Tags: Религия

Отложенная инициация

Леонид НЕМЦЕВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Перемены к лучшему могут проявляться уже в том, что человек обращается к древнему опыту как к новому сообщению. Мы ничего не осознаем, если не можем это пережить. Одно из важнейших понятий человеческой культуры – инициация: знакомое абстрактное понятие, которое трудно раскрывается в непосредственном опыте. И чаще всего через необъяснимые страдания.

Год пандемии привел в действие некоторые почти забытые механизмы мифологического сознания, связанные с переходным или пограничным состоянием. Это не значит, что люди получили опыт, сравнимый с религиозным откровением, или пришли к пониманию смерти. Но болезнь сделала нас чуть более значимыми, чем мы до этого были. Переболевший ковидом начинает отдаленно напоминать человека, получившего новый статус в обществе. Статус еще никак не закрепленный, малозначимый, но это статус, несущий уважение к больным и приносящий радость выжившим.

[Spoiler (click to open)]
Инициация – это комплексное название древних ритуалов, помогающих проходить подобные испытания. Это собрание отборных советов, как подготовиться к новому статусу, как перейти границу, как войти в новую жизнь. Подобный опыт становится незаменимым только внезапно – вдруг. Конечно, в случае с ковидом он всё еще напоминает неорганизованное коллективное творчество, но все его сообщения важны, многие – практически применимы и совершенно необходимы.
Мы вот-вот вспомним, как нам важны ритуалы. Мы даже, может быть, забудем, что понятие «ритуал» было узурпировано похоронным бизнесом без всяких на то оснований. Ведь «ритуальные услуги» должны включать в себя и проведение свадеб, и родовспоможение, и обучение этикету и многое другое. А вот самого главного в «ритуальных услугах» так и не возникло – подготовки к восприятию смерти, ответа на вопрос, что ожидает после нее. И этот вопрос совсем не досужий, много всего может открыться в одном только этом вопросе…
***
Смерть – один из главных синонимов инициации. Мы всю жизнь готовимся к ней, совершая переходы, которые не всегда можем правильно осмыслить. И следует хотя бы сейчас отказаться от отстраненной и скептичной любознательности при погружении в опыт древнего сознания. Мы и так его вспомним, когда поймем, что это наш непосредственный опыт, который никогда и никуда не девался, просто мы учились по-разному от него отвлекаться, то загромождая абстракциями, то успокаиваясь плоскими объяснениями. Вся человеческая культура – это всего лишь попытка объяснить то, что с нами само по себе постоянно происходит.
Ритуал и должен выглядеть как определенная инсценировка, в которой необходимо соблюсти все действия, – как идеальный кулинарный рецепт работает, только если следовать ему без отклонений, подавляя страсть к экспериментам.
Одна из манер поведения, открывшихся за последний год, – это агрессивное пренебрежение к требованиям безопасности. Все мы видели мужчин и женщин, как правило, от тридцати до шестидесяти, которые готовы были поднять бунт в супермаркете или в автобусе только потому, что их просили надеть маску или соблюдать дистанцию. Постепенно таких бунтарей становится меньше. Надеюсь, они просто устают сопротивляться или прошли инициацию, которая сделала их осторожнее. И дело не в том, что маски или дистанции от чего-то спасают. Суть – в самой энергии бунта.
Великовозрастный бунтарь – это вечный ребенок, который задержался в развитии, он застрял в зачарованном лесу, на опасной развилке своего сознания, потому что не довел какую-то инициацию до конца. Прежде всего, он остается эгоистом, думающим, что забота о себе – единственно достойный способ существования. Ему нечему учиться, но и нечему научить. Для развития личности сначала требуется готовность к маленькому самопожертвованию, выход за свои пределы. Ребенку трудно проходить инициацию, он полон собой и думает, что постиг уже всё, что ему было необходимо. Но новое сознание обязательно подрастет и разорвет свое прежнее лоно. Боль неизбежна.
Мы живем не в эпоху революционного романтизма, а в эпоху отложенной инициации, потому что утратили знание, как она должна проходить. Блуждающая душа не склонна принимать помощь, упускает подсказки и прямые указания и, конечно, как положено воину, опасается, что за всякой просьбой или советом стоит ущемление достоинства подростковой души. Легко ущемить только то, чем ты плохо владеешь.
Препубертат, готовящийся к воинской инициации, назывался у славян «отроком», то есть тем, кто «отрезан от речи» (отречен), не потому что ему было показано полное молчание (хотя обет молчания имел место при непосредственном обряде), а потому что его слово не имело никакого веса. Отрок обычно кричит, грубит и ругается, как тот, кому нечего сказать, чье слово неавторитетно.
Взрослый человек ничего не говорит зря, речь отрока многословна и чаще всего апеллирует к собственному мнению. Если правила инициации невнятны, то абитуриент (инициируемый) может полагать, что уже прошел ее, он старается всем рассказать об этом, старается добиться права голоса, которое позволит утвердить прохождение инициации. Если надо – силой. Поэтому в нашем мире так много мнений, мы можем бесконечно долго говорить, что думаем об инициации, тогда как при её прохождении полученное знание будет очевидно, однозначно и обескураживающе просто.
У Пушкина это описано так: «Что я, где я? Стою, как путник, молнией постигнутый в пустыне» («Желание славы»). Инициация часто представлена в виде молнии, в виде откровения, пронзительного опыта. До столкновения с этой ясностью человек не знает, как она выглядит, но может представлять ее в бесчисленных фантазиях (так выглядят те «бесконечные возможности», которые живут только в воображении подростков, тогда как на деле мы часто выбираем всего лишь из двух, реже трех вариантов). При получении такой опыт довольно быстро становится обыденным, не заслуживающим долгого разговора. Лучшие рассказчики – хвастливые и задиристые мальчишки с горящими глазами, они успевают найти слова до того, как пережитый момент потонет в монотонном обыкновении.
***
Ритуал – это правила, превращенные в действия. Спорить с правилами – как раз удел отроков, им кажется, что правила ограничивают их, лишают свободы и калечат их неповторимую индивидуальность, тогда как они помогают этой индивидуальности оформиться. Но слишком рьяно на правилах настаивают мошенники, кто использует их на свой лад и в своих интересах. Поэтому проще всего тому, кому правила полностью понятны.
Современный человек не может обойтись без осознания своего статуса, без самоуважения, обеспеченного неким неразменным духовным капиталом. Но теперь статус с человека содрать легче, чем погоны, поэтому в соцсетях так много возни, которую можно назвать антиинициацией, переходом в обратную сторону (отрокам в культуре до сих пор интересно анормальное и антиэстетичное). В соцсетях человека представляет его цифровая (по большей части эпистолярная) маска, поэтому с ней слишком легко разобраться, вольно соблюдая правила общения, только выглядящие реальными. Но и в автобусе, и в очереди, и в поликлинике мы являемся под некоторой почти безличной маской. Она может быть узнана или принята, а может быть разоблачена или оставлена без внимания. Маска никогда не получит того уважения, которую получает подлинная личность.
В мире, где экономика твердо опирается на «черные» и «серые» зарплаты, где выбор формален, где на общее обозрение выставляются совсем не те правила, по которым проходят большие игры, мы теряем представление о подлинной инициации. Уважение и авторитетность подменены мальчишеской «крутостью» под гладкой маской взрослого, скрывающей дряблую маску достатка.
Ни к чему хорошему это привести не может, потому что входящий в реку уже намок, а выйдя на тот же берег, он ценой слишком больших душевных усилий вынужден делать вид, что перешел реку вброд. Получается, что фрустрация неизбежна, ведь подсознание никогда не обманывается. Где-то под всем ворохом масок сидит напуганный, затравленный, сиротливый отрок, который всю жизнь подменял подлинную инициацию галстуком пионера, значком комсомольца, партийной книжкой, а сам был вынужден пользоваться шпаргалками, соревноваться, подсиживать, строить интриги, воровать и так далее. Или признал свое разочарование в существующих правилах, что будет честнее. Честному человеку приходится разбирать завалы ложной истории и ложных правил, чтобы добраться до кристальных истоков и зачерпнуть горсть, способную напоить его настоящую личность.
***
Подлинная инициация всё равно настигает нас, поскольку связана с возрастом больше, чем с выслугой лет. Первый такой опыт – это опыт рождения, который подсознание не может не запечатлеть, потому что работает в режиме максимальной включенности. Но потом наступает усталость, в том числе и усталость памяти. Дети долго строят «домики», прячутся в нафталиновых шкафах и убаюкиваются всем, что напоминает вкус и тепло материнской утробы. Вкус околоплодных вод очень похож на сыр с плесенью или горчащий марципан. Но родовая инициация требует объяснений, а всё, что может понять ребенок, – что он не очень хотел менять свое райское состояние на мир, полный фальшивых учителей и невнятных требований.
Школа давно уже стала большой формальностью, хотя многим из нас приходится жить только теми знаниями, которые были получены в школе, не подвергнув их проверке и отстаивая их как свое собственное мнение. Тут, конечно, сильно помогает «Википедия», из которой тоже что-то можно узнать.
Брак – сильнейшая форма инициации, которая должна быть доведена до полностью осознанного ритуала, подобного катехизации перед крещением (прообраза всякого подлинного экзамена и всякого подлинного учения). Но брак давно превращен в мягкую вуаль, наброшенную на инстинкты. Единственная нормальная форма брака – форма, максимально далекая от войны: войны полов, амбиций и мнений.
И вот что встречает нас в качестве инициации. Инициации, к которой мы так и не подготовились, в которой не нашли помощников и о которой собирались прочно забыть. Это так называемый кризис среднего возраста, а за ним кризис старости. Носителей этого опыта никто не слушал внимательно, потому что они заведомо были лишены авторитета. Романтизм (или, если угодно, метамодернизм, постампир и так далее) – революция невротичных подростков, которые отвоевали себе право говорить всё, что им вздумается, и не слушать то, что им говорят взрослые.
В 40 лет человеку приходится пересдавать все экзамены, которые он прошел хитростью, потому что экзаменатор – его собственное подсознание. В 60 человеку придется стать мудрецом, то есть начать понимать мировое устройство в его неиллюзорной схематичности. И тут скажется общая подготовка: насколько речь обрела весомость, насколько она справится с открывшейся мудростью, удастся ли ей кого-то заинтересовать, ведь кругом одни только подростки, демонстративно затыкающие уши или оглушенные TikTok’ом.
Нельзя заранее получить рецепт от того, что не воспринимается как болезнь. С пандемией человек справится, путем проб и ошибок мы освоим вакцины и новые лекарства. Но инициация не может быть восстановлена с такой же легкостью. Дело не в инициации, ведь она только выполняет роль таможни, слегка запугивающей путника на границе. Нам нужно вернуться к образу авторитетного, мудрого взрослого, который не имитирует знание, для которого морщины и седина будут знаком достоинства, а не «отречения» от лучших лет жизни. Нам как воздух необходим подлинный человек, каким он может стать только в процессе настоящего воспитания, безусловной осведомленности, «благородный муж» Сократа или Конфуция, который будет выглядеть взрослым без всяких масок, натянутых на лице или встроенных в него. Он будет вести себя как взрослый и говорить, как он. И хотя «отрок» еще не способен услышать и понять речь взрослого, он должен начать слушать.
***
Может быть, в мир пришла именно такая форма подлинности, которая вернет тоску по настоящему лицу? Может быть, мы проникнемся отвращением к маскам настолько, что, сняв застиранную марлю, перестанем носить даже косметические и метафизические маски?
Так и получается, что пока человеческое лицо наиболее реалистично в этой коротенькой парандже, которая, как шторка, поднимается с подбородка при проходе мимо более-менее официального лица, способного произнести заученное наставление. Паранджа слегка оттопыривает уши и сильно веселит глаза, когда на телефоне таксиста появляется вопрос: «Был ли пассажир в маске?»

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)

Толстой и Церковь: на пути к примирению?

К 120-летию «отлучения» Толстого

Геннадий КАРПЕНКО *

Прости им грех их. А если нет, То изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал.
Из ходатайственной молитвы Моисея

У евреев в юбилей прощали долги, а у нас в юбилей налагают подать... Дар прощать выше дара исправлять наказанием.
Святитель Филарет (Дроздов)

Отношения Льва Николаевича Толстого с Церковью являют удивительный пример практического претворения в жизнь религиозно-философского учения писателя о «непротивлении злу насилием». Личностный опыт бесценен: писателю пришлось практически в одиночку и в смирении противостоять мощной религиозной организации в лице Русской Православной Церкви.
Поводом для осуждений Толстого со стороны Церкви послужили его взгляды и публичные высказывания: писатель не признавал личностного воплощения Христа как богочеловека, отвергал таинства и не исполнял религиозных обрядов. Но, как пишет Толстой, «Единого Бога – начало всего – не только не отвергаю, но ничего не признаю действительно существующим, кроме Бога, и весь смысл жизни вижу только в исполнении воли Бога, выраженной в христианском учении».
Последней каплей, «переполнившей чашу терпения Православной Церкви», как замечает богословский писатель И. Андреев, стала публикация в 1899 году романа Толстого «Воскресение», содержавшего «кощунственные главы» об обрядовой стороне Евхаристии. Но в «Воскресении» Толстой критиковал Церковь в большей степени за то, что она освящает насилие по отношению к арестантам со стороны государства: «Это было величайшим кощунством и насмешкой над тем самым Христом, именем которого все это делалось».

[Spoiler (click to open)]
Реакция Церкви на честную и открытую духовную позицию Толстого была выражена в «Определении Святейшего Синода от 20–22 февраля 1901 г. с посланием верным чадам Православной Греко-российской Церкви о графе Льве Толстом»: «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею».
Наверное, более абсурдной и ужасной ситуации, чем та, в которой оказался Толстой (а вместе с ним и мы), выразив свое понимание Церкви, Православия, Христа и испытав и испытывая до сих пор непримиримое отношение Церкви, невозможно себе представить.
Официального отлучения Толстого от Церкви не было, так как не провозглашалось с амвона ритуально необходимого в таких случаях «торжественного проклятия». Хотя Толстому от такого неотлучения было не легче, потому что он, хотя и получал слова поддержки, испытал озлобление послушного большинства жителей России. Церковное определение породило народную ненависть и шквал угроз. «Теперь ты предан анафеме и пойдешь по смерти в вечное мучение и издохнешь как собака»; «Если правительство не уберет тебя, – мы сами заставим тебя замолчать»; «Вот дьявол в образе человека», – такие слова постоянно звучали в адрес писателя.
Конечно, можно объяснить озлобление народа: оно подогревалось авторитетом Церкви. Но труднее понять гневные слова одного из влиятельнейших священников того времени Иоанна Кронштадтского. В своих предсмертных дневниках Иоанн Кронштадтский, не стесняясь в выражениях, призывает Бога убить Толстого, желает его с петлей на шее опустить в пучину морскую: «Господи, убери с Земли этот труп зловонный, не дай ему дожить до праздника Рождества Пресвятой Богородицы». Так Иоанн Кронштадтский поздравляет больного, передвигающегося в коляске Толстого с его 80-летием.
Толстой, испытав на себе гнев и злобу окружающих, зная об отношении к нему Иоанна Кронштадтского, ни разу дурного слова о нем не сказал: однажды только назвал его иронично «добрый старичок». Исторический итог отношений Толстого и Иоанна Кронштадского известен: озлобившийся на писателя священник причислен к лику святых, а над незлобивым Толстым до сих пор находится нимб торжествующего церковного проклятия.
Нужно сказать, что Толстой в своих взглядах (по выраженному в них настроению) не был одинок. Зарождение подобных настроений философ-пантеист И. Лапшин назвал «вселенским пантеистическим чувством», которое «оказывается в существенных чертах тождественным у людей, принадлежавших самым разнообразным религиозным и метафизическим направлениям». «Вселенское чувство» трансформировало новозаветную привязанность человека к Богу и усиливало творческие способности Духа, животворящую силу природы и космоса.
Однако только Толстой испытал вмешательство Синода в свою религиозную жизнь и заслужил «Определения...», другие же, выражавшие схожие или более радикальные религиозные взгляды, такого осуждающего внимания не удостоились и, если следовать догматической логике, «упокоились в Боге», по крайней мере, не лишились молитвенного упования.
Действие Церкви оказалось избирательным. Почему, например, такого же «Определения...» не заслужил Л. Андреев за своего «Иуду Искариота» или А. Куприн за рассказ «Анафема», в котором отец Олимпий славит «болярина Льва» как «воистину Христа соратника и слугу»?
Почему «Определение...» обошло И. Бунина, утверждавшего в творчестве пантеистического бога? Писатель присваивал «своему богу» имена: Дух, Душа, Разум, Дыхание, Атман, Всеединое, Бездна-Праматерь. Сущность от этого не изменится: «А называйте, как хотите – Роману, Вишну, Фта… Дух жизни, одним словом».
Почему А. Блок остался без осуждающего внимания Церкви за художественную типизацию «попа»: «Помнишь, как бывало Брюхом шел вперед, И крестом сияло Брюхо на народ?»
Обвинения и приговоры, звучащие в адрес Толстого, односторонни и несут полуправду. Замалчиваются сопутствующие обстоятельства и не обращается внимания на то, что спор Толстого с исторической Церковью связан с желанием писателя указать на излишнее выпячивание обрядовой стороны веры, а не ее духовной чистоты. Толстой же как «человек больной грешной совести» (В. Ильин) стремился к чистоте христианской жизни.
Все попытки родственников Толстого, современных православных литературоведов вернуться к вопросу о «примирении» Толстого с Церковью – безрезультатны. Известно, что в конце февраля 2001 г. праправнук Владимир Ильич Толстой, тогда управляющий музеем-усадьбой писателя в Ясной Поляне, а ныне советник Президента России по культуре, направил письмо Патриарху Московскому и всея Руси Алексию II с просьбой пересмотреть синодальное определение. Известны и слова почившего в Бозе Патриарха: «Не можем мы сейчас пересматривать, потому что все-таки пересматривать можно, если человек изменяет свою позицию».
В марте 2009-го В. И. Толстой, оценивая общественное значение синодального акта, с горечью сказал: «Я изучал документы, читал газеты того времени, знакомился с материалами общественных дискуссий вокруг отлучения. И у меня возникло ощущение, что этот акт дал сигнал к тотальному расколу российского общества. Раскололись и царствующая семья, и высшая аристократия, и поместное дворянство, и интеллигенция, и разночинские слои, и простой люд. Трещина прошла по телу всего русского, российского народа».
Мне самому приходилось дважды поднимать данный вопрос – на Самарской епархиальной конференции «Русский язык как духовный и культурный собиратель нации» и на III Международном симпозиуме «Русская словесность в мировом культурном контексте». На симпозиуме во время круглого стола «Л. Н. Толстой: к столетию ухода» после моего предложения обратиться к Патриарху Кириллу с просьбой вновь переосмыслить проблему «отлучения» и «примирения» Толстого у меня состоялся характерный письменный диалог с игуменом Вениамином (Новиком). От о. Вениамина я получил записку: «Толстой много раз публично отрицал Троичность Бога – основной христианский догмат. Не покаялся. Поэтому он отлучил себя навсегда. Обращаться в Св. Синод бессмысленно. Нужно уважать свободу совести (Толстого в данном случае)». Свой ответ я выразил в словах: «Навсегда» в мире Христа не бывает. Вопрос о «примирении» – это вопрос не логики, а любви». В очередной записке о. Вениамин богословски убеждал меня в обоснованности «отлучения» Толстого.
Здесь уместно вспомнить духовные мысли святителя Филарета (Дроздова), Митрополита Московского и Коломенского. Святитель пишет об одной крестьянке, «совращенной в раскол» и не желающей «оставить раскола»: «Как изъяснить сие? Упорством ее? Пусть так. Но не надобно ли к изъяснению сего присовокупить еще причину: что в нас, служителях истинной веры, мало духовной силы, а может быть, и духовного разума. Смиримся с нашей школьной ученостью, которая не имеет столько силы, сколько наше невежество, может быть, умилосердится Бог, смиренным дающий благодать».
«Не судить неслышащего» – эту нагорную мысль утверждал и А. Хомяков, писавший: «Церковь над неслышащими ее призывы не произносит приговора».
Сейчас есть все методологические и источниковедческие возможности (а богословские были всегда), чтобы рассмотреть вопрос о «примирении» Церкви с Толстым не в рамках поучительно-христианской схоластики, а широко – в жизненном поле, в котором пребывал Толстой (с учетом мировоззренческого кризиса, семейной трагедии, последнего пути писателя и многого того, что открывала эпоха взгляду Толстого), и в свете отношения Христа к Петру, к Фоме и другим «отрекающимся» и «неверующим».
Толстой столкнулся с исторической Церковью. Он увидел, что она, подыгрывая государству, потерпела моральное поражение. Как тонко заметил В. Ильин, Толстой усмотрел в эмпирической и исторической Церкви «ересь в поступках» и пустоту в словах: церковное слово стало риторическим, превратилось в «бесплодную смоковницу», перестало приносить плоды любви. Толстой, как некогда богомилы XXII веков, заключает, что по своей социальной природе государственные и религиозные учреждения образуют собой господство злых сил: в каждом – от маленького чиновника до главы государства – реально или потенциально таится зло; хищническое насилие властей, как правило, бездарных и тупых, отличающихся от обыкновенных злодеев лишь своей привилегированностью, объемом и широтой технических возможностей, ничем не лучше, а хуже других частных форм злодейства. В «Воскресении» Толстой о чиновниках, о государственных служащих пишет, что они «страшнее разбойников».
Но борьба со злом путем насилия, утверждает Толстой, является таким же злом (ведет к разрушению антропологической природы человека). Исходя из этого и беря за основу Евангелие, писатель считает, что любовь должна заменить право, законы должны быть заменены заповедями. Только такая смена духовной парадигмы позволяет человеку быть подобным, восстановить в себе образ Божий.
Парадокс христианской любви. Любви Софьи Андреевны хватило, чтобы простить и бегство мужа, и его жестокое упрямство, как хватило любви Александре Львовне, находившейся в ссоре с матерью из-за отца, простить ее: «Мне досталось великое счастье ухаживать за отцом в течение его последней болезни и закрыть ему глаза. И мне довелось еще полностью помириться с матерью, за которой я ухаживала до конца ее жизни». А любви Церкви почему-то не хватает сделать жест примирения. Ведь из трех дарований – веры, надежды, любви, о которых пишет апостол Павел, – «любовь из них больше».
Думается, уход и смерть Толстого стали испытанием не только для семьи, но и для Русской Православной Церкви. Но если любви близких хватило, чтобы простить, принять и упокоить, то неужели Церкви не хватит любви, чтобы снять хотя бы одно заключение из «Определения Св. Синода», а именно: «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею»?
Данное заключение обнажает в деле вразумления Толстого проявленное на тот момент нетерпение и «педагогическую» слабость Церкви. «Терпение Церкви истощилось», – пишет И. Андреев (нет необходимости говорить в связи с этим о сущности Церкви, о том, что «любовь долготерпит, милосердствует»). Педагогическая ошибка исторической Церкви понятна всякому опытному учителю: если бы учитель действовал таким же образом, то его класс был бы пустым, без учеников.
Все остальное, содержащееся в «Определении...», очевидно и необходимо: в нем разъясняется особенность взглядов Толстого и – главное – содержится молитвенное слово пастырей, которое и должно возобладать в сознании тех, кто причастен к «отлучению» Толстого от Церкви: «Молимся, милосердный Господи, не хотяй смерти грешных, услыши и помилуй и обрати его ко святой Твоей Церкви».
Будем надеяться, что вопрос о примирении Церкви с Толстым, хотя и остается нерешенным, окончательно не закрыт. Личностный духовный опыт писателя, не противившегося злу насилием, оставляет надежду на примирение. До света радости один шаг – один поступок любви. Необходимо исключить из «Определения Святейшего Синода…» одну фразу: «Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит своего общения с нею».
Младшая дочь Толстого Александра Львовна записала в дневнике: «Как-то он сказал: «Бог все устроит», – очевидно, отвечая на какие-то свои мысли. 20 ноября в 4 часа утра Льва Николаевича не стало».

* Литературовед, доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 19 ноября 2020 года, № 22 (195)

Бог как идея

Григорий ДРОБИНИН *

Апостол Павел и апостол Фома

Апостолов было 12. Среди них было 3 Иуды и ни одного Павла. Однако наряду с 4 каноническими Евангелиями, в которых Павел ни разу не упоминается, поскольку не участвует ни в одном событии, священными христианскими текстами признаются аж 14 его текстов. Согласно каноническим «Деяниям апостолов», написанным Лукой, наемным юристом Павла, Павел принадлежал к числу преследователей христиан. Этот факт добавляет «откровенности» его последующему идеологическому «преображению». Но внимательный журналист легко различит в переменах Павла глубоко продуманную политическую стратегию, а в самом апостоле – опытного бойца идеологического фронта. Самое идейно близкое Павлу Евангелие написано тем же дотошным законником Лукой, который на близость к Иисусу не претендовал вовсе, а вот Евангелия от других 10 апостолов, хотя ряд из них точно существовал, статус канонических не приобрели. Например, Евангелие от Фомы. Новый завет – главный текст любой современной конфессии христианской – в остальной своей части состоит из высказываний Павла, знакомство которого с Иисусом Христом подтверждается лишь словами самого Павла о космическом прозрении во время рандеву со Святым Духом. А тот же апостол Фома с момента призыва до вознесения был с Иисусом, тайно праздновал роковой Пейсах, проверял пальцами язвы на теле свежевоскресшего Христа, звался Иудой и носил двусмысленное прозвище Близнец (так «фома» переводится с арамейского).

[Spoiler (click to open)]

Спорили друг с другом, что такое тюрьма

Павел и вслед за ним ортодоксальное христианство считали, что тюрьмой для человечества были его грехи, а Иисус, плод смертной матери и Святого Духа, пришел, чтобы страдать за них и показать им возможность из этой тюрьмы выбраться.
Фома и впоследствии гностики считали, что спасать нужно не мир, но спасать нужно от мира. Материальный мир – это ошибка, дурная материя, и, чтобы сказать об этом, Надмирный Дух, Предвечный Бог, выбрал Иисуса, сына Иосифова из рода Давидова, сошел в него, как в сосуд, и помазал, сделав Христом (Христос в переводе с греческого – «помазанник»). Распятие же Иисуса – наглядная демонстрация безнадежности всего плотского и величия всего духовного. Иисус не воскресал – просто Надмирный Дух покинул временное обиталище.
Если придерживаться идей Павла, то без проблем выстраивается великолепный фундамент для небоскреба церковной бюрократии, для создания огромной интернациональной корпорации, в которой официальным плотским представителем Бога на земле является священнослужитель.
Если придерживаться Фомы, то вам с большой долей вероятности уготована участь внимательного ученого, самокритичного поэта и иного рода интеллигента, ищущего божественное начало в людях.
И всё было бы неплохо между Павлом и Фомой, ведь идея самостоятельного озарения и прихода к Богу была близка гностикам, однако к концу II в. н. э. гностическое христианство получило официальный статус паршивой ереси, а павловские идеи воскресения во плоти, страданий, понесенных Иисусом за весь грешный мир, стали официальным ортодоксальным толкованием новозаветных текстов.

Один был снаружи, другой – внутри

О чем учили гностики? О том, что вещный мир сотворен не настоящим Творцом, а глупым Демиургом, который не знал, что он не творец. Когда этот Демиург попытался вдохнуть в глиняного Адама, сотворенного им, жизнь, это у Демиурга не получилось. На помощь пришел настоящий Творец, который вдохнул в человека часть своего духа. Этим он его оживил.
Единственная часть, которая есть в этом материальном мире от Царства Божия, – это человеческий дух, часть Бога-Творца. «Царство Божие внутри нас».
Эпоха романтизма, приведшая к расцвету национальных идеологий, опиралась на философию Шеллинга, согласно которой мир в начальном состоянии, в начале творения, был на пике своего творческого потенциала и мог воплотиться в тысячах разных возможностей. Книга Юлии Латыниной, обзор на которую вы читаете, называется «Христос с тысячью лиц» ** во многом по близким философам-романтикам причинам.
Первичный хаос искал воплощения и, найдя его, постепенно каменел, обрастая материей. Вряд ли бы романтическая философия могла найти хоть какой-то отклик в фундаментальной или даже квантовой физике. Но вот для объяснения чего шеллинговский механизм подходит идеально, так это для объяснения эволюционного пути идеологий. Христианство, коммунизм, всевозможные патриотизмы, политеизмы, ислам – все эти фейки, в которые верят люди, в начале своем имели огромное количество вариаций.
Случались события, влекущие за собой появления текста (прецедентного или нет) и мощный идеологический толчок. Чаша первичного идеологического бульона, из которой большинство ранних последователей черпали необходимые мыслительные конструкции, крайне напоминает тот самый первичный хаос, из которого волею Творца романтиков образуется материя. В итоге при изначально большом количестве вариантов самым устойчивым становится, как правило, тот вариант мира или идеологии, который подпитывает бюрократию, а другие его варианты оказываются периферийными и глубинными.

Победила дружба: их обоих распяли

На самом деле нет. Победил Павел, и ни о какой дружбе речи идти не могло. Большинство разновидностей раннего христианства, в том числе и гностическое, были истреблены католической церковью как ересь. И это последствия деятельности апостола Павла.
Вопросы, которые задает Латынина, – это уже не вопросы человека, пытающегося определиться, могут ли религиозные концепции иметь хоть какое-то отношение к действительности. Есть ли Бог, был ли его сыном Иисус, могли ли совершать чудеса апостолы или вообще кто-то? Эти вопросы на современном этапе развития европейской цивилизации обсуждать бессмысленно. Латынина задает сущностные вопросы: почему люди вообще верят, а в частности почему люди верят в Христа, а христианские концепции до сих пор пользуются большим спросом, причем у клиентов совершенно разных категорий. В чем заключался колоссальный культурный и идеологический потенциал умственных построений иудейских фанатиков начала нашей эры, причем настолько большой, что мир стал христианским почти на 1500 лет?

Слишком много любви

Ее действительно много. Она стандартный рычаг манипуляции отношением человека к той или иной идеологеме. Если сделать Иисуса проповедником добра и любви, а его главный посыл свести к постижению Бога в себе, то все кровавые разборки римлян и иудейских милленаристов погрязнут в ореоле иерофании. Если сказать, что церковь – это пристанище заблудших душ, где они могут обрести любовь хотя бы Бога, то безумная жестокость инквизиции, расправ над евреями, преследования старообрядцев, тотальное противостояние передовым научным открытиям покажутся просто туманными сказками. Любая идеология мимикрирует под изменяющиеся обстоятельства в попытке выжить и пройти естественный культурный отбор. Поэтому как бы об этом ни писали писатели, ни пели музыканты, в том числе самые тонкие, такие как Борис Гребенщиков, Бог не есть любовь, он вообще никакого отношения к любви не имеет. Бог – идея.
Насколько бы обаятельной и привлекательной или даже спасительной для метущегося разума ни была идея обретения гнозиса, сращения знания и веры, ей давно пора отвести место в регистре многочисленных фейков в истории человечества. Место, безусловно, почетное, с орденами за победу в естественном идеологическом отборе. Но Латынина резонно считает, что никакая идеология всё же не может быть оправдана, поскольку она ложь. Отделять веру от церкви, Христа от христианства, Иисуса от иудеев настолько же правомерно, насколько верно отделять физические свойства веществ от их воздействия на человеческий организм. Оправдание может иметь только наука и только до того момента, пока избегает влияния других идеологий и сама сторонится догматических заключений.
Ничего не верно само по себе, всё – в зависимости от обстоятельств.
Предыдущая книга Латыниной об Иисусе получила много критики, что, впрочем, свидетельствует о неподдельном интересе к ее высказываниям. Часть этой критики была абсолютно уместной, точной, поскольку была выполнена специалистами, но и это, безусловно, говорит о значительности высказывания Латыниной о христианстве, о журналистском чутье и точности в выборе темы.
Существует мнение, что журналистам нельзя браться за научные исследования, тем более лезть в библеистику, но это абсолютная неправда. Специалисты неизбежно живут внутри своей темы, журналисты – снаружи. Журналисты – мастера не столько исследований, сколько компиляции, интерпретации и подачи информации для широкой аудитории.
В этом смысле библеисту Латыниной в российском медиапространстве равных нет. Независимая журналистика – это главный путеводитель по тому миру, в котором в действительности живет человек, миру информации. Человек жил в нем всегда и только сейчас имеет право получить доступ ко всем сакральным данным, в этом состоит главное достижение европейской цивилизации. Любое объективное знание рождается только в кооперации, в возможности подвергать сомнению любые постулаты и получать ответ на свои сомнения.

* Литературовед, педагог, кандидат филологических наук.
** Латынина, Юлия. Христос с тысячью лиц. – М.: Эксмо, 2019. – 576 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 16 января 2020 года, № 1 (174)

Без пределов

Руководитель городского департамента культуры, туризма и молодежной политики Татьяна Шестопалова объявила, что у Театра оперы и балета пройдет рождественский молебен. Это я сошел с ума или?

Интересно, молиться на театрально-развлекательное учреждение будут или на памятник Куйбышеву? Ведь от театра даже крест перенесли.

Даже с учетом, что 85 лет назад на этом месте стоял храм….

Или храмов мало строится? Давайте ещё посреди моста через Самару устроим массовые службы. Там, напомню, старейший самарский храм стоял.

«Вот что крест животворящий делает…»

Приятель подарил мне книгу. Даже больше, чем книгу – учебник. «Общая биология для 10-11 классов общеобразовательных школ». Автор – С. Ю. Вертьянов. Под общей редакцией академика РАН Ю. П. Алтухова. Издательство Свято-Троицкой Сергиевой Лавры. 2012 год.

Подарил, не столько ужаснувшись пробелами в моем общебиологическом образовании, сколько по причине глубочайшего культурного шока, в который повергло его чтение сей книги.

Честно признаюсь, и я не смог оторваться. Вот, к примеру, раздел, где автор рассуждает о возрасте земли и законах эволюции:
«До середины ХIХ в. мир считался сотворенным за шесть дней около 7 500 лет назад в соответствии с текстом Библии. Но данные изотопного датирования показывают миллиардолетний возраст планеты. Такой расчет справедлив, только если Земля появилась сама по себе и не была сотворена Богом.
<...> Для согласования Писания и научных данных ученые предложили под шестью днями творения понимать длительные периоды с момента Большого взрыва. Было показано, что эволюционная последовательность появления жизни совпадает с порядком событий шести дней сотворения мира.
За минувшие годы многое изменилось в нашей стране. Стали доступными богооткровенные писания святых, ранее закрытые в СССР.

Наш знаменитый соотечественник святой Иоанн Кронштадский еще в начале ХХ в. предупреждал геологов об ошибочности эволюционных выводов: «А вы, геологи, <...> более верите мертвым буквам слоев земных, бездушной земле, чем вдохновенным словам великого пророка и боговидца Моисея».

Святитель Василий Великий: «Никакое время не повреждает и не истребляет свойств животных. Напротив того, природа их, как недавно созданная, протекает вместе со временем».

Святитель Григорий Нисский: «Все увенчалось свежею травою и разнообразною прелестью деревьев, которые только что вышли из земли, но сразу же достигли совершенной красоты».

И так далее по всему тексту. Как Вы понимаете, я не берусь быть судией в вопросах теории эволюции. Я пробую понять, какой логике, какой системе аргументации детей учат вот по таким книгам. Неужели кто-нибудь всерьез думает, что взяв с собою учение Григория Нисского о живой и неживой природе можно добиться серьезных научных успехов.

Ведь за всеми этими безобидными цитатами кроется формирование методологического аппарата у молодого человека, у будущего исследователя, с которым мы тщимся преодолеть бездну отставания от цивилизованных стран в сфере точных и естественных наук.

Отцы христианской церкви, без сомнения создали этическую систему. Можно следовать её положениям, можно спорить с ними, но она есть, она содержательна и не потеряла своего значения. Есть религиозно-философское учение, есть масса гуманитарных дисциплин, где цитаты христианских святых – свидетельство, аргумент… Но естественные науки!

Господа! Не погорячились Вы, давая «зеленую улицу» учебнику, автор которого пестичные цветки называет мужскими, а тычиночные – женскими, тарантулов относит к насекомым, трилобитов считает «рачками», хотя это самостоятельный класс полностью вымерших членистоногих, а виноград и капусту – цветковые растения, относящиеся к разным порядкам, называет родственниками.

Может, нельзя его использовать как учебник? Может это шутка такая долгоиграющая?

Кстати, есть такой старый анекдот:
Еврейский мальчик возвращается из школы, отец его спрашивает:
— Что нового ты узнал сегодня?
Мальчик отвечает:
— Ребе рассказывал нам, как Моисей вывел сынов Израилевых из Египта.
— И как же?
— Моисей был очень сильный и побил фараона. Потом, пока тот был в нокауте, он собрал народ и пошел с ними к морю. Там он велел начальнику инженерных войск построить огромный понтонный мост. Потом они перебрались на другую сторону, и Моисей взорвал мост, когда египтяне пытались пройти по нему.
Папа в шоке:
— Это раввин вам ТАКОЕ рассказал?!!!
— Да нет. Но ты не поверишь, ЧТО он нам рассказывал на самом деле.

Похоже, мы верной дорогой идет к реализации этого анекдота в жизнь.

Текстовая версия радиопрограммы «Горчичник от Виктора Долонько» на «Эхе Москвы в Самаре» от 28 марта 2013 года.

«Вот что крест животворящий делает…»

Виктор Долонько, журналист: «Вот что крест животворящий делает…»

Отцы христианской церкви, без сомнения создали этическую систему. Можно следовать её положениям, можно спорить с ними, но она есть, она содержательна и не потеряла своего значения...


Лопнувшее терпение – большая сила

Программа из цикла «Трудный понедельник» на «Эхе Москвы в Самаре» от 25 марта 2013 года.

1. Депутаты областной думы фактически предлагают некурящим «стучать» на курильщиков. Вы ожидаете облавы на курильщиков?
2. Если министерство образования примет правило по суммированию баллов ГТО и ЕГЭ, в таком случае физически развитые ребята с более низкими баллами могут оказаться наравне с менее развитыми физически, но с большим баллом. А вузу кто нужнее?
3. Зачем создавать центры веротерпимости, когда можно развивать дома дружбы народов?
4. Глава комиссии Общественной палаты по культуре Пожигайло считает, что лучше преподавать русскую литературу, а не второй-третий язык. Вы с ним согласны?
5. Имеет ли смысл обращаться к Путину по поводу самарских дорог?


Может не говорить королю, что он голый? А то оденется…

Программа из цикла «Трудный понедельник» на «Эхе Москвы в Самаре» от 27 августа 2012 года

1. На прошлой неделе в Тольятти состоялось собрание инициативной группы за создание в Самарской области общественной организации атеистов. Насколько перспективна может быть подобная инициатива?
2. В СМИ появилось опровержение инициативы петербургского депутата Милонова, который якобы предлагал призывать в армию нерожавших женщин? Может он зря поспешил с опровержением?
3. Проверить работы Ленина на экстремизм предложил руководителю Следственно-го комитета главный научный сотрудник института российской истории РАН Владимир Лавров. Какой можно ждать ответ от следственного комитета?



"Не верить в Бога! У меня нет потребности в такой гипотезе..."

Виктор Долонько, журналист: «Не верить в Бога! У меня нет потребности в такой гипотезе…»*

Ну, не безликий же атеизм, но и не научный – определение себя замарало в советскую эпоху. Поэтому – сотни новых названий, из которых выделяются – Гражданский атеизм, Атеизм без границ…


Спасительный враг найден!


Спасительная жара держится в Европейской России уже почти месяц. Спасительная – потому как теперь созданы все условия для того, чтобы приостановить любимую государством игрушку – «Поиск врага». Наконец, враг идентифицирован. Он не о двух руках и не о двух ногах – он на шкале измерителя температуры.

Уже не нужно мифологизировать имеющую археологическую давность вражду / дружбу между теми или иными народами. Не нужно придумывать бесчисленные форс-мажорные обстоятельства, обеляющие собственную глупость и безграмотность. Теперь летом – аномальная жара, зимой – аномальный холод, а весной и осенью – аномальные дороги, починить которые мешают, соответственно, аномальная жара и аномальный холод.

Теперь можно разрушить все памятники, потому что они были построены без учета аномальной жары и аномального холода. Можно, как предлагал великий Ленин, спирт гнать из торфа, а чёрную икру – из отходов нефтепереработки, потому что торф и нефть произрастают – в отличие от пшеницы и осетровых – вне зависимости от аномальной жары и аномального холода.

Можно повиниться перед Виктором Ивановичем Петриком и просить его продолжить работу над совершенствованием «вечных батареек» с целью перехода ко второму этапу – началу выпуска доступного широким слоям населения «вечного двигателя», для чего перепрофилировать научное сообщество – кладезь креативных идей и инновационных технологий.

Можно, в конце концов, направить пытливое население на поиски в русских летописях расшифровок смыслов, таящихся в  новом климатическом сдвиге.

***

Однако, в скором времени наша планета может стать свидетелем уникального события, способного в условиях практически абсолютного научного невежества и практически победившей псевдорелигиозности потрясти общественные устои куда сильнее.

Недель через пять в небе ярчайшим цветом вспыхнет легендарная и загадочная звезда Бетельгейзе из созвездия Орион, описание наблюдений которой можно найти и у китайских астрономов I века до РХ, полагавших, что она белого или жёлтого цвета, и у Птолемея, зафиксировавшего красный цвет объекта.

Сверхгигант Бетельгейзе, радиус которого в 5,5 раз больше радиуса орбиты Земли, стремительно меняет форму, сжимаясь в полюсах, в то время как экватор звезды всё ещё удерживается благодаря центробежной силе.

Внезапно в небе вспыхнет очень яркая звезда, равная как минимум полной Луне, как максимум — полному Солнцу, и более полутора месяцев на части планеты будут царить «белые ночи», а на остальной территории люди насладятся двумя-тремя дополнительными часами светового дня и восхитительным зрелищем взорвавшейся звезды.

Кто поверит астрономам и историкам, что всё это уже было в 1054 году? 1% жителей планеты, читающих хотя бы научную публицистику. А сколько поверит, что это Все-вышний в последний раз предупреждает нас о неизбежности Страшного суда?

И забудется температурная опасность, и, «рупь за сто», – найдётся немало желающих возродить спасительные процессы против ведьм. Потому, что нет никакой радости в том, чтобы видеть врага в чём-то неодушевлённом, – нет в этом источника адреналина – настоящего властителя человеческих дум и чаяний.


Текстовая версия телепрограммы "Горькие сказочки" на канале ГИС (Самара) от 19 июля 2010 года