Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

Августовские Авгу́сты

Зоя КОБОЗЕВА *
Э, отвечал себе Симонини, этот марсельский охмуряла вполне заслуживает то, что имеет.
Эко У. Пражское кладбище

Заслуживаем ли мы свое имя или имя не заслуживает нас? Может быть, оно умаляет нас и деяния наши? Неправильно нареченное. Мужчина, которого зовут Николай, – он какой? Только без цифр? Потому что стоит приделать к Николаю числительное «второй», как он сразу же станет мягким и несчастным. Да простят меня все отечественные монархисты. Мужчина, которого зовут, к примеру, Филофей, если он не инок, то какой? А Эдуарды – они в средней полосе России каким этносом облюбованы? Илья, который не пророк, – он похож на елей или что-то струящееся и нежное? Или мне так кажется?
Сто процентов, если играть в ассоциации, Виктор – не победитель. Потому что в звуке главенствует «ви», и оно фиолетовое, как слива. А Борис – слишком изысканный, чтобы быть невинно убиенным страстотерпцем. Иваны – не все великоросские парни. А Тимоши и Проши – не могут, к сожалению, быть царями. Наш слух не готов к Прохору второму или к Тимофею первому.

[Spoiler (click to open)]В Анастасиях подводит «си», а Зои никогда не смогут быть обласканными из-за злого или прямолинейного «з». Лен и Наташ очень много. Как и Оль. Как быть ни на кого не похожей и единственной выдающейся в современной истории, если ты Елена, Наталья, Ольга или Ирина?
Димы – Мити – могут быть титанами реслинга, к примеру? Боец Митя? Митя – это вишни и тихий семейный вечер. А Вова? Невероятная разница между Вовой и Владимиром. Дело в том, что кто-то становится Владимиром, Дмитрием, Константином, Игорем, а кто-то так на всю жизнь и остается: Вова, Митя, Костя, Гоша…
Статьи мне позволили писать субъективные. Поэтому субъективно признаюсь, что меня пленяет имя Мария. Такое многообразное, оно создает во всех своих вариантах пленительные ассоциации: Маруся, Маняша, Манечка, Маня, Маша. Также, наверное, как и Лиза. Лизочку даже Елизаветой не испортишь. Потому что елизаветинское барокко несравнимо прелестнее звучит, чем екатерининский классицизм. А порой художественный образ имени настолько силён, что переформатирует и ассоциативный ряд самого имени: Варюха-горюха нежнее Варвары. А Анфиса – навечно будет не Фиской из «Девчат», а прекрасной сибирской красавицей из «Угрюм-реки».
***
Если бы у меня была еще одна дочь, я бы назвала ее Анфисой. Хотя… «Фи». Что-то может показаться не то с «фи». Каких бы я ни знала знаменитых Петров, начиная с Великого, вернее, с митрополитов – они были на Руси и до Петра Алексеевича, – я ничего не могу сделать с образом Пети! Во мне живет мальчик Петя из глубокого детства, который всё величие портит.
Я отношусь к той части детей, которую выгуливала бабушка. Часть детей шлялась по двору в свободном флибустьерском полете. За другой частью наблюдали на скамеечке восседавшие бабушки. Моя бабушка сидела на скамеечке с бабушкой мальчика Пети. Петю выводили во двор в колготках в рубчик, а поверх – шортики. Петя был очень примерный и всё время находился рядом со своей бабушкой. И пылко в меня влюбился. А у меня был наган. Игрушечный. И задача: разделить двор с одним мальчиком из хрущёвки напротив по оврагу, пролегающему посередине двора.
Мальчик гулял один. Как звать его – я не помню. Помню только, что в решающий момент сражения на его сторону перешла моя лучшая подруга Жанна. Наверное, Жанна – имя женщин, выбирающих мужчин в победители и вожди. Вообще делающих ставку на мужчин. Всё летело к черту! Я проигрывала. Мальчик из хрущёвки напротив был увлечен победой и двинул мне кулаком как проигравшей.
Тут вмешалась бабуля. Увела меня к скамейке под защиту бабушек. А там рыдал на коленях у своей бабушки Петя. Он был влюблен. Он видел, что героиню его романа нахлобучивает уличный хулиган. Жутко переживал. Покраснел. Но побоялся отойти от бабушки и вмешаться. Поэтому от отчаяния – разрыдался. Бабуля уже дома, замазывая мне ссадины и синяки зеленкой, вкрадчиво говорила: «Деточка! Но как героически за тебя переживал Петя! Как петушок разгорячился и рвался тебя спасти». Но Петя не спас. И Петя для меня навсегда осталось именем в колготках и в шортиках. Простите все героические и великие Петры.
***
Со своим именем у меня тоже были сплошные переживания. Я считала, что с таким именем, как знамя, можно только скакать на коне и сражаться за правое дело. Что оно не женственное, не чувственное. Но папа его придумал еще в своем глубоком детстве. Придумал, что детей назовет вот так, как-то, с моей субъективной точки зрения, не снисходительно, кругло, Зоя и Глеб, как толоконный лоб.
Когда вопрос коснулся выбора имени для моих собственных детей, я вдруг решила, что хочу Липу. Насколько же ассоциации от имен – только наши собственные! Я никогда не связывала имя Липа с липой, из которой мне дедушка делал свистки. В моем историческом прошлом, уходящем корнями в мещанское сословие нашего города, была тетя Липа, Олимпиада Леонтьевна, которую любовно в семье называли Липуня. Липуня – означало кокетливую девичью головку на пожелтевшей старой фотографии, с локонами вдоль лица.
Но случилось нашему семейству перед рождением моей дочери уехать в Крым. Около подножия древнего Аюдага был расположен санаторий для высшего союзного командования «Фрунзенское». Когда я там оказалась в 1989 году, по шикарному парку этого санатория прогуливалась Зыкина, в заплыв в купальной шапочке уходила Чурсина, в кинотеатре шел фильм, который я не имела еще шанса посмотреть в простой своей жизни – «Модернисты», а на пирсе продавалось такое невероятно воздушное пирожное «Омега», от которого в 1989 году просто захватывало дух.
Папин друг был в этом санатории начальником отделения. У него была дочь Лиза. В Лизе самым вдохновенным образом соединились две крови. Кровь из деревень Самарской губернии наградила Лизу женской статью, ростом, длиннющими красивыми ногами. А кровь из самарского старинного медицинского семейства подарила миндалевидные, мягкие, бездонные, пленительные, влажные, ироничные серые глаза. Добавьте к этому стройность, смуглость, темно-каштановые, вьющиеся, слегка выгоревшие на южном солнце волосы. И вот Лиза, в каком-то совершенно детском, сплошном купальнике взбиралась на самый высокий пирс. Замирала ласточкой над зеленым соленым морем и летела, выпрямившись, как струна от скрипки из старого самарского медицинского семейства, в волну…
Я тогда была первый год замужем. Бешено ревновала. Но сила красоты победила. Свою дочь я назвала Лизой. За тот незабываемый полет великой древней женской красоты в пену Черного моря.
***
…И вот сейчас мы, израненные небывалостью свершающегося вокруг, испуганные, изолированные от морей, зашли в август.
Моя другая бабушка работала в Куйбышевской госторгинспекции. Чудесное было место на Льва Толстого, с буфетом, в котором можно было съесть нежнейшее пюре с бефстрогановом, утопающим в подливе. Мур-мур-мур, мои кошачьи воспоминания…
Все женщины, которые работали в этом учреждении, мне так казалось, были в кримпленовых коротких платьях, с кудрями или с высокими «шишками» на голове, как у Зыкиной. Моя бабушка часто рассказывала о жизни инспекции, в частности, об Авгу́сте. Я ничего не помню из самих рассказов. Но такое имя, АвгУста, означало, где-то внутри меня, царственную прическу, царственное пюре и царственный кримплен. Много ли Авгу́ст ныне знает наш самарский народ? И помнит ли вообще Госторгинспекцию на Льва Толстого?
Пока я собирала в архиве материал по мещанскому сословию нашего города, меня невероятно литературно возбуждали имена мещан, сохранившиеся в разнообразных делах. До мурашек. Хотелось написать мещанский именник, такая музыка заключена была в этой сословной ономастике. Какое имя – такие и деяния. Заказываешь дело по названию, потому что от одного уже названия веет художественной литературой.
«Дело бузулукского мещанина Вакха Пименова Копанкина». Что мог такого наделать наш местный мещанин по имени Вакх? Да он просто явился в жандармское управление Самары и предложил сдать всех хлыстов губернии, выдать места их тайных сборищ и пароли, по которым туда можно было попасть. И начинается сюжет, которому позавидовал бы Акунин, о том, как Вакх Копанкин с отрядом переодетых жандармов и с фотографией «мамаши» разоблачал хлыстов по монастырям и селам.
***
Много в нашей жизни знакомых с именами, связанными с символикой эпохи. По крайней мере, я знала таких трех человек: Виль, Ленар и Сталина. Сталина – была какая-то невероятная филологиня, лингвист, соседка мамы по общежитию в Москве в те далекие времена, когда на ФПК отправляли в столичные вузы. Что значило ФПК мамы в моей жизни? Билеты на поезд в Москву, завтрак в кафе, обед в «Праге», ужин во Дворце Съездов в буфете в антракте на «Коппелии».
В «Прагу» я отправилась в жуть каких дурацких колготках, закрученных вокруг щиколотки. Ведь были, были такие несправедливые времена, когда невозможно купить девочке колготочки по ножке. Они морщинились, собирались. И это было удручающе. У меня было провинциальное серое платье с жабо. В сочетании с этими заворачивающимися вокруг ноги колготками. И швейцар…
Никогда не видела до этого швейцаров. Вышколенных официантов тоже. Но вот принесли блинчики с орешками внутри, залитые горячим шоколадом, которые советский ребенок никогда не ел. Блинчики – Сталина. Швейцар – Сталина. Стыд от колготок – Сталина. И, наконец, подали высоченную гору фирменного салата «Прага». И я не знала, как эту гору разрушить вилкой! Просто не понимала. Очень хотела есть. Дотрагивалась вилкой – гора начинала оседать и сыпаться. Сталина – ресторан «Прага». Сталина – впервые увиденное в антракте на «Коппелии» разделение толпы зрительного зала на две части. Одна часть устремилась на эскалаторе за крюшоном и бутербродами с икрой. Другая – с овациями к сцене.
Вы думаете, я лично встретилась со Сталиной и была с ней знакома? Нет. Просто Сталина присутствовала во всех маминых рассказах о своей жизни на ФПК, пока я крутила на ноге колготки, посматривала на швейцара, разрушала фирменный салат и мечтала о пачке, как у балерины из «Коппелии», розовой. И я ни разу даже не подумала об Иосифе Виссарионовиче Сталине. Столина – столица, сплошная столичная неземная жизнь!
***
Нам кажется, что мы в Самаре – «Столина», а мы – не Столина, и даже сейчас – не Липуня из мещан и уже не АвгУста из госторгинспекции. И Пети ныне совсем-совсем не стесняются своих шортиков и места у бабушкиных колен. Лиза сражается на передовой врачом-инфекционистом и не может себе позволить простой легкомысленной женственности.
Нам даже нет теперь дела до царей, потому что мы не знаем самого простого: начнется ли в нормальных, обычных классах и аудиториях учебный год. Я перестала быть смелой Зоей, как флаг, как мечтал папа. Потому что очень боюсь за своих детей. Пришли ли в нашу жизнь новые имена? Можно ли вообще, в эпоху ЕГЭ, после того стресса, который переживает ребенок, пройдя через металлоискатели, захотеть назвать своего сына Святославом или Ярославом?
Хотя да, у Зои в русской истории есть еще имя Софья. А вот Сонечки – я их побаиваюсь, они очень коварные и женственные. Софочки – барышни капризульные и красотки. Хотя разные бывают. Но определяет ли имя судьбу, деяния человека, его характер? Не имена, а вообще – то, как мы назовем что-то, какое имя дадим кому-то или чему-то? Будет ли у Любови много любви, у Веры – вера, а у Надежды – Надежда?
Я почему-то думаю, что имена живут своей жизнью и не связаны с прямым их значением или значением слов. Я почему-то думаю, что имя – это божественное дыхание. Главное, чтобы в твое имя не забыли в суете мирской вдохнуть жизнь.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 27 августа 2020 года, № 15–16 (188–189)

«Из Куйбышева на весь мир вещало радио на еврейском языке» 1

Сегодня – день рождения Татьяны ЖУРЧЕВОЙ, литературоведа, театрального критика, кандидата филологических наук, доцента Самарского университета, члена Союза театральных деятелей и Союза журналистов России и постоянного автора «Свежей газеты. Культуры». Здоровья, Татьяна Валентиновна! Долгих лет!  Множества любящих учеников! Блестящих лекций и текстов! И оптимизма!

Татьяна ЖУРЧЕВА

«Мало кто знает, что ЕАК начинался в Самаре–Куйбышеве», – так начинался очерк Хаима Бейдера, опубликованный в июне 1996 года в газете «Тарбут». Пожалуй, правильнее было бы начать иначе: сегодня мало кто знает, что такое ЕАК.

Возможно, об этом еще помнили четверть века назад читатели русскоязычной самарской еврейской газеты, да и то только люди уже немолодые, захватившие войну и хотя бы в общих чертах представлявшие себе историю советских евреев, особенно террор 1940-х. Для подавляющего большинства наших соотечественников, независимо от национальности, аббревиатура ЕАК – лишь набор букв. Да и если расшифровать, ненамного будет понятнее.
ЕАК – это Еврейский антифашистский комитет, созданный в самом начале войны в числе целого ряда других антифашистских комитетов: славянского, женщин, ученых, молодежи... Война потребовала от руководства страны некоторых изменений как во внутренней, так и во внешней политике: необходимо было мобилизовать не только собственное население, но и мировое общественное мнение. Одним из главных лозунгов стал призыв к единению всех советских народов перед лицом фашизма и к консолидации всех антифашистских сил во всем мире. Советскому Союзу и Красной Армии нужна была и моральная, и особенно материальная поддержка мирового сообщества, и ЕАК сыграл весьма и весьма серьезную роль в обеспечении этой поддержки.

[Spoiler (click to open)]Как и другие антифашистские комитеты, ЕАК подчинялся Совинформбюро – информационно-пропагандистскому ведомству, образованному при Наркомате иностранных дел буквально на третий день войны, 24 июня 1941 года. А оно, в свою очередь, подчинялось непосредственно ЦК партии и, конечно же, лично Сталину. Все решения принимались в Москве. Но реальная деятельность ЕАК начиналась и довольно долго продолжалась действительно в Куйбышеве.
Рождение Еврейского антигитлеровского комитета (ЕАГК), как он первоначально назывался, связано с именами известных политических деятелей, членов польского Бунда 2 Генриха Эрлиха и Виктора Альтера. Они попали в Советский Союз в числе польских беженцев, которые в сентябре 1939 года спасались от наступавших немецких войск. Большинство из них, особенно бундовцы, были арестованы НКВД, но именно Эрлиха и Альтера, уже приговоренных к смерти, внезапно освобождают в сентябре 1941 года, ведут с ними долгие переговоры, привозят в Куйбышев, где под надзором местного управления НКВД началась подготовка к созданию комитета. Дело в том, что Эрлих и Альтер имели весьма обширные международные связи с различными еврейскими организациями и в Европе, и в США.
Несмотря на все, что пришлось им испытать в следственной тюрьме, они поверили в возможность диалога с властью, поверили даже в то, что эта власть во имя победы над фашизмом готова меняться в сторону демократии. Еще они рассчитывали, что смогут создать некую независимую международную еврейскую организацию, которая будет бороться с фашизмом, предлагали формировать отряды еврейских добровольцев, которые должны были влиться в ряды Красной Армии.
Эрлих и Альтер добросовестно формировали концепцию комитета, списывались с разными людьми и организациями за рубежом. Однако их в конце концов вновь арестовывают, помещают в одиночные камеры со строгим запретом упоминать где-либо их имена.
Исчезновение Альтера и Эрлиха взволновало многих весьма влиятельных представителей мировой общественности. Так, в начале 1943 года президент Американской федерации труда Уильям Грин и Альберт Эйнштейн направили Молотову просьбу об их освобождении. Мировая общественность не догадывалась, что тех, за кого она просит, давно уже нет в живых: один покончил с собой, другого расстреляли.
Однако комитет был все-таки нужен. И он был создан – Еврейский антифашистский комитет, председателем которого был назначен Соломон Михоэлс.
Соломон Михоэлс – великий актер, режиссер, руководитель Государственного еврейского театра (ГОСЕТ). Гордон Крэг, один из самых авторитетных знатоков и интерпретаторов Шекспира, считал его лучшим исполнителем роли Лира. Но, помимо этого, Михоэлс был выдающимся общественным деятелем. Не чиновник, не дипломат, он, тем не менее, представлял страну и ее воюющий народ за рубежом. Именно народ, а не власть. Ему верили, в ответ на его обращения и призывы американские евреи собрали огромную сумму денег в помощь Красной Армии.
Михоэлс был убит по приказу Сталина 13 января 1948 года. Документально подтверждено, что Сталин лично отдал приказ о дате убийства и его способе: инсценировка автомобильной катастрофы. Его привезли в Москву, торжественно похоронили в соответствии со статусом народного артиста, а через несколько месяцев объявили врагом народа.
Вместе с Михоэлсом в ЕАК вошли выдающиеся литераторы, актеры, режиссеры, ученые. Вот только несколько имен.
Илья Эренбург – писатель, публицист, автор блестящих статей и очерков о войне, печатавшихся не только в Союзе, но и в странах антигитлеровской коалиции. Счастливо избежал репрессий, хотя много лет ходил по лезвию ножа. Именно ему мы обязаны понятием «оттепель». А еще он написал автобиографическую трилогию «Люди. Годы. Жизнь», во многом определившую сознание «шестидесятников».
Перец Маркиш – один из самых талантливых поэтов, писавших на идише. Арестован в январе 1949-го, расстрелян 12 августа 1952-го.
Лев Квитко – замечательный поэт, особенно известный детскими стихами. Арестован в январе 1949-го, расстрелян 12 августа 1952-го.
Исаак Нусинов – литературный критик, филолог, профессор МГУ. Арестован в 1949-м, осенью 1950-го умер в тюрьме.
Вениамин Зускин – выдающийся актер ГОСЕТа, многолетний сценический партнер и друг Михоэлса. Арестован в декабре 1948-го, расстрелян 12 августа 1952-го.
Василий Гроссман – выдающийся прозаик, в 1940-е годы совместно с Эренбургом создавал «Черную книгу» о нацистских зверствах над евреями. Сам он избежал ареста, но был арестован его роман «Жизнь и судьба», увидевший свет более четверти века спустя после создания.
Ицик Фефер – поэт, заместитель редактора газеты «Эйникайт» («Единство»). Арестован в декабре 1948-го, расстрелян 12 августа 1952-го.
Можно еще продолжать. Из всех членов ЕАК лишь немногим удалось избежать этой роковой даты – 12 августа 1952 года. Никто из них не занимался политикой. Они служили культуре и искусству и, уже немолодые люди, как умели, как могли, помогали своей стране бороться с фашизмом.
На протяжении многих месяцев в Куйбышеве, на площади Революции, в доме, где когда-то служил помощником присяжного поверенного Владимир Ульянов, каждый день с раннего утра и до позднего вечера работали редакция газеты «Эйникайт» и радиостудия ЕАК, вещавшая на разных широтах практически для всего мира и получавшая письма и телеграммы с передовой и из глубокого тыла, из советской глубинки и из далеких стран.
Ицик Фефер описал один из таких дней – «обычный вторник». Репортаж был опубликован в 4-м номере «Эйникайт» за 7 февраля 1943 года.
Вот несколько цитат 3:
«Чернявый милиционер Романов открыл дверь комитета, поднял правую руку и отдал честь: «Здравствуйте, товарищи! В Сиднее тоже живут евреи? – спросил он не без подозрения и подал телеграмму: «Привет из Австралии, евреи там собрали деньги и купили тулупы для Красной Армии»…
Вмешался Нью-Йорк. Прибыла телеграмма от Альберта Эйнштейна: «Сбор в Нью-Йорке в пользу Красной Армии уже дал 200 тысяч долларов. Приблизительно столько собрали другие города. Энтузиазм американских евреев очень велик. Сбор продолжается»…
Еврейская газета на испанском языке «Ля вос» («Голос») просит прислать материал. Это привет из Колумбии…
«В Оттаве собрали 29 тысяч долларов для Красной Армии. Организуется выставка о евреях Советского Союза. Просим прислать материал». Это привет из Канады...
«Статьи, стихи и очерки получили. Иоханнесбургская газета «Ди цайт» все опубликовала и просит выслать еще», – это привет из Южной Африки…
Немецко-еврейский журнал «Ауфбау» просит прислать статьи о героизме евреев в Отечественной войне – это привет из Нью-Йорка…
«Ваши телеграммы печатаются в «Даваре» и других газетах. На днях высылаем для Красной Армии полторы тонны шерстяных джемперов, теплое белье», – это привет из Тель-Авива…
Ровно в 7 часов вечера звучали бодрящие слова: «Говорит Куйбышев! Евреи в Соединенных Штатах Америки, слушайте радиотрансляцию Еврейского антифашистского комитета в Советском Союзе».
До ареста оставалось еще почти шесть лет. И девять с половиной – до расстрела.

1 При написании этого текста большую помощь оказала книга «Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941–1948. Документированная история», любезно предоставленная А. Н. Завальным.
2 Бунд (союз) – Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России, существовавший с конца XIX века до 1940-х гг.
3 Цитаты заимствованы из очерка Хаима Бейдера «Когда не спасают еврейские бронебойщики. Из истории Еврейского антифашистского комитета» // «Тарбут»: история одной газеты. Лучшие публикации (1990–2002). – Самара, 2013. – С. 99-103.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 12 марта 2020 года, № 5 (178)

Каким ты был... Этот день в истории. 1 июля

35 лет назад, 1 июля 1978 года, из СССР уезжает Сергея Донатович Довлатов.

«Дорогой Сергей Довлатов! Я тоже люблю вас, но вы разбили мое сердце. Я родился в этой стране, бесстрашно служил ей во время войны, но так и не сумел продать ни одного своего рассказа в журнал «Ньюйоркер». А теперь приезжаете вы, и – бах! – ваш рассказ сразу же печатают... Я многого жду от вас и от вашей работы. У вас есть талант, который вы готовы отдать этой безумной стране. Мы счастливы, что вы здесь. Ваш коллега Курт Воннегут».