Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Если в доме не наточены ножи

Зоя КОБОЗЕВА *

Ах, как спится утром зимним!
На ветру фонарь скулит – желтая дыра.
Фонарю приснились ливни – вот теперь он и не спит,
Все скрипит: пора, пора, пора…
Свет сольется в щелку, дверь тихонько щелкнет,
Лифт послушно отсчитает этажи…
Снег под утро ляжет, и неплохо даже
То, что в доме не наточены ножи.
О. Митяев

Когда-то давно, это было в Сиднее, мы остановились в милом и радостном бунгало, которое сдавали для постояльцев муж и жена. Она – немка, он – итальянец. Она – прозрачная, хрупкая, в очках в тоненькой золотой оправе, кудрявая и белесая, домохозяйка. Он – лысоватый, брюнет на оставшихся завитках, айтишник, вечерами игравший cool собственного сочинения.

[Spoiler (click to open)]
У них была кучка деток – тоненьких, золотоволосых и кудрявых. Деткам явно не хватало колпачков, как в сказке о Мальчике-с-пальчик. Когда наступало утро, жаркое и мокрое австралийское утро, хозяйка шла босиком в полосатой пижаме в огромный сад, утоптанный птичьим пометом. Все эти птицы, кукабары и попугаи, заливались в кустах, увитых тропическими лианами. Хозяйка со стуком ставила на деревянный стол тарелки с какими-то невероятными для жителей средней полосы России фруктами. Фрукты сочились разноцветными семечками. Потом так же весело, посудой об стол, водружались кружки с ароматным кофе и оладьи с джемом.
Хлопая своими белыми ресницами сквозь очки и раздуваясь полосатой мужской пижамой на ветру, эта наша «Гретхен» всем постояльцам доброжелательно улыбалась и махала приветственно ручкой. Потом, не переодеваясь, также в пижаме и босиком, она пришпиливала своих многочисленных херувимчиков ремнями к заднему сиденью микроавтобуса, усаживала туда же постояльцев и везла к станции метро. Мы выгружались в метро, чтобы начать еще один невероятный день в невероятной стране. А хозяйка, стоя посреди мегаполиса босиком и в полосатой мужской пижаме, щурясь сквозь белые, рыжие, наверное, ресницы, махала ручкой и весело кричала нам: «Б-а-а-ай!» А потом со своей кучей пришпиленных кудрявых ребятишек ехала домой. И она всегда была очень легкая, расслабленная и с улыбкой.
Однажды, не выдержав, я спросила: «Как вы не устаете гладить белье для такого количества домочадцев и постояльцев?!» Дело в том, что среди всех домашних забот я больше всего ненавидела гладить. Для меня это был невыносимо монотонный труд. На втором месте по невыносимости – мыть посуду. Гладить и мыть посуду – до сих пор вызывает ломоту в мыслях и чреслах. Хотя кто из нас не любит спать на отутюженном, хрустящем белье?!
Отвращение перед гладильной доской появилось у меня в детстве. Тогда белье сушили не на застекленных зимних балконах – на морозе. Белые пододеяльники вставали колом, но бесподобно пахли. Потом стоячие пододеяльники, наволочки и простыни папа приносил охапкой и сваливал на тахту, и я вставала к утюгу. Самое противное, что пододеяльник не умещался на узкой гладильной доске. И вот это глаженье участками, участки не заканчиваются... А потом родился брат, и бесконечные марлевые треугольные подгузники нужно было гладить с двух сторон…
Гладить я не любила. Поэтому в другой жизни, в Австралии, среди кукабар и тропических фруктов, в преддверии соленого и сладостно-сильного океана, спросила: «Как вы не устаете гладить белье для такого количества домочадцев и постояльцев?!» Подразумевалось: «Как вы живете так легко и весело?! Без надрыва, страданий, тоски и каменных морозных пододеяльников?!»
Немка Гретхен посмотрела на меня мудро и первый раз серьезно: «Дорогая, жизнь и без того слишком короткая, чтобы тратить ее на глаженье постельного белья!» И это была первая австралийская мудрость. Как не тратить свою жизнь на неприятные занятия.
***
Занятия в школе английского языка в Сиднее у нас вела индонезийка. Смуглая, с черной шишечкой на затылке, худенькая, в длинной замотанной вокруг фигурки юбке, во вьетнамках, фенечках и черной футболке. Она курила самокрутки. В какие-то засушенные листья ловко заворачивался табак, и она курила. А потом, рассказывая что-то о себе, упоминала то одного бойфренда, то другого, то третьего, то пятого. А я была глубоко к этому времени замужем. И мне казалось, что любое разнообразие в любви неизбежно кончается не только разбитыми сердцами, но и какими-нибудь страшными международными заболеваниями и прочими опасностями.
Сообразуясь со своей открытостью, так и спросила учительницу английского языка, сворачивающую в этот момент очередную самокрутку на берегу океана. Она посмотрела на меня своим юным индонезийским взглядом и ответила: «Дорогая, а ты каждый раз, когда садишься в трамвай, думаешь, что попадешь в аварию?!» И это была вторая австралийская мудрость. Как жить и не думать о плохом.
***
Перед тем как поселиться в доме у немки, мы жили в бунгало перуанцев. Это была более простая и более бедная семья. И их бунгало было более простое, более низкое, более природное. По стенам и по унитазам пробирались на коротеньких мохнатых ножках пауки. Хозяйка дома, как и полагается у перуанцев, была маленькая кругленькая женщина с зализанными назад черными волосами. Муж ее – длинный рябой пират с такими же длинными и жидкими волосами из-под шляпы, побитой солеными ветрами. Мальчики, как на подбор, – крепкие, накачанные, с играющими бицепсами в закатанных рукавах белых офисных рубашек, набриллиантиненные кудри зализаны назад. Послушные маме мальчики, невероятно. Мама – как командор.
Я пожаловалась вечером, что вот уже несколько дней в Сиднее, а на океане не была, потому что учеба. Мама-перуанка свистнула мужа-пирата. Пират завел пиратскую битую машину. В машину загрузились мама и все набриллиантиненные сыновья. И повезли меня в черной австралийской ночи на берег океана, не на пляж, а на какой-то берег в их бедном районе. Черный-черный океан. Черный-черный берег. Семья выгрузилась в отдалении и выстроилась в ряд. Все улыбаются тепло, по-перуански, и говорят: «Дорогая, вот океан, плыви!» Все океанские акулы выстроились в другой ряд, ожидая встречи с русской плотью. Но вся дружба народов была приветственно обращена ко мне. Я молча пошла в черный океан, и это была третья австралийская мудрость: «Улыбнись тому, кто сидит в пруду!»
***
Дома, в Самаре, когда в Австралии лето – зима. Зима такая бесконечная, как сейчас. Морозы не отпускают никак. Солнце весеннее, а морозы терзают нас и терзают. И, умирая от авитаминоза, в теплых домашних чувяках и в пуховых платках, стоят женщины около гладильных досок и гладят пододеяльники. Только нет больше морозного белья. Балконы застеклены, белье на веревках около подъездов больше не развешивают, капитализм ввел институт дворни, которая для многих новых джентри ведет дом. А подгузники уже никто и не помнит марлевые. И я белье не глажу.
Я вернулась из Австралии и решила больше не гладить белье. Ведь жизнь такая короткая. Но вот по одной такой ритуальной штучке из прошлого скучаю. Мы жили в простом хрущевском доме. Зимним вечером мама сворачивала коврики и половички рулонами, надевала валенки, брала веник, меня, и мы выходили в хрущевский двор. В квартирах загорался свет, и во дворе из четырех пятиэтажек было празднично, как на спектакле. Можно было рассматривать жизнь в окнах: шторки, люстры, силуэты. Люстры особенно мне нравились: хрустальные, с висюльками, такие новогодние.
Снежные сугробы были белые-белые! Мама кидала коврики на сугроб. И моя задача была их топтать валенками. Вот это ощущение, когда в валенках по коврику, а под ковриком – хруст, хруст, неподатливый сугроб! Это ощущение, как и вкус засахаренного клубничного варенья в вазочке старушки-соседки бабы Мани, – это счастье. Потом мама вешала половики и коврики на пирамидку, и мы веником счищали снег. Коврики пахли морозной зимой, как и стоявшие колом пододеяльники.
Ножи точили друг о дружку. Баба Маня запускала нас на кухню поглодать-пососать косточки, когда варила холодец. Пельмени лепили всей семьей на ноябрьские. Когда так весело и морозно было идти через площадь Куйбышева с демонстрацией и кричать: «Куйбышевскому государственному университету – ура!» – «Ура!» Как же мы выдерживали ожидания автобусов на остановках без маршруток? Как же вкусно было варить сгущенку и вылизывать ее потом из орешков, не съедая тесто! Коврики, паласы, ковры, хрустальные люстры – они больше не живут в наших домах. Пельмени лепят всей семьей только образцово-показательные кланы. А мы – те, что попроще и понесовершеннее, – покупаем готовые. Невкусные.
***
Я выполнила все заветы австралийской мудрости. Не глажу белье. Не думаю про аварию, когда сажусь в трамвай, и решила, что не собираюсь всю жизнь проездить на одном и том же трамвае. Стараюсь, чтобы меня не сломила коллективная нравственность, и всегда улыбаюсь людям. Если я не улыбаюсь человеку, значит, этот человек совершил что-то абсолютно такое, что даже я ради него не заберусь в черный океан.
Зависит ли мораль от климата? В суровом климате – более суровая мораль? Наверное, нет, не зависит. А легкое или тяжелое отношение к жизни – зависит ли от климата? А живопись, искусство, темы, вкус, идеи – зависят ли от климата? Каково творить в вечном лете? А жить каково в вечном лете? В вечном счастье и тепле? Должен ли художник быть голодным и страдающим, чтобы создавать великие произведения? Нужно ли так страстно ждать конца холодов, чтобы потом получить жару и снова мечтать о снеге и морозах?
***
Теперь немножко про шотландцев. Только что словами Бродского закончила лекцию перед постановкой в одном любимом театре «Марии Стюарт»: «Мари, шотландцы все-таки скоты!»
В Лондоне нам сказали, что будем жить в домике одной шотландской дамы. Боже, какой это был шарманный викторианский домик в старом и респектабельном районе Ирлинг-бродвей! Крутая винтовая лесенка вилась на третий этаж. На каждом ее изгибе стояли корзинки с цветочками и кружевными салфетками. Спальня – высокие кровати с пуховыми одеялами, одеяльцами, наволочками, простынками, все расшиты кружевами и вышивками. В такую кровать проваливаешься, как в пуховые качели. Рамочки на белых столиках.
У нас бы про все это милейшество сказали: «Мещанский вкус»! Ну действительно, на фоне суровых белых пододеяльников, стоявших колом на морозе. Но какой холод был на этих третьих этажах викторианского домика! Невероятный холод. Пронизывающий до костей январский лондонский холод. Потому что шотландская женщина, сжав в ниточку и без того тонкие губы, рыже нас приветствовала: тем, кто приехал из Сибири, не привыкать к холодам, поэтому нечего и жаловаться. И подкидывала дров в свой личный камин в хозяйской комнате.
С тех пор я полюбила мещанство. Оно очень красивое, это мещанство. Но выжить в нем, в викторианстве лондонско-шотландского розлива, можно, только встав под горячую струю крана. И это уже счастье.
Мама, как руководитель проекта обучения в Лондоне, продвигалась по винтовой лестнице, русская такая красота, смуглая, с уложенной вокруг головы косой, румяная, в мехах, и пошутила через плечо хозяйке: «Мы не упадем с ваших крутых лесенок?!» И шотландская женщина тут же ответила своим гостям-постояльцам: «Если много водки пить не будете, то не упадете!»
Зависит ли мораль от климата? Картина мира от климата зависит? Пришлось переехать в другой дом. Для шотландской женщины все русские – это Сибирь и водка. Но это была просто плохая женщина, злая, вне климата и национальности.
В другом доме жила польская семья. Мы уже побаивались встретиться с новыми хозяевами. Но вечером нас ждали круглый стол, горшок с вкуснейшим варевом, передававшийся между членами семьи по кругу, улыбки. «Мари, шотландцы все-таки скоты!»
А когда я после первого курса истфака первый раз выехала за границу, в Польшу, сразу напоролась на обвинения во всех разделах Польши. И горько расплакалась, потому что первый раз почувствовала, что не все в этом мире любят тебя и твою страну. Но тут же, в другом городе, меня ожидали другие поляки, которые научили танцевать и говорить по-польски: «Пан очень любезен, люблю тебя, ждала тебя».
Вот и конец истории про климат и национальный характер, хотя, когда писала эпиграф, думала, что буду рассказывать про хрущевки и ножи…
Пахнет наволочка снегом,
Где-то капает вода, плащ в углу висит.
На Москву упало небо и зеленая звезда
Позднего такси.
Далеко до Сходни, не уйти сегодня,
Он бы мог совсем остаться да и жить.
Все не так досадно, может, жили б складно…
Ах, дались мне эти чертовы ножи!

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 марта 2021 года, № 6 (203)

Писатель Владимир Набоков и Самара

Ольга ГОРОДЕЦКАЯ

Владимир Владимирович Набоков ушел из жизни в 1977 году далеко от своей родины – России, но никогда не забывал не только имперский Петербург и предреволюционный Петроград, где прошли его детство и юность. Помнил он и о своих корнях, которые произрастали из российской провинции – Самарской губернии.

Владимир Владимирович Набоков

[Spoiler (click to open)]
Бабушка Владимира Набокова, Мария, урожденная фон Корф, вышла замуж за Дмитрия Николаевича Набокова, который долгие годы являлся министром юстиции Российской империи. Ее супруг был сыном Николая Александровича Набокова. Николай Александрович пять лет прожил в Самаре и занимал должность управляющего удельной конторой. Удельное ведомство – государственное учреждение, которое с 1797 до 1917 года ведало всеми владениями императорской семьи. Для уездной в ту пору Самары это был весьма высокопоставленный чиновник.

Мария Фердинандовна Корф (Набокова)

Впервые о связях семьи писателя Владимира Набокова с нашим городом написал известный самарский краевед Анатолий Иванович Носков. Работая с архивными материалами и другими источниками, он сумел воссоздать картину пребывания прадеда писателя в нашем крае в статье «Предки В. В. Набокова в Самаре и Самарской губернии». Именно там можно узнать точные цифры достижений Николая Александровича Набокова на посту руководителя Самарской удельной конторы: «1. За 1843–1847 г.г. по сравнению с предыдущим пятилетием урожайность зерновых в удельных имениях на общественной запашке возросла в 1,5 – 1,7 раза, а по числу голов домашнего скота на 100 чел. крестьян Самарская удельная контора занимала среди 18-ти удельных контор России первое-второе места. 2. Н. А. Набоков получал за высокие урожаи хлебов денежные вознаграждения. 3. В 1847 году ему был присвоен чин статского советника».
Дом Набоковых в Самаре был гостеприимным и хлебосольным. Будущий министр юстиции и дед Набокова Дмитрий получал образование в училище правоведения в Санкт-Петербурге, но все каникулы проводил в Самаре.

Елена и Владимир Набоковы, родители В. В. Набокова

Само здание, где жила эта семья, не сохранилось, но остались воспоминания декабриста Александра Беляева, сосланного в ту пору в Самару. Он писал, что здесь собиралось «дружеское и самое приятное общество». Душой дома была Анна Александровна Набокова«женщина большого ума, очень образованная, начитанная и с твердым характером», по словам все того же Беляева, который породнился с семьей Набоковых: его племянница вышла замуж за одного из их сыновей – Александра. Анна Александровна занималась домашним хозяйством и воспитанием детей. Всего в семье Николая и Анны Набоковых их было десять.
Владимир Набоков, будучи уже всемирно известным писателем, нередко упоминал своих предков в автобиографических книгах – «Другие берега» и «Память, говори». Говорил он о них и в интервью.
В интервью немецкому телевидению, которое можно посмотреть на YouTube, писатель говорит о Николае Александровиче Набокове в связи со знаменитым русским путешественником Федором Литке. Исследуя арктический архипелаг Новая Земля, тот назвал открытую им реку именем Николая Набокова – своего товарища по морскому кадетскому корпусу.
Увы, счастливая жизнь семейства Набоковых в нашем городе закончилась в 1847 году. 15 сентября по старому стилю от холеры умерла Анна Александровна. Отпевали прабабушку Набокова в Успенской церкви. Здесь же она была и похоронена. Этот храм, увы, давно утрачен. Он находился на месте современного здания по адресу: улица Водников, 64. Весной следующего года Николай Александрович Набоков подал прошение об отставке и в сентябре, через год после смерти супруги, навсегда покинул Самару.
***
Однако, кроме собственно Набоковых – прямых предков писателя по мужской линии, в дореволюционной Самарской губернии произрастали и другие ветви генеалогического древа писателя, причем весьма и весьма близкие.
Писатели Владимир Владимирович Набоков и Алексей Николаевич Толстой формально не являются родственниками, но только формально. Кровного родства у них нет, но, тем не менее, между ними было семейство, которое имеет кровное родство и с Набоковыми, и с Алексеем Толстым. Это самарские дворяне Шишковы. В разных источниках указывается несколько адресов этого семейства в Самаре. Даже дом губернатора Григория Сергеевича Аксакова, что находился на углу современных улиц Фрунзе и Красноармейской – былых Саратовской и Алексеевской. С Аксаковыми и Шишковы, а значит, и Набоковы тоже находились в родстве. Но была еще одна известная в Самаре семья, с кем Набоковы были связаны родственными и дружескими узами.
Анатолий Носков в своих исследованиях уделил большое внимание тому, какое значение писатель придавал фамилии своих самарских родственников: «Набоков под псевдонимом Василий Шишков напечатал в Париже стихотворения: в 1939 г. «Поэты», а в 1940 г. «Отвяжись, я тебя умоляю». <...> Набоков в 1940 г. под привычным псевдонимом В. Сирин опубликовал рассказ «Василий Шишков» якобы о встречах с этим поэтом».
Псевдоним Василий Шишков был назван Набоковым и в надписи на книге, подаренной жене: «Вере от В. В. Набокова, В. Сирина и Василия Шишкова. Апрель 1962. Монтре».
Один из сыновей Шишковых, Николай, был очень дружен с Александрой Леонтьевной Толстой, матерью будущего известного писателя. Они были троюродными братом и сестрой.
Мать Толстого, урожденная Тургенева, была внучкой княжны Марии Хованской. У ее брата, князя Юрия Хованского, была дочь Мария, которую он назвал в честь своей сестры. Так вот эта Мария вышла замуж за Александра Шишкова, самарского дворянина, владельца земель в Бузулукском уезде. И у них рождаются дети.
У Александра Шишкова была сестра – Нина, которая, в свою очередь, вышла замуж за барона Фердинанда фон Корф. И у них родилась дочь, тоже Мария. И вот она-то вышла замуж за деда будущего писателя Владимира Набокова. Таким образом, Алексей Толстой приходится Шишковым троюродным племянником, а сын, рожденный баронессой фон Корф, Владимир Дмитриевич Набоков, приходится двоюродным племянником Шишковым. Получается, что отец писателя и Алексей Толстой приходятся друг другу четвероюродными братьями.

Владимир Дмитриевич Набоков с сыном

У Александры Леонтьевны была младшая сестра, Ольга. Николай Шишков, который дружил с Александрой Леонтьевной, влюбился в Ольгу и посватался к ней. Она вышла за него замуж, но не столько по любви, сколько от отчаяния. А влюблена же она была в его брата, Сергея Шишкова, человека легкомысленного, обуреваемого страстями, любителя любовных приключений и не собиравшегося обзаводиться женой в ту пору. И внешность у него была демоническая. Очень резкие, выразительные черты лица.
У Николая Шишкова лицо безмятежное, ясное, доброе. Кстати говоря, Алексей Толстой очень любил Николая Шишкова.
Любовь Ольги Тургеневой была несчастной, и, как свидетельствуют семейные предания, умерла она от неразделенной любви, от тоски, заболев чахоткой. Вскоре после того, как вышла замуж за Николая.
Алексей Толстой впоследствии использовал историю любви своей тетушки в качестве основы для написания повести «Мишука Налымов». И там фигурировали в качестве прототипов братья Шишковы.
Повесть была довольно откровенной, но ее опубликовали в 1910 году, и, возможно, Николай Шишков не успел ее прочесть, потому что именно в этом году он умер. А другой брат, Сергей, мог ее прочесть: он был владельцем стекольного завода под Елабугой, прожил до 1917 года, когда его расстреляли.
***
Шишковым принадлежало село Языково, где после революции нашла свой последний приют внучка Аксакова – Ольга Григорьевна, которой была посвящена сказка «Аленький цветочек».
Языково находилось в Бузулукском уезде Самарской губернии. Знаменательно, что прадед по материнской линии Набокова, купец второй гильдии Илларион Козлов, жил в нескольких десятках верст от Бузулука – в уездном городе Бугуруслане, что тоже находился в Самарской губернии. Илларион Козлов по национальности был евреем. Чтобы развить свое дело и преодолеть ограничения, он принял крещение.
Имение деда Алексея Толстого, Леонтия Тургенева, в Ставропольском уезде было наиболее вероятным местом встречи самарских родственников Владимира Владимировича Набокова: когда он был богат, на его день рождения съезжались десятки родичей.
Впрочем, жизнь сводила Набоковых и Толстых не только на праздниках. Первая мировая война особенно сблизила будущего «красного графа» Алексея Толстого и отца писателя Владимира Набокова. В 1916 году они в составе делегации журналистов были приглашены в Англию во время Первой мировой войны. Английское правительство хотело показать русскому обществу, насколько они активно принимают участие в войне с Германией, так как Россия и Англия были союзниками, и познакомить с военно-промышленным комплексом.
Алексей Толстой в письмах к жене, Наталье Крандиевской, чаще всего из своих спутников упоминает именно Набокова. Видимо, они очень тесно сдружились и сошлись в ту поездку. Среди делегатов были и Корней Иванович Чуковский, и Василий Иванович Немирович-Данченко, но их он упоминает лишь иногда. А чаще всего пишет о Набокове.
Вместе с Набоковым Алексей Толстой ездил в гости к Герберту Уэллсу, который жил в арендованном имении неподалеку от Лондона. Это был приятный момент поездки, а самый драматичный момент был, когда они вместе с тем же Набоковым отправились во Францию, чтобы в составе все той же делегации журналистов наблюдать положение дел на передовой. И посещали траншеи и окопы на линии фронта. Во время этой поездки они чуть было не погибли: около них разорвались две гранаты, брошенные немцами, их засыпало землей, но, слава Богу, они не пострадали.
Толстой эмигрировал из России во Францию в 1919 году. В этом же году из России эмигрировал и Владимир Дмитриевич Набоков со своими детьми и супругой. Вначале они обосновались в Англии, затем переехали во Францию. В самом начале 1920 года Алексей Толстой организует журнал «Грядущая Россия», в котором намеревается печатать первые главы романа «Хождение по мукам». Этот журнал выходил в самом начале 1920 года. Вышло только два номера, и в первом номере печатались стихи Владимира Владимировича Набокова, которому в 1920 году был всего 21 год. Это была его первая публикация. И именно в журнале Алексея Толстого.
В 1920-м Набоковы переехали в Германию, Алексей Толстой – чуть позже, в 1921-м. Там, по-видимому, их общение с Владимиром Дмитриевичем, отцом писателя, продолжилось. Молодой Владимир Набоков в это время учился в Англии в университете и только на каникулы приезжал к семье в Германию.
Однако в 1922 году все общение Алексея Толстого и Набоковых завершилось, причем весьма трагичным образом: спасая Дмитрия Милюкова, Владимир Дмитриевич Набоков погиб.
Алексей Толстой был одним из немногих, кто откликнулся на эту трагедию. Он пишет в газете «Накануне» некролог «Рыцарь». Его строки пронизаны пафосом в самом хорошем смысле этого слова и глубоким чувством, которое Алексей Толстой выражает по поводу утраты замечательного человека.
***
Так родственные и дружеские связи семьи Набоковых, Шишковых и Толстых сделали неразрывной связь имени всемирно известного писателя Владимира Набокова с малой родиной его предков – Самарской губернией.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)

Травма как ресурс, или Когда в музее замолчит экскурсовод

Любовь ЧЕРНЯЕВА *

ХХ век – травма. На четыре поколения ближайших к нам предков пришлись: две мировые войны; три революции (одна из которых привела к Гражданской войне, кардинальной смене картины мира и миропорядка в масштабах страны и мира); великие индустриальные стройки коммунизма; три волны репрессий; двукратное тотальное обесценивание прошлого в 1917-м и 1991-м; культы «нового человека» и «светлого завтра» как мотивирующие установки; унифицирующий память паттерн, закрепленный в опыте поколений.
Кризисная психология утверждает, что даже в каскаде кризисов главная цель – адаптировать человека к изменившейся реальности, и, нужно сказать, выжившие советские люди (три поколения наших семей в истории ХХ века) адаптировались. Они изменили не только мир, но и свою природу. Однако мир ответил кризисами, а изменившаяся природа – способностью к ним приспосабливаться, в т. ч. через паттерны забвения, обесценивания и, в конечном счете, неспособности обретения памяти в ее непрерывности и причинно-следственных связях, ибо за ними – травма (национальная, семейная, в поколениях, личная).
Заниматься психотерапией с нацией, семьей, личностью без запроса – дело неблагодарное и бессмысленное, да и у музея как института памяти нет функции коррекции психики. Музей хочет восстановить память, избегая прямого разговора о травме, намекая на нее в образах и личных письмах героев, в обобщенных и общих (не акцентирующих контекст травмы) исторических обзорах своих экспозиций, выставок и музейно-образовательных программ.

[Spoiler (click to open)]Постсоветский музей функционирует в лоне советской бюрократической системы культуры, бюрократической оргструктуры с соответствующим типом работников. Подобный – «острый» – разговор в линейной системе расценивается как провокация. Работа с темой травмы и ретравматизации предполагает работу с отторжением среды и целевых аудиторий, корректное (профессиональное, методологическое) преодоление избегания и сопротивления для высвобождения эмоционального и ценностного содержания опыта поколений семьи в динамике ХХ века.
Если человек ХХI века вникнет в глубину потока травм, вызванных грандиозным социальным экспериментом под названием «Советский Союз», найдет их следы в истории своей семьи, в собственных установках, моделях поведения, ценностях, в своих детях (через постсоветские системы Культуры и Образования), то тотальная концепция оптимизма и позитивистского мышления вместе с незыблемым образом «светлого завтра» – непременно светлого – обрушится.
Проникновение в травму ХХ века и обнаружение в ней своих предков – это своего рода хирургия опухоли. Существенно, что травма всегда непосредственно связана с системой ценностей. Именно обнажение ценностей в опыте советских предков вызывает желание бегства: камень, на котором строится здание, чаще всего зыбок, невнятен или даже отсутствует. Утрачен, замещен (по Э. Фромму – «лжеидеалом»). Потребность продуцирования новых моделей мира (с разрушением старых «до основания»), как и потребность неуемного потребления (и перепроизводства) притупляется. Советский предок упирается в досоветского и замирает: на месте памяти расплывается пятно, белое… с красным.
Наступает кризис кризисов – «кризис жанра».
Дух витает над безжизненными просторами (мира), являя: день.
***
За последние 23 года в Тольяттинском краеведческом музее разработано два проекта межпоколенческой семейной коммуникации (ценностного обмена между поколениями для восстановления нарушенной в советский и постсоветский периоды связи поколений): «Семейные АзБуки» и «Детство Ставрополя-Тольятти: ХХ век».
По существу, оба проекта – встреча с травмой ХХ века. В первом случае с травмой встречаются подростки и семья, во втором – дошкольники и семья (условно – бабушки и внуки).
Подросткам и семье документально подтвержденные материалы подаются через тренинги, творческие мастерские, настольные ролевые игры; дошкольникам, младшим школьникам и семье материал – через интерактивные выставки, игровые исторические реконструкции («В гостях у бабы Глаши, поварихи первого детского сада Ставрополя»), мультфильмы о ребенке разных поколений ХХ века, настольные и ролевые игры (сравнение детства разных поколений; изучение изменений семьи, семейных ценностей, коллектива как заместителя семьи).
Встреча с травмой обнажает дух, и, как ни парадоксально, дух маленького ребенка может быть сильнее духа бабушки в семье или духа музейного педагога. Дух подростка жаждет ответа, и, если ответ не дается, подросток его продуцирует. Ответ нужен тотчас – полный, максималистичный (дошкольник в это время ковыряется граблями в песочнице, раскапывая в груде песка фотографию религиозной патриархальной традиционной многодетной многопоколенной дореволюционной досоветской семьи). Бабушка молчит, в ее руках алюминиевая кружка солдата Гражданской войны и кусок сухаря поварихи первого советского детсада для ростков коммунизма. На голове бабушки – пилотка из газеты, повернутая в стиле Наполеона. Экскурсовод замолк: и продавать нечего, и даром не надо.
И дух витает над безжизненными просторами. И встает: день. Это значит: солнце.
***
Предлагаемая музеем программа межпоколенной семейной коммуникации – это интегративный курс на стыке музейной педагогики, психологии, документоведения. Программа нацелена на формирование образа предка как личностно значимого (условие идентификации) через эмоциональное вовлечение в семейный опыт. По Э. Фромму, «потребность в корнях» – базовая, обеспечивает психологическую стабильность в условиях стремительно меняющегося мира. Предок рассматривается как субъект семейной, национальной и универсальной истории.
Культурная идентификация в психологии – это процесс достижения идентичности, отождествление и приспособление личности в культуре. Культурная идентификация может устанавливаться как сознательно (через образовательное усилие), так и бессознательно (через воздействие образа, символа, метафоры), хотя бессознательная идентификация чревата идентификацией с «лжеидеалом».
Выделяются внутренние и внешние психологические механизмы культурной идентификации. К внешним относятся: предоставление культурой нескольких образцов для подражания (объектов идентификации), наделение их значимостью (смысловое поле экспоната, визуальный знак), организация эмоциональной связи посетителя с предоставленным образцом (воздействие на органы чувств через методы психологии и педагогики), динамика когнитивно-поведенческого аспекта (рождение актуальных личностных смыслов через творческий процесс в контексте опыта взаимодействия с образцом). К внутренним – процессы выбора объекта идентификации на основании личной значимости, эмоционального отклика и установления эмоциональной связи с образцом, особенности присоединения к характеристикам объекта, динамики когнитивно-поведенческой сферы.
В основе методологии программы – психологические механизмы культурной идентификации в социокультурном пространстве музея. Тема – новая и перспективная для современного образовательного, музейно-образовательного и психологического пространства, базируется на 20-летнем проектном опыте Тольяттинского краеведческого музея и защищена на кафедрах общей психологии и клинической психологии в Тольятти и Москве. Психологический инструментарий интегрирован в контекст музейно-образовательной технологии. Программа может реализовываться в практике педагога, музейного педагога, психолога.
В апробации программы межпоколенной семейной коммуникации для ценностного обмена в версии для подростков и семьи («Семейные АзБуки») в 2019 г. приняли участие 5 национальных и областных музеев (Татарстан, Марий Эл, Томск, Самара, Ульяновск), 8 муниципальных и сельских музеев (Саратов, Октябрьск, Сызрань, Ижевск, Новокуйбышевск, Похвистнево, Кинель-Черкассы, Большая Рязань), 7 образовательных и коррекционных учреждений Тольятти (школы № 93, 16, 86, Школа Королева, интернат № 4 для детей с ОВЗ, городской психоневрологический диспансер и городской центр психотерапии).
«Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою» (Бытие 1:2).

* Старший научный сотрудник отдела развития Тольяттинского краеведческого музея, клинический психолог, арт-терапевт, член Ассоциации психотерапевтов и психологов Тольятти.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 24 сентября 2020 года, № 18 (191)