Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Рельсы, рельсы, рельсы…

Зоя КОБОЗЕВА *

Рельсы, рельсы, рельсы,
Шпалы, шпалы, шпалы,
Пришли гуси поклевали, пришли утки пощипали,
Пришли волки – помяли.

Самые удивительные самарские рельсы – это те, которые остались в пространстве города от бывших заводов. Мертвые рельсы ушедшего величия. Как старинные могильные плиты. Когда-то на территории Клинической больницы, в больничном парке, который никогда не будет радостным, потому что он больничный, находилась древняя могильная плита. Вернее, папа-хирург мне рассказывал вначале, что это плита, под которой была похоронена какая-то графиня, а потом – что это не плита, а старинный верстовой столб. Но картина графской могильной плиты в окружении безотрадных больничных корпусов наложилась в моем сознании на рельсы, идущие вдоль Московского шоссе с «надгробиями» – грузовыми полувагонами, и всё вместе – мертвый город.

[Spoiler (click to open)]Ничего нет плохого в умерших частях городского тела и в их надгробиях. Просто было – и не стало. Как и многое другое в нашей жизни. Нет «закрытого Куйбышева», нет Куйбышева вообще как такового, умер Станкостроительный завод, умер Завод имени Масленникова, умер 4 ГПЗ… Умерло многое вместе с эпохой. Вырос другой город, а рельсы остались. И следы от шлагбаумов. Грустные рельсы-надгробия.
То есть рельсы бывают живые и мертвые. А еще бывают рельсы, ведущие в тупик. «Сколько их, Ванечка, знаешь ли ты…»
Живые рельсы вселяют надежду в то, что у тебя есть шанс вырваться, уехать, сбежать. Казалось бы, нас никто не держит в этой жизни на одном месте. Есть у тебя тугой кошелек – уезжай в другие страны. Худ твой кошелек и гуляет в дырах ветер – иди пешком, автостопом, иди, пока идут твои ноги и держится голова на тонкой и уставшей шейке... («Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка, облысевшая, мокрая вся, и смешная, как Вы».)
***
Странно, но в один момент моей жизни я обрела свободу рельсов, когда открылся филиал университета в Сызрани, и мы ездили туда читать лекции. Утром – три часа на электричке с вокзала. Какое же это наслаждение! Рельсы как тройка удалая, которая ждет тебя, пуская пар из ноздрей и позвякивая бубенцами. И ты – в сани, завернувшись в малахай!
«Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная богом!.. Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».
И вот ты переезжаешь через прекраснейший в мире пейзаж: мост через Волгу! Боже, Божечки, какая ширь! Какой простор! Какая красота и величие! На склоне лепятся домишки. Одна область, одна губерния, но каждый город – свой мир, свой дом, своя живопись, свой горожанин.
Сызранский домик, прилепленный к горе вдоль рельсов, – не самарский. Он правобережный. И это сразу чувствуется. Все-таки шикарные миры придумал Толкин! Гномы, эльфы, хоббиты, люди – все подгорные, надгорные, лесные, озерные, речные…
Так и есть. Есть народец левобережный, есть правобережный, есть самарский, есть сызранский. Миры соединяют рельсы. Вокзал сызранский – как из другой эпохи, из несамарского времени. Но очень живой, трепетный, как сызранская «Паутинка», которую новая Самара уже и не помнит. Как позабыла уже и сызранские булочки с повидлом, горячие, пышные, в пакетиках, много булочек сызранских сразу – много наслаждения!
И бежишь этим близким и незнакомым городом в филиал университета, как на экскурсию. На вокзале начинался рыночек. И хочется-хочется какой-нибудь морозный, народный, городской сувенир, платок какой-нибудь сызранский на голову намотать, валенки расписные какие-нибудь, только сызранскими умельцами расписанные, чего-то хочется народного и городского, как кадриль, не самарского, а другого вкуса…
И вот однажды я прибегаю в филиал университета. У меня пары по деловой этике. Учатся взрослые женщины на документоведении. И одна на меня строго так напала: что-то ей не понравилось. И бывает – ты как волну почувствовал. Все же люди разбрасывают вокруг себя, как древний сеятель зерно из лукошка по пашне, волны-атмосферы: от одних идет радостная волна, от других – разрушительная.
Я словила волну и пошла на перемене вниз, в такой кабинетик, где все приезжие преподаватели вешали свою верхнюю одежду и пили чай. Зачем я туда пошла – не знаю. Ноги повели. А шкаф для верхней одежды – высокий советский «пенал», под потолок. А на потолке висят два ряда белых ламп. Зачем-то я полезла в шкаф, хотя одежда верхняя мне еще не нужна была.
И тут произошло невероятное! Шкаф начал складываться, как карточный домик или домино: стенка на стенку, влево, ряд люстр сшиб, закруглились люстры, грохнулись по принципу домино. Всё вокруг меня рухнуло кругом – я в центре. Прибежали охранник и библиотекарь на шум. А у меня в голове одна мысль: «Сейчас поругают!» Вот откуда это – страх сломать чужое?! Кто-то же сломал не один завод – и не боится. Людей скольких уволили, пошли люди торговать – и тоже не страшно. А я обомлела от страха, что сломала сызранский шкаф. И говорю охраннику: «Извините, я нечаянно». А охранник с сочувствием объясняет библиотекарю про меня: «Это у нее шок». Вот ведь, тетенька, как нафлюидила! Волна так волна.
А однажды, когда у меня было три пары, а наутро по расписанию еще пары – я осталась ночевать в этом филиале университета. Была там такая комнатка для приезжих из соседнего города преподавателей. Пары шли часов до 21:00. Я устала, зашла в эту комнатку, свернулась на диване калачиком и приготовилась заснуть в чужом городе. Это, кстати, тоже интересно: приключение. А за стеной кто-то говорит, говорит, говорит, спать не дает. Приложилась ухом к стене – а там мой коллега, бывший мой преподаватель по археологии и этнографии, не может никак остановиться и отпустить студентов, раз приехал преподавать! И рассказывает им про этнографию народов Поволжья. Такой родной, такой любимый этот преподаватель – я улыбнулась и мирно заснула под его лекцию, как под колыбельную…
Когда пар поменьше бывало – уезжала с последней электричкой в Самару. Однажды утром уехала в Сызрань, теплой осенью. Нарядная вся такая уехала, в тоненьких чулочках, в лапсердачке каком-то, в беретике, только варежки пушистые с собой были. А к вечеру – мороз. И на электричке ехать до Самары в вагоне 3 часа. И почему-то очень холодно в вагоне было. Тогда я впервые поняла, что это, когда от холода ты не можешь спастись и тебе его нужно как-то перетерпеть. Я надела варежки на ноги, забралась с ногами на лавку электрички, стиснула зубы и ехала. Народ на других станциях садился, а там, в вагоне, такая мадам едет, в варежках на ногах, но с выражением лица гордым и надменным, вдовствующей герцогини-матери.
***
Рельсы еще есть в городе трамвайные. Но после того, как в детстве я посмотрела фильм «Белый Бим Черное Ухо», всегда боюсь, что эти рельсы могут зажать лапу. Одни рельсы – путь на свободу, другие – капкан.
А какая божественная живопись – рельсы и насыпи к ним от станции Заливной до станции Неприк! Насыпи – сиреневые. Кусты вербы – малиновые. Леса – изумрудные. Два года, как у меня нет машины – и нет свободы этой шальной в бегстве куда захочешь. А раньше, стоит свернуть после Богатого на грунтовку к Заливному – как будто в живопись русскую пейзажную конца XIX – начала XX века с разбегу ныряешь! Красоты – широты – краски – неимоверные, мощные. И вдруг – паровозик прогудел. Ты едешь вдоль насыпи – с тобой поравнялся машинист и погудел. И такая радость, такая любовь ко всем людям в мире – душа трещит и рвется! Мне человек-паровоз со всей своей дружбой и любовью прогудел! Я – счастливая!
Рельсы – счастье…
А еще я всегда думаю, что рельсы – это наша жизнь, это жизнь вообще. Переезжаешь на поезде мост через Самарку, а там – дачки и дома налеплены прямо к рельсам. Бывает мысль: наверное, мешает это всё – гудки паровозов, стук колес, но когда я была маленькой, всегда боялась темноты, жутко боялась, до липкого холодного пота, до рыданий. И так мечтала жить около трамвайных рельсов, чтобы в тишину ночи врывался их счастливый, радостный, полный жизни, полный реальности городской веселый шум. Есть страхи и одиночество. А стук колес и рельсы – это постоянный веселый друг, зовущий тебя в дорогу и успокаивающий нежно: «Дорогая, весь мир у наших ног!»

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 21 ноября 2019 года, № 21 (171)

Салим бин Абакари

Самара в их жизни

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Уроженец африканского Занзибара, он с двумя немецкими путешественниками, у которых служил, побывал в 1890-х в России. А потом переводчик при губернаторе Германской Восточной Африки К. Фельтен записал впечатления занзибарца.
Нельзя сказать, что Россия его не удивила: «Во всей Европе правители не могут вершить суд – это дело судей. Нет в Европе человека, которого бы так уважали и слушались, как судью, потому что европейцы очень законопослушны… Однако по российскому обычаю надлежит исполнить все, что хочет султан [русский султан, царь], даже если у него и нет на то права. И человек, к которому русский султан благоволит, может делать все, что пожелает. У судей же никакой власти нет, никто не может сделать то, что не угодно султану».


[Spoiler (click to open)]
Критически африканец оценил и наши железные дороги. «Поезда в России не такие, как в Европе, – в них очень грязно, а все служащие очень не надежны… В России каждый делает, что ему заблагорассудится, потому что и начальники, и подчиненные воруют. Например, ты можешь доехать до места, куда билет стоит сто рублей, если сумеешь тайком сунуть проводнику рубля четыре-пять, сказав: «Мне надо туда-то и туда-то». И проводник довезет тебя куда надо за эти четыре или пять рублей, которые он прикарманит». В вагонах все забито поклажей «и кругом наплевано так, что и поесть в дороге противно».
В Самару из Нижнего Новгорода путешественники плыли на пароходе: «Волга – очень большая река. До Самары мы добирались четыре дня. На пароходе, на котором мы плыли, все пассажиры-русские оказались любителями чая. Каждый взял с собой посуду для заварки и пил, покупая только кипяток для чая. Одна женщина с девочкой сидела за чайником с восьми утра до девяти вечера, не отнимая чашки ото рта. Она только и делала, что пила чай. Я смотрел на них, думал, они устанут и пойдут отдохнуть или поспать, но они не уходили. Я спросил одного человека: «Они что, не устают пить чай?». Он ответил: «Это русский обычай – чаепитие, они не устают». При этом каждый держит в руке кусочек сахару, откусывает от него и пьет чай, не кладя сахар в чашку. С одним кусочком сахару можно выпить шесть чашек чая. Я очень удивился.
Когда в России едешь на поезде или на пароходе, следует смотреть за своими вещами – их часто воруют. Есть люди, для которых это постоянный промысел».
Наконец они прибыли в Самару. И здесь Салим произвел фурор. Завидев его, многие самарцы пугались не на шутку. «Они говорили, что до сих пор чернокожих не видели. Если я шел погулять, от меня разбегались, думали, что им встретился шайтан. И старики разбегались, и дети».
Наверное, к тому времени самарцы уже позабыли знаменитого американского актера-негра Айру Олдриджа, гастролировавшего в городе в 1864-м.

* Краевед, главный библиограф Самарской областной научной универсальной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 10 октября 2019 года, № 18 (168)