Category: финансы

Category was added automatically. Read all entries about "финансы".

Сбербанк. Усечение

Рубрика: О языке

Татьяна РОМАНОВА *

В сентябре в моем телефоне засветился новый логотип Сбербанка с галочкой в кружочке вместо сложенных стопкой сберкнижек. Старейший банк страны решил кардинально обновить свои атрибуты, для чего оторвал у названия «хвост», а из «головы» сделал «зонтик» для объединения всех своих ресурсов и приложений: Сбер Банк, Сбер Маркет, СберKids, СберПрайм, SberPay, SberBox, SberPortal – и других.

Однако на сайте Sber.ru. пока продолжают писать традиционное название: «Входите в Сбербанк Онлайн с хорошим настроением», страховой полис называется «Сбербанк Страхование».
Народ такому креативу совсем не обрадовался: «Не название, а огрызок... Была сберкасса, стала сбербанк, теперь сбер»; «Старый логотип – это имя очень известное и выглядит по-деловому, а здесь такое ощущение, что банком дали порулить тинейджеру, причем не шибко сообразительному»; «Нормальный был логотип, остался какой-то пшик, не солидный. Зачем?»; «Был крутой монументальный лого. Вызывающий доверие. Теперь идея типо стать молодежной компанией с быстрыми решениями. Но логотип не отдает доверием. Выглядит как солярий-однодневка».
Многим непонятно, зачем проводить ребрендинг за 300 млн долларов в экономически трудное время. Не нравится также несолидность нового логотипа, снижающая уровень доверия: «Нет никакого смысла менять известный и благозвучный бренд Сбербанк, который всем полюбился. А теперь возникает вопрос по поводу этого куцего слова: СБЕР-ЧТО?»
Способ усечения слова в русском языке обычно используется для образования стилистически сниженной разговорной, просторечной, жаргонной лексики. «Усечение обусловлено действием закона языковой экономии, так как в качестве номинации используется меньший по форме сегмент, чем соотносительное с ним по форме и семантически эквивалентное ему мотивирующее слово. Например, зам – заместитель, препод – преподаватель, консерва – консерватория, интеля – интеллигент» **.
В народных комментариях находим: «Сбер» – это сленговое слово из простонародья. В таком случае президента надо звать – «презик», страну – «рашка», народ – «плебс»...»; «Все в народе называют «сбер», а теперь разорались, что им название не нравится».
Усеченное название банка появилось в разговорной речи лет за двадцать до решения сделать его логотипом: «Сбер тут не виноват. Воспользовался ситуацией. Как подобает банку» («Известия», 2002); «Но не в какой-нибудь сбер, а в Банк с очень большой буквы» («Волга», 2016).
Форма названия менялась в соответствии с веяниями времени. В 1842-м появились сберегательные кассы, в 1920-е возникло разговорное сокращение сберкасса («Кто куда, а я в сберкассу»). В советский период – Государственные трудовые сберегательные кассы СССР, в 1987-м – Банк трудовых сбережений и кредитования населения СССР (Сберегательный банк СССР). В 1991-м – Акционерный Коммерческий Сберегательный банк Российской Федерации (АО «Сбербанк России»); в 2015 – ПАО «Сбербанк». В июне 2020-го зарегистрирован товарный знак «СБЕР» – хорошо, что не SberX, который тоже был кандидатом на регистрацию.

* Кандидат филологических наук, доцент Самарского университета.
** Лазарева Ю. Усечение в современной речи.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 22 октября 2020 года, № 20 (193)

Оконечные времена

Юрий РАЗИНОВ *
Рисунки Сергея САВИНА

Если нам не отлили колокол,
Значит, здесь – время колокольчиков.
А. Башлачев

15 августа страна отметила 30-летие со дня смерти Виктора Цоя. В рамках этого события по центральным телеканалам прошел цикл телепередач и документальных фильмов с участием героя. Особенно часто в эти дни транслировался саундтрек «Перемен!» к фильму Сергея Соловьева «Асса», что лишь отчасти связано с протестными акциями в конкретной стране, скорее – с суммой эсхатологических ожиданий.
Напомним, что в символическом постскриптуме фильма лидер группы «Кино», словно появившийся из ниоткуда всадник апокалипсиса, в наступательной манере объявляет об окончании эпохи. В контексте фильма Соловьева – это эпоха Брежнева, которую принято называть «застоем». Однако я не стал бы заострять на этом внимание, ибо сама эпоха давно канула в Лету, а актуальность темы перемен остается на времена, которые следует назвать оконечными.
«Перемен! Мы ждем перемен!» – это абстрактный лозунг, а судьба всех абстрактных требований и желаний – фатальное несовпадение с объектом. Но это в лучшем случае. В худшем, как предупреждал Данте Алигьери, нас ждет дорога в Ад. Поэтому вслед за требованием «Перемен!» в аналитическом дискурсе (в отличие от истерического) должно последовать уточнение: о каких переменах идет речь. Что-то мне подсказывает, что Цой не слишком радостно встретил бы последующие перемены, проживи он подольше. Говорю это не в упрек, ибо аналитическая прогностика будущего не входит в обязанность художника. Его задача – выражать чувство времени и настроение эпохи, и такое выражение в творчестве Цоя, безусловно, есть. Это тема оконечного, или эсхатологического, времени как времени завершения и ожидания конца (esxatos, греч. – «конечный», «последний»).

[Spoiler (click to open)]
В тех или иных пропорциях эта тема звучит в саундтреках «Кукушка», «Кончится лето», «Группа крови», «Война», «Следи за собой»... Но наиболее концептуально она представлена в композиции «Спокойная ночь», где тема конечных времен приобретает подчеркнуто мессианский смысл:
Я ждал это время, и вот, это время пришло
Те, кто молчал, перестали молчать
Те, кому нечего ждать, садятся в седло
Их не догнать, уже не догнать.
А тем, кто ложится спать, –
Спокойного сна!

Те, кому нечего ждать, отправляются в путь –
Те, кто спасён…
***
Заметим, что оконечное время – это не столько время пассивного ожидания развязки, сколько время активного приготовления к концу. Это время самого окончания, а потому это особое – привилегированное – время. Таково, например, время приготовления к Страшному суду, время ожидания смертной казни или время расставания. Во всех случаях – это время, оставшееся после объявления конца.
Итальянский философ Джорджо Агамбен называет такое время «оставшимся», или «мессианическим», временем. В расхожем христианском понимании мессианическое время – это время, расположенное между первым и вторым пришествием Христа. Это время-отрезок. Если первое пришествие объявляет о грядущем конце времен, то второе его завершает. Таким образом, «оставшееся время» – это время самой оконечности, наполненное ожиданием и приготовлением к Страшному суду. В плане же личной истории – это тот промежуток, который мы стихийно схватываем в терминах «смертного часа», например, когда говорим о времени самой кончины как о «предсмертии», которое представляется промежутком между двумя событиями – наступления смерти и ее исполнения. Проще говоря, даже в моменте смерти есть длительность. А иначе как бы мы узнавали о том, что она пришла? «Ведь бытие есть временем» (М. Хайдеггер), а длительность – одна из форм временности.
***
Спрашивается, что собой представляет этот остаток времени и как он себя проявляет?
Переводчик книги Дж. Агамбена «Оставшееся время» весьма точно передал смысл: «оставшееся» не значит остаточное в количественном отношении. Итальянское название книги Il tempo che resta буквально означает: «Время, которое нам осталось». Отглагольное или «отпричастное» оставшееся здесь гораздо точнее передает событийный смысл, нежели «отсуществительное» остаточное, так как первое передает действие, а второе – факт. Данное смысловое различие можно передать различием вопросов: «Сколько осталось времени?» (количественный аспект) и «Как прожить остаток?» (качественный аспект). Таким образом, остаток здесь следует понимать не в смысле срока, а в смысле (бытия-в-) отсроченности.
«Оставшееся время, – дает определение Агамбен, – это время, которое требуется времени, чтобы прийти к концу, – или, точнее, время, которое мы задействуем, чтобы довести до конца, завершить наше представление времени. Оно не является ни линией (представимой, но немыслимой) хронологического времени, ни моментом (также немыслимым) его конца; но оно не является и простым отрезком хронологического времени, между воскресением и концом времен: скорее, оно есть оперативное время, подгоняющее время хронологии, прорабатывающее и трансформирующее его изнутри, время, требующееся нам, чтобы довести время до конца, – и в этом смысле: время, которое нам остается».
Такое время отличается особой интенсивностью и выделенностью, что обусловлено опытом предела. Это не просто время развязки (и в этом смысле нейтральное время), а время, конституированное развязкой. Это не просто время окончания события, а событие самого окончания.
***
Проблема Агамбена заключается в том, что он свел понятие «оставшегося времени» к чисто религиозному аспекту. Между тем, в ситуации оконечности времен рано или поздно оказываются не только социальные системы, но и отдельные индивиды. По крайней мере, окончание времени имеет не только религиозный, но и светский смысл. Например, если принять во внимание идею Маркса о «конце истории», то марксизм в некотором роде есть мессианская доктрина, объявляющая о завершении истории отчуждения на этапе его последней стадии – капитализма и наступлении внеисторического времени свободного труда. Маркс, как и всякий живой человек, разумеется, торопится с «пришествием», и в этом заключается глубокое отличие идеи коммунизма от эсхатологической идеи христианства, которая заявляет о конечности хроноса и не связана с соответствующей датировкой. Коммунизм же понимается как следующий этап в хронологической линейке человечества. Поэтому его ожидание имеет несколько иной смысл.
«Мессианическое» время – это время, перпендикулярное хроническому. Протестантский философ Пауль Тиллих понимает его как вторжение абсолютного времени кайроса в относительное время хроноса. «Оставшееся время» конституировано этим вторжением и, «в то же время», протекает внутри длительности хроноса. В этом и весь парадокс. Именно поэтому «конец света» всякий раз переносится на очередную дату календаря, однако непрерывно совершаются подготовительные действия в его ожидании.
По этой причине постоянный перенос даты Второго пришествия, чем грешат проповедники, в целом не нарушает доктрины мессианического времени, что отличает ее от планов по окончательной победе социализма или коммунизма. Ошибка Никиты Хрущева заключалась не в том, что он объявил о построении коммунизма, а в том, что он назначил конкретную дату, а значит, спроецировал вертикальное измерение времени на ее горизонтальную шкалу, иначе говоря, перевел вечное в режим датируемого.
Но точно такую же ошибку совершил и Френсис Фукуяма, объявивший либерализм как финальное время истории («Конец истории»). Согласно этой логике, либерализм вечен, а с ним и его структурная основа – капитализм. Отнюдь не случайно, что в рамках либерального консенсуса тема кризиса капитализма практически исчезла: под кризисом сегодня понимается лишь схлопывание пузырей, надутых системой, но не гибель самой системы.
То же самое произошло и с темой смерти вообще. Как об этом еще в 1976 году писал Жан Бодрийяр, «смерть больше не вызывает головокружения – она упразднена. И огромная по масштабам коммерция вокруг смерти – больше не признак благочестия, а именно знак упразднения, потребления смерти».
От себя добавим, что возникшие в западной социологии именно в это время Mortality Studies, Death Studies, Near-Death Studies и т. п.это надежный способ эклиптики и забвения смерти как отношения к конечности. Со смертью сегодня происходит ровно то, что, согласно Хайдеггеру, произошло с бытием: чем больше о ней говорят, тем сильнее затемняют ее смысл.
Главной же причиной этого затмения является чисто количественное понимание времени, связанное с тем, что превращено в экономический ресурс – превращено не по недоразумению, ибо такое превращение предположено самой сущностью капитализма. Время здесь в буквальном смысле – деньги.
***
Идея капитализации и монетизации (хронического) времени доведена до логического абсурда в антиутопии Эндрю Никкола «Время» (In Time). Сюжет этого фантастического триллера рисует картину будущего, в котором заработная плата выплачивается не деньгами, а временем. Встроенные в тела биологические часы запускаются по достижении двадцати пяти лет, после чего начинается пожизненная гонка за временем, так как его запас на персональном счете равняется году, а обнуление счетчика вызывает мгновенную смерть. Расходуясь и накапливаясь, время-деньги то прибавляются, то отнимаются от жизни.
Оцифрованное время обменивается на труд и продукты потребления, следовательно, экономится. Оно кладется на депозит или берется в кредит, по которому начисляются проценты. Время в буквальном смысле существует как кругооборот капитала: оно производится, потребляется, сберегается в банках, эмитируется, инвестируется, словом, капитализируется. Оно, как и деньги, подвержено инфляции и поэтому регулируется мировыми финансовыми институтами.
Время строжайшим образом учитывается, а его кража или экспроприация жестко пресекаются властями. Незаконный оборот времени-денег создает угрозу финансово-экономической системе, основанной на неравенстве доходов жителей различных временны́х зон, и поэтому курируется стражами времени и подконтрольными им бандами. В наихудшем положении находятся обитатели индустриальных районов: чтобы выжить, они должны непрерывно работать, поскольку даже самые зажиточные из них имеют на персональном счете не больше месяца. Большинство же живет в буквальном смысле одним днем – «от зарплаты до зарплаты».
Существуя под гнетом смертельного дефицита времени, рабочие вынуждены экономить на развлечениях, а досуг воспринимают как непродуктивное расходование времени жизни, необходимое лишь в целях минимальной рекреации. Таким образом, пребывая на краю жизни и смерти, жители промзоны живут в режиме остаточного времени. В таком режиме на лень элементарно нет времени, так как встроенные в тела счетчики вступают в очевидное противоречие с его непроизводственными остатками (отбросами).
Интересным является то, как внутри промзоны распределяется время досуга и праздности. Его крайне мало, но оно всё же есть, поскольку люди, хотя и скромно, но отмечают праздники. А наиболее отчаянные из них тратят время даже на выпивку и шлюх. Однако время досуга имеет отрицательную стоимость, так как предполагает трату заработанного времени. По этой причине главный герой, отказывая себе в развлечениях, все время повторяет: «У меня на это нет времени».
В современных реалиях столь жесткий режим распределения времени существует лишь в трудовых колониях, где так называемое свободное время, чем бы оно ни было заполнено, всё равно есть время «отсидки». Причем, чем строже дисциплинарный режим, тем жестче временные лимиты.
Но парадокс антиутопии «Время» заключается в том, что как бы болезненно и остро ни переживался темпоральный остаток, на который скрупулезно (вплоть до секунд) указывают часы, люди всё равно беспечны в его трате. Так, один из героев, получив по дружбе «десятку» лет, бежит в бар и напивается до смерти.

***
К чему этот пример? К тому, что капитализм, занятый монетизацией времени, подошел к своей оконечности.
Дело в том, что классический (индустриальный) капитализм жил и развивался путем расширения пространства (рынков). Маркс увидел пределы этого расширения и предсказал гибель капиталистического способа производства. Он не учел возможности капитализации времени, хотя и рассматривал время как важнейший экономический ресурс.
Между тем, время – это экзистенциальная категория, и его капитализация, если не эфемерна, то очень быстро обнаруживает предел расширения товарной формы. А достижение этого предела и есть настоящая смерть капитализма. Можно купить себе седьмое донорское сердце, как это сделал Дж. Рокфеллер, но время всё равно не купишь. Отсюда и грезы трансгуманизма с его надеждой на «цифровое бессмертие».
С этой точки зрения марксизм, объявивший о конце капитализма, можно сравнить с первым пришествием. Каким будет второе – вопрос открытый. Однако очевидно, что в оконечном времени капитализма мы имеем дело с его изживанием.
Одним из симптомов изживания является тотальный тайм-менеджмент, который заканчивается, например, тем, что наиболее рьяные его адепты, у которых «каждый день расписан по минутам», вдруг уходят в запой или режут себе вены, а затем месяцами его «тратят» на больничной койке.
Другим следствием парадигмы капитализации времени является так называемое «время дожития». Столь циничное определение престарелого возраста самой формулировкой отбрасывает старость в остаточное количественное время. Данная категория всецело соответствует экономической формации времени, предполагающей его бережное расходование и сбережение. Однако удивительной чертой человеческой натуры является то, что человек способен впустую тратить время даже на пороге смерти.
Таким образом, старость как таковая имеет двойной смысл: она может пониматься как «время дожития» (количественный остаток) и в этом смысле лишение, и как время для завершения жизненного пути и в этом смысле полнота. Оконечное время обостряет ту неустранимую двойственность, что характеризует темпоральный остаток жизни: времени всегда недостаточно, чтобы его тратить, и всегда достаточно, чтобы его завершить. В этой связи можно сослаться на цитату из «Богемского пахаря»: «Едва человек приходит в жизнь, он сразу же достаточно стар, чтобы умереть».

* Доктор философских наук, профессор Самарского университета.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–18

Красиво уйти – важное дело, но гораздо важнее – уйти и не возвращаться

2013_07_22_Ваз

Вышла моя очередная колонка в "Парке Гагарина". Смотрите по адресу: http://parkgagarina.info/avtory/viktor-dolonko/7819-krasivo-ujti-vazhnoe-delo-no-gorazdo-vazhnee-ujti-i-ne-vozvrashchatsya.html

Об экономике, стукачах и неизбежности




Тестовый вариант программы:

Добрый вечер. С вами я, Виктор Долонько. Сегодня первая программа из нового цикла – о том, как жить, если «завтра лучше, чем вчера» не случиться с большой вероятностью. И когда же об этом говорить, как не в «Трудный понедельник».

Тема первого разговора – состоявшиеся и грядущие отставки в руководстве разнообразного уровня. С одной стороны – «Что он Гекубе, что ему Гекуба», а с другой – это справедливо, но до тех пор, пока мы не осознали, что это касается нас непосредственно. Я не о сегодняшней отставке министра природоохраны Сергей Андреева. От этого, действительно, вода ни чище, ни грязнее не станет.

***

Ожидание номер раз – неизбежные перемены в Экономическом университете. Новый ректор с вероятностью чуть более 100% – Габибулла Рабаданович Хасаев. До выборов еще есть какое-то время, но Александр Петрович Жабин уже готовится к работе ординарным профессором, а фамилия Хасаева наличествует в списках претендентов.

Хасаеву – 60. Напомню, автор немецкого экономического чуда Людвиг Эрхард трудился до 67-ми, а в конце прошлой недели на спасение японской экономики (мы бы развивались так, как они гниют!) брошен 63-летний Йосио Хотиро. Экономика – это не прыжки в высоту и даже не бокс без правил. Здесь мозг нужен, а не атлетические характеристики. Но наш веселый президент отказывает 60-летним в праве приносить максимальную пользу.

Понимаю: Экономический университет в радостном ожидании. Там сильная административная команда, сумевшая уберечь вуз от катастрофы даже при уходящем руководителе, и они заработала право на научного лидера. Понимаю: в преддверии неизбежного объединения забрезжила надежда у «классического» университета и у «педа» - их «никакошные» правители Хасаеву не конкуренты. Понимаю: прочих самарцев с надеждами просят погодить, поскольку специалиста по макроэкономике с хасаевским уровнем знания и понимания самарских проблем в возрасте до шестидесяти – нет.

В нынешней, конкистадорской, команде Самарского правительства Хасаев – предпоследний специалист, пытавшийся смягчить удар, под который область подставили разрушители-разграбители. Я не раз пытался вслушаться в слова губернатора на экономические темы. Забавно, но ни в одном из его выступлений нет сравнительного анализа цифр года 2005-го и 2011-го. Теперь 2005-й для нас – это как 1913-й для советской экономики. Каким бы аморальным не было время губернаторства Константина Титова, тогда, и об этом свидетельствуют цифры, упрямо свидетельствуют, воровали хотя бы с прибылей. Пусть маленьких, но прибылей, которые достигались не только путем астрономического размера федеральных траншей, но и за счет того, что в Самарской области работали не только политтехнологи.

Область находится в застое, по сравнению с которым конец 70-х – время бурного и уверенного социально-экономического подъема. Свидетельство тому – цифры Госкомстата и полки магазинов. И в этот момент под предлогом достижения 60-летнего рубежа из правительства в почетную отставку уходит автор «Стратегии социально-экономического развития Самарской области на период до 2020 года» - блестящего документа, я не иронизирую, начни выполнять который в обоснованном там плановом порядке – у нас бы сейчас поголовье курей по всем областным заборам бы сидело, и каждая особь со своим айпедом.

Губернатор-варяг же списывает все на – кризис и разруху в мировой экономической системе. Могу только напомнить из Михаила Афанасьевича Булгакова. Не про старуху с клюкой, а чуть выше: «Я вам скажу, доктор, что ничто не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком другом доме, до тех пор, пока не усмирят этих певцов!»

Классик, поясню, имел в виду певцов режима, который верит в то, упражнения сотрудников собственного карманного Министерства правды и есть сама правда. Попробуйте проанализировать типичную министерскую технологию: в Министерстве так называемой правды пишут пресс-релиз, содержащий основные положения, на которые журналист из стопроцентно контролируемого, извините, органа стилистически «расцвечивает» сухие строки приказа и их публикует. После этого в Сети является группа «Константинов», «Василиев» и прочих «Алексеев». Они входят на форумы этих, повторяю, органов и словами из того же пресс-релиза салютует о всенародной поддержке «непокобелимого» курса партии. Затем эти форумные послания собираются в некий единый текст и кладутся разнообразным начальникам как свидетельство правильности их трудодеятельности. Раз кладутся, два, три – и уже невозможно усомниться в искренности народного отклика!

Отвлеку на один миг внимание безымянных «Константинов», «Василиев» и прочих «Алексеев». Вам, видимо, сказали, что вы теперь работаете политтехнологами? Вас обманули. В нашей стране ваша работа называлась, называется и будет называться «стукач». Люди эти совсем не «засранцы» как назвал их в сегодняшнем номере «Новой газеты» Антон Носик. Слишком мягко. Они – ««стукачки».

Вы задумывались, что именно они делают? За деньги – большие-малые – неважно –пытаются перед такими же как они согражданами представить в лучшем свете нечто – дурное-хорошее-гнилое – опять неважно. Они собирают сплетни, слухи, обильно приправляют их домыслами – под видом частного мнения – и этот чудовищный винегрет без фактов и доказательств подают к столу.

В результате либо неправое дело становится правым, либо конец чьей-нибудь репутации. Так в советское время работало пятое управление КГБ. Так сейчас работает Министерство правды. Благо сотрудники обоих ведомств сидели за одной партой.

Я хочу вам сказать, «Константины», «Василии» и прочие «Алексеи», сказать на основе неплохого знания новейшей российской истории. Очень скоро наступит время, а наступит оно аккурат тогда, когда вы начнете задумываться о душе, и вы захотите отмыться от всей этой грязи и стать «рукопожатными». Не получится. Ваши наниматели вас бросят, а жертвы – не простят.

Очень горько. И не за этих сексотов, а за себя – за те экономику и политику, которые делаются теми, кто модернизировал «Империю лжи» и уверовал в собою же выдуманную мифологию. Нам же – принимать эти мифы за реальную жизнь или стараться сбросить с себя эту пелену.

***

И, наконец, третья, неизбежная, отставка – самарского министра без культуры Ольги Рыбаковой. Она быстрехонько вступила в партию, как член этой партии участвовала и победила в прймериз, и поскольку реалии сегодняшней политической жизни таковы, что при единороссовской поддержке победит хоть Герострат, хоть любимая болонка Кардинала, от министерских галер она практически гарантировано себя избавила.

Радость! Не спешите. Рыбакова всё-таки дама. Вот такая вот, но дама. А что дама хочет перед тем как победно хлопнуть дверью? Правильно, оставить о себе добрую память. В данном случае это можно сделать единственным способом – подобрать преемника, на фоне которого она будет выглядеть королевной.

И вот первая «утечка». Сама министерша назвала кандидатуру – Галина Рябчук, директор художественного музея. Надо признать, выбор для сформулированной чуть ранее задачи – безошибочный. «Рыбакова вам была плоха?! Вот теперь-то наплачетесь».

И я знаю, о чем я говорю: Галя пришла в музей, когда я уже там работал и имел возможность наблюдать за её «профессиональным» ростом. И дело не в том, что руководитель не может получать высшее образование заочно и за два года, хотя мало этого, и никакие соха, станок и кульман не заменят обязательного студенческого «бульона».
У нас вот есть уже один заочник – Артяков! – без комментариев. Дело не в этом. И не в том, что у Рябчук авторитета не хватило даже на то, чтобы не развалить художественный музей, любовно собираемый Аннетой Яковлевной Басс более полувека. Позор! Выставочный центр теперь – частная галерея «Виктория», место экспериментов сторонников Contemporary – «Арт-пропаганда», художники-традиционалисты выставляются у себя в Союзах. А Государственный музей?//
Но, повторю, дело не в невысокой образованности, не в отсутствии авторитета и даже не кадровой политике. Дело в том, что нам грозит очередной министр культуры, который культуру эту не очень-то и любит. Я знаю, о чем я говорю.

***

Всё сказанное – абсолютная, к сожалению, правда. Автор очень хочет, чтобы произошло чудо, вернее цепочка чудес, и принятые уже решения пересмотрят. Это вряд ли, но, поверьте, менее всего я стремлюсь к славе оракула. И больше всего мне хочется, чтобы мои прогнозы никогда не сбывались.

Программа из цикла "Трудный понедельник" на "Эхе Москвы в Самаре" от 5 сентября 2011 года

Стремясь в ВТО невредно помнить, что слияние города и деревни уже привело к бесплодию


Давно забытое чувство «глубокого удовлетворения» и гордости хоть за что-то, что сделано руками граждан моей ненаглядной Родины, обуяло меня на днях во время прогулки по овощным рядам самарского рынка. Мало того, что буквально за одну неделю цены на импортную продукцию упали процентов на тридцать, так ещё самые честные продавцы клубнику – натуральную, размером с некрупное яблочко – одна к одной, чистенькую, аккуратно упакованную – рекламируют как краснодарскую или сызранскую. Сызранской, конечно, её величают те, у кого географию в школе физкультурники преподавали, но ведь ровно неделю назад она была греческой или турецкой – в зависимости от внешнего вида покупателя: православный – греческая, а если сомнения какие закрались – турецкая.

Но фокус не в этом. Одного слова Онищенко оказалось достаточно, чтобы врождённый российский пофигизм накрылся, как говорится, «мамкиной пилоткой».

Однако дело не в Онищенко. Есть ровно три вопроса, на которые у меня нет ответа.

Вопрос первый – чем Египет с акулами и Таиланд с тайфунами отличается от Германии с её бобовыми бактериями? Почему в первых двух случаях мы на всё «забили», а в последнем всё-таки пыл наш неуёмный укротили?

Вопрос второй – где в России граница между верой и знанием? Где эта граница в стране, разучившейся верить в Бога, заменившую веру показным послушанием, а сферу образовательных интересов сократившую до объема, необходимого для чтения рекламных проспектов. Так на Дальнем Востоке радиация совместима с жизнью или уже нет? А для бактерий этих страшных – бобовые – особый деликатес, или шампунь от перхоти они тоже любят?

Но это всё так – разминка. Самый важный вопрос – что мы будем делать после вступления в ВТО? Недавно из Будапешта после научной стажировки вернулась моя знакомая, рассказавшая, что венграм, ставшим в постсоциалистическую эпоху членами, по-моему, всех возможных международных союзов и советов, запретили продавать на экспорт овощи и фрукты. Помните, банки «Глобуса», за которыми при социализме – в очередь и по блату?

Так вот «Глобус» конкуренции с другими европейскими производителями не выдержал, и соратники по союзам указали венграм на заслуженное ими место, что, естественно, привело к падению инвестиционной привлекательности, сокращению производства и усилению зависимости страны от импорта. Венгрии – развитой аграрно-промышленной державы Восточной Европы. А недоразвитой – в сельскохозяйственном отношении – России?

В первый же вэтэошный день отечественную некондиционную продукцию дальше выгребной ямы не пустят, и, значит, нет у неё никаких перспектив, инвестиций, зато есть лишний повод пустить пашни под усадьбы. А в условиях, когда у тех, у кого высокая конкурентоспособность вот такая вот эпидемия, чего грызть-то будем? Инструкцию по модернизации?

 

Текстовая версия радиопрограммы «Горчичник от Виктора Долонько» на «Эхе Москвы в Самаре» от 13 июня 2011 года. Звуковая версия в ЖЖ по адресу: http://echosamara.livejournal.com/


Дежа вю?

 «Что делала наша интеллигентская мысль последние полвека? Кучка революционеров ходила из дома в дом и стучала в каждую дверь: «Все на улицу! Стыдно сидеть дома!» – и все создания высыпали на площадь: хромые, слепые, безрукие, ни одно не осталось дома. Полвека толкутся они на площади, голося и перебраниваясь. Дома – грязь, нищета, беспорядок, но хозяину не до этого. Он на людях, он спасает народ – да оно и легче, и занятнее, чем черная работа дома. Никто не жил – все делали (или делали вид, что делают) общественное дело… А в целом интеллигентский быт ужасен: подлинная мерзость запустения, ни малейшей дисциплины, ни малейшей последовательности даже во внешнем, день уходит неизвестно на что, сегодня так, а завтра, по вдохновению, все вверх ногами».

Это из статьи Михаила Гершензона «Творческое самосознание», опубликованной в знаковом сборнике «Вехи» в 1909-м гоуд. Ровно сто лет назад.

Каков соблазн взять и распространить выводы тогдашних властителей российских умов на ситуацию сегодняшнюю. Та же улица. Только не демонстрации, а флэш-мобы. Та же грязь и нищета. Та же мерзость запустения.

Однако, как это ни парадоксально, разница есть. Правда она, парадоксальным образом, в пользу ушедшей эпохи. В том смысле, что тогда была легитимная власть, данная народу от Бога. Было стремительное развитие имперской экономики. Объявления на бирже труда – требуются, требуются, требуются… Эшелоны зерна, уходящего на экспорт во все уголки загнивающей Европы. Всплеск благотворительности. Расцвет Серебряного века.

А сейчас? Даже если обойтись без расхожих банальностей про экономику, блоков, ахматовых и «Мир искусства», то и власть-то получается невесть откуда. Кичимся демократическими достижениями, а вот прислали начальника. Коллабрационисты из губернской думы кандидатуру одобрила (хотя избиратели ей этого права не делегировали – они просто не знали, какая дополнительная ответственность у тех появится). Одобрили то ли по причине возможности конституционного роспуска в случае несогласия, то ли ещё почему… Только не по деловым качествам – на ВАЗе к тому времени нарыв уже готов был прорваться.

Как «интеллигентишки» должны были эту новую власть воспринять? Если Хозяин после трудовой недели домой летает – а здесь он только служит. Если вместо развития – обещания. Если единственное экономическое достижение последних лет – финансовая помощь за разваленный автогигант. Если сельское хозяйство мертвое и их деревень бегут.

Только как чужой, оккупационный режим. Вот вам и флэш-мобы, пикеты, развал производственных отношений на фоне оскудения производственных сил. И лица все больше «желчные, угрюмые, беспокойные, искаженные какой-то тайной неудовлетворенностью, все недовольны, не то озлоблены, не то огорчены».

Впрочем это опять Гершензон. Музыка, как говориться, навеяла…




Текстовая версия радиопрограммы "Горчичник от Виктора Долонько" на "Эхе Москвы в Самаре" от 12 ноября 2010 года. Звуковая версия в ЖЖ по адресу:http://echosamara.livejournal.com/