. Если что-то будет не получаться – приходи, подумаем вместе.
И я шел думать. Научился этому постепенно, от зарисовки к зарисовке. Учился «хватать» характерные детали, запоминать жесты, интонации… Понял, что писать надо не только о том, про что рассказывает собеседник, но и о том, как он это делает. «Читателю же интересно, с чем были пирожки, которыми нас угощала Мария Ивановна!» Вот как? А в самом деле, пирожки – с чем они были?.. Так, припоминая начинку пирожков и всё, что я увидел, услышал, записал и запомнил в гостях у очередного героя или героини моей новой заметки, я и писал ее на листочке в клетку, вырванном из школьной тетради, а дня через три-четыре приносил на суд Лидии Остаповне. Впрочем, ее суд был всегда чрезвычайно мягким, дружеским:
– Я там только в двух местах поправила немного, так будет яснее. Ты не против? Ну, и еще вместо «мы» везде «я» поставила: «Я пришел… я спросил…» Ты ведь от своего имени пишешь, зачем же «мы» будет сбивать с толку читателей? Про меня ты забудь, я так, за компанию с тобою хожу.
Лермонтов наизусть, пирожки Марии Ивановны и взрослые занятые люди, которые зачем-то возились с 11-летним четвероклассником, – вот это и есть моя газета, первая и главная, не будь которой, не было бы и всех написанных мной позже статей и книжек. Ну, или все они были бы совсем-совсем другими.

3

И с редактором «Культуры» мы тоже познакомились давным-давно, в плывущем сегодня по самарской действительности корабле-призраке под названием «Дом печати». Самое начало «нулевых», газета «Окна» и малюсенький кабинетик с одним окном на улицу Авроры. Но это совсем не главное, а главное – другое: на борту этих самых «Окон» тогда, как и сейчас, их отважный капитан собирал тех, с кем он рискнет без карты и компаса отправиться в поисках той самой земли, где говорят и думают не только о прибыли и откатах, а о театрах и музеях, о новых книгах и о других книгах – старых, но таких любимых.
Тогда, в начале этих самых «нулевых», я был юнгой на этом корабле и писал коротенькие книжные обзоры и дайджесты интернет-ресурсов, но сегодня, вспоминая это плавание, я благодарен и капитану, взявшему меня на борт, и тем, кто был тогда на этом же корабле. Благодарен за то, что путешествовал в прекрасной компании, и за то, что плыли мы не туда, где учились надувать мыльные пузыри, выдавая ничто за нечто, а туда, где ставили спектакли и открывали настоящие музейные выставки.

4

Что бы я еще рассказал моим студентам о ненужной вещи по имени «газета»? Рассказал бы, если бы они меня об этом спросили, потому что в их учебном плане этого вопроса нет, а нет вопроса – нет и рассказа.
Например, о ящиках «для писем и газет». Когда-то, в пору моего студенчества, на улицах старой Самары еще можно было увидеть не один и не два таких ящика с сохранившимися на конце слов «твердыми знаками». Это потом их снимут и отнесут в пункты приема цветных металлов и антикварные магазины. А тогда они висели на заборах и на входных дверях домов, напоминая о времени, когда жители получали газеты.
Или о почтальонах, почти каждый из которых был очень колоритной фигурой, хорошо знакомой всем жителям района, где он разносил эти самые газеты – еще пахнущие типографской краской и таящие в себе столько всего разного, ожиданного и неожиданного! Почтальоны были очень важными людьми, с которыми все здоровались и которые были посвящены во что-то такое, что было очень важно, но открывалось не всякому.
Или, наконец, о читателях газет. О тех, кто читал их за обеденным столом или за самоваром, как доктор Булавин в «Хождении по мукам». И о тех, кто мог часами сидеть на скамейке в сквере или на набережной, закрывшись от мира этим окном в миры других городов и стран, событий и судеб. А еще о тех, кто с утра пораньше, купив в киоске «Союзпечать» целый ворох свежих газет, на ходу с трудом заталкивал их в портфель и, усевшись у окна трамвая, разворачивал одну за другой в то время, как сидящий за ним или стоящий сбоку зачем-то выхватывал из-за плеча случайные заголовки и обрывки фраз.
Говорят, разбирая после кончины Бахтина его архивы, ученики нашли в них целые стопы внимательно прочитанных и испещренных карандашом газет. Сквозь ворох славословиц и пустых фраз глаз ученого искал в газетных передовицах человека, который был интересен ему даже славословящим и не умеющим самостоятельно оправдать и завершить свою жизнь, помимо очевидных для него мелких успехов и сомнительных результатов.
Коллеги рассказывали, как начинался почти каждый рабочий день профессора Льва Адольфовича Финка: всё с того же вороха газет на столе заведующего кафедрой. Вороха, который внимательно прочитывался и складывался в портфель, чтобы продолжить работу с этими газетами дома…

5

Смывает неумолчный дождь
клочки газет, следы чернил,
все то, что неумолчный вождь
наговорил, насочинил,
– это Борис Слуцкий, который «Лошади в океане» и еще много чего хорошего, тонкого и «слуцкого». «Евреи – люди лихие», «Физики и лирики» – это тоже он, Слуцкий. Слуцкий, который думал, что неумолчный дождь смоет только то, что наговорил «неумолчный вождь», а газета останется. И следы чернил тоже. Но дождь оказался хитрее: он смыл всё.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 16 января 2020 года, № 1 (174)

Не могу дозвониться Лейбграду

Я – 100-процентный меркушкинец. После двух десятилетий кошмара пришел деловой человек, влиятельный да к тому же такой шукшинский хитрец – с такими можно иметь дело.

И когда губернатор попросился в отставку, чтобы не попасть под закон о «цензе оседлости», который Федеральное собрание грозится принять осенью, я принял это как мудрое и благое тактическое решение.

Когда слышал от него оговорки, число которых всё увеличивается, я обращал вопрос к себе: «А ты не оговариваешься?» Живая речь не по бумажке.

И когда удивлялся, что его тезис о единстве не подкреплялся разъяснениями о единстве цели, а не мнения: «Может, это мне одному нужно, остальные – понятливее».

Когда записной болтунишка Азаров попал в список кандидатов в сенаторы, я и этому находил объяснение: «Политическая тактика. Он нейтрализует саму возможность появления новой «Антанты», а угроза азаровского губернаторства в 2019-м – призрачна. Как гласит восточная мудрость, точнее – насретдиновская мудрость: или султан умрет, или ишак сдохнет…»

И казалось, нет причины, чтобы я 14 сентября усомнился и не проголосовал за Николая Ивановича.

И тут – Сережа Лейбград. Точнее то, что я не могу дозвониться больше суток. А если ещё точнее, что по адресу «Засекин.ру» – надпись: «Сайт временно не доступен».

Политический сайт не доступен в период активизации политической деятельности?

Даже если Сережа со всеми своими четырьмя сотрудниками отправились в командировку или во внезапный отпуск – какое это отношение имеет к неработающему сайту? Тем более, что во вторник я должен сдавать колонку, а в среду – запись очередных «Богатырей».

Может они денег провайдеру не заплатили? Но тогда на экране возникает совсем иная надпись.

Может быть, это публичный акт самосожжения последнего, почти самого последнего свободного от политической цензуры самарского СМИ?

Вот в последнем вопросе и содержится ответ: какой-то там Винтиков/Шпунтиков решил «подстраховаться» и «создал условия» для приостановки деятельности «Засекина» до 14 сентября.

Так я и дополз до ключевого вопроса: кто этот винтиков-шпунтиков? Ясно, что это не губернатор, потому что вряд ли можно ему, закаленному в футбольных и политических баталиях игроку подставить подножку болезненнее, чем эта.

На выжженной в постсоветские годы кадровой поляне у Меркушкина нет достойных соперников. Не 40-летние же выходцы из «вертикали» с бесцветными глазами и отсутствием какого-либо представление о порядочности? Он выиграет без вариантов. И выиграет в первом туре.

Только теперь я знаю, что не только Николай Иванович сохранит кресло, но и эти его «помощники», то прописывающие в его речи фантазии про 150 регионов, то путающие Анапу с Алупкой/Алуштой/Сакским районом, то теперь создающие ему образ душителя свободы слова.

И я начал сомневаться: кто лучше – деловой и симпатичный мне губернатор, но со свитой тех, кто «из большинства» (см. рязановский «Гараж»), или молодой, неопытный, но способный вымести из коридоров «Белого дома» таких помощников.

***

Да Серега резок. Не груб, не хамоват – резок. Но это особенности жанра, в котором он работает. Три года, которые (с перерывами) существуют «Три Богатыря», я его последовательный оппонент. И потому кому, как не мне следовало написать эту реплику.

То, что происходит с «Засекиным» – не трагедия. Всё еще можно изменить: отозвать из отпуска, вернуть из командировки, объяснить, что я английский шпион и провокатор, но вернуть «Засекина» и Лейбграда в медийное пространство сейчас. Именно сейчас.

Вернуть. Только вернуть. Мне не интересны оргвыводы по Винтикову / Шпунтикову.


Так рушатся репутации

Хочу проинформировать своих подписчиков и «фрэндов» из FaceBook`а, ВКонтакте и Одноклассников, что с понедельника, 8 апреля, я приостанавливаю всякое своё сотрудничество с радиостанцией «Эхо Москвы в Самаре».

Текстовые версии программ «Свежестей самарской культуры», «Каким ты был… Этот день в истории» и «Горчичник» будут в прежнем режиме выкладываться в моем блоге в «Живом Журнале». Программа «Трудный понедельник с Виктором Долонько» и «Три Богатыря» временно выходить в эфир не будут.

Поскольку концепции программ, их формат и названия придумал я, но, естественно, и не собирался заботиться об их регистрации, остается только надеяться, что радиостанция не будет предпринимать самостоятельных попыток их возобновления.

Причина такого моего решения проста – мне, в шутливой, прямо-таки дружеской форме, было объявлено (дословно): «Нам кажется, что в своей борьбе с Азаровым, ты используешь радиостанцию «втемную», решая свои личные или какие-иные задачи».

Честно говоря, для меня такая реакция редакторов и владельцев СМИ, не в новинки. С год назад после выхода в журнале «Город» публикации «Крысы в городе» (текст можно посмотреть по адресу: http://dolonyko.livejournal.com/169377.html), его главный редактор – уже после принятия и постановки в номер следующего материла – уведомил, что издатели прекращают со мной отношения, так как не хотят ссориться с мэрией.

Видимо, «крысы» себя узнали.

Напомню, что это было до начала пресловутого конфликта между областью и городом в его сегодняшних масштабах и форматах. Напомню также, что мой первый материал о нашем «неумешке» и «болтунишке» мэре вышел в свет 15 февраля 2011 года (текст можно посмотреть по адресу: http://dolonyko.livejournal.com/2011/02/15/). Я как честный человек напечатал его спустя полгода после инаугурации Азарова.

Напоминаю я это для тех, кто увлекся параноидальной мыслью о том, что я выполняю чей-то заказ (в некоторых интерпретациях – губернатора). Кто этот заказ мне давал два с лишним года назад? И кто был для нас Меркушкин в это время? Я не имел возможности изменить своего мнения о Дмитрии Игоревиче со времен его беспардонно лживой избирательной кампании. Я о нем так думаю. Искренне и совершенно бесплатно.

Но Б-г с ними, с теми, кому удобнее верить. Из всей этой истории можно вынести две морали.

Первая – вновь вынужден напоминать – связана с «точными» сведениями о том, что меркушкинская команда будет «свинчивать» неугодных журналистов «на раз-два». Сведения эти появились в первые же дни работы нового губернатора.

Так кто фельдфебель получается – он или «душка»-Азаров и его присные? Кому было выгодно раздувать огонь

Вторая мораль – горше. Под давлением – ни чего иного я не могу допустить – от своих принципов отступила самая демократичная радиостанция всей Российской Федерации, самарская её часть, по крайней мере. Я допускаю, что редактора запугали грядущими исками, по которым она вместе со мной пойдет ответчиком. Допускаю и то, что поманили возможностью договора об информационном сотрудничестве с мэрией, коего никогда не было и быть, естественно, не могло.

Радиостанция и её редактор сделали для меня многое – когда ни один редактор не смел протянуть мне руку в условиях моей одиночной войны с «бесчеловечным» режимом «Артякова-Скрыльника», они эту руку протянули. Но и я три года расплачивался с ними беспорочной рейтинговой работой. Не получая за эту работу не единой копейки. Однажды, когда есть было совсем нечего, в начале 2012 года ребята с радиостанции сложились и добровольно отдали мне свою премию за год. Со словами: «Вы её заработали». Это дорого стоит. А с оскорблением, которое я получил – Б-г ей судья.

Власть честна перед студентами: она нуждается только в лакеях

Виктор Долонько, журналист: Власть честна перед студентами: она нуждается только в лакеях

А волин от культуры заявит, что театрам хватит своевольничать, а пора играть пьесы, которые им назначат те, кому их и положено назначать. Иначе: вот — Бог, а вот — порог...


«Все негодяи, к сожалению, общительны»*

Как всё-таки Власть нуждается в дураках, циниках и «павлинах»! Как они удобны и как к месту – при любой запутанной ситуации. Выпустишь такого на публику, ляпнет он чего-нибудь, Власть одернет, «поставит его на место», строго укажет и будет выглядеть в глазах электората не такой уж нелепой, неприглядной и бесчеловечной.

Этот фокус с дураками Власть демонстрирует довольно часто, но всякое следующее поколение начисто забывает опыт предыдущих, и рада обманываться вновь и вновь. Да что там поколения, год-другой – и новый дурак, краше старого.

Вот очередной – заместитель федерального министра связи Алексей Волин, сделавший на прошлой неделе целый веник разнообразных публичных заявлений, смысл которых сводится к одному: будущих журналистов со студенческой скамьи следует готовить к тому, что они «пойдут работать на дядю, и дядя будет говорить им, что писать и как писать, а что не писать о тех или иных вещах, и дядя имеет на это право, потому что он им платит». И так будет до века, потому что реальная жизнь такова, и обществу вообще не нужны никакие журналисты, а только «подставки под диктофон».

Наиболее безбашенными, в этом смысле, были: выступление чиновника на конференции «Журналистика в 2012 году: социальная миссия и профессия», проходившей на факультете журналистики МГУ, и интервью газете «Известия», данном на следующий день после события.

Если бы то, что сказал чиновник, в порядке дискуссии произнес университетский преподаватель, проблема могла быть сведена к установлению дозы и марки препарата, которым тот обкурился перед тем, как открыть рот. Потому, как беспринципность и угодливость всегда считались самыми страшными пороками, и с ними на протяжении всех лет учебы велась борьба – путем вытравления «по капле раба» и формирования гражданской ответственности, принципиальности у будущего журналиста.

Оказывается государству всего этого не нужно. Волинские призывы «быть честными перед студентами» в том смысле, что следует выкинуть всю эту романтическую бредятину о чести, совести, призвании, и начать относиться к печатному слову как форме бизнеса, вполне тянут на формулировку государственных принципов в сфере СМИ. Таков уж ранг чиновника.

Власть, конечно, потянет ещё день-два, затем Пучков заявит, что это частное мнение персонажа, его шеф недвусмысленно заявит о «чистых руках и пламенном сердце» и поручит «младшенькому» выгнать «стратега»-«правдорубца» поганой метлой из кресла. Для этого потребуется митинг «эмгэушной» журналистской братии и возмущение православно-«молодогвардейской» общественности.

В сухом остатке: боярин – теперь и не боярин вовсе, а смерд поганый, а царь – умен и справедлив.

Ерунда состоит в том, что не возмутиться всей этой дряни невозможно, а возмутиться – подыграть мастерам «ручного управления».

Но лучше, всё-таки не промолчать, а возмутиться. Несмотря на то, что пройдет совсем немного времени и такой вот волин из министерства, например, образования заявит, что учителя истории должны меньше книжки читать, а по конкретным историческим эпизодам тщательнее прислушиваться к мнению, высказанному руководящей в данный момент партией. Иначе пусть прекращают сетовать на низкие зарплаты. А волин от культуры заявит, что театрам хватит своевольничать, а пора играть пьесы, которые им назначат те, кому их и положено назначать. Иначе: вот – Бог, а вот – порог.

Потому что волиным удобнее иметь дело с лакеями и мразью в качестве подданных и помощников. Они им понятны и социально близки. А память человеческая в отличие от жадности – конечна.

* За заголовок спасибо Артуру Шопенгауэру

Текстовая версия радиопрограммы «Горчичник от Виктора Долонько» на «Эхе Москвы в Самаре» от 14 февраля 2013 года.


Личность в журналистике

Прямой эфир на радио "Маяк-Самара" в компании Ирины Лукьяновой, главного редактора "АиФ в Самаре", Романа Лямшина, заместителя директора ГТРК «Самара» - начальника службы информационных программ телевидения, и Анфисы Нагумановой, редактора радиопрограмм "Маяк-Самара".