Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

Не ложися на краю

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

А то – сам знаешь что! А еще – не облизывай руки и не показывай пальцем. И упаси тебя Боже переспрашивать одно и то же по сто раз: любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Как оторвали? Как оторвали неизвестно, но если будешь вести себя так же, как она, тогда узнаешь обязательно. Ну что, ты всё понял? Тогда не крути головой и не канючь.

1

Что еще «не»? Это мы знаем с пеленок. ни в коем случае не грызи ногти и не ковыряй в носу. Будешь грызть ногти – в тебе заведутся глисты, а не прекратишь ковырять – сломаешь палец и так и будешь жить со сломанным. Еще не жадничай – это некрасиво, и не разбрасывай игрушки – ты уже взрослый. «А что, взрослые не разбрасывают игрушки?» Не говори глупости, сколько можно?! «Ладно, не буду. А как отличить глупости от умностей?» Тысячи вопросов и почти ни одного ответа – и так с утра до вечера.


[Spoiler (click to open)]
Ответов нет, а вот зато «не» и «нет» – на каждом шагу, просто куда ни глянь. Не лезь к тете! Не отбрёхивайся! Не ной и не «мамкай»!
Эти «не» – как будто штакетник, которым были огорожены палисадники перед домами в том самом Гринтауне, который и сегодня снится мне по ночам. Наш палисадничек – небольшой, и штакетины, которыми он огорожен, низкие, а вот рядом палисадник соседей, и его штакетины – высоченные-высоченные, в два моих роста, но войти в него невозможно, потому что он весь зарос сиренью. Потому никто в него и не входит, а вот зато в нашем, малюсеньком, весь день настоящая толчея.
Здесь и все разговоры, и «секретики» под кленами, которые делаются так: выкапывается неглубокая ямка, в нее складываются всякие разные стекляшки, пуговицы, хорошо бы, конечно, и монету, но монеты дороги: на девять копеек можно купить коржик, а на десять – мороженое. После этого наверх кладется кусок стекла (вон там, за домом, его видимо-невидимо), и всё это присыпается сверху землей или песком. Называется – «секретик». Значит – никому-никому! Ну, или почти никому. Да ладно, не дуйся, покажу тебе, но только один раз. Не ной, говорю, чего разнылась? Давай, еще беги ябедничать, ябеда-корябеда! «А что он мне секретик не показывает?!»
И так вся жизнь, как тот самый забор из штакетника: планка сверху, планка снизу, а между ними – много-много штакетин: не делай этого, не ходи туда, не дружи с этим. Одна к другой штакетинки – мышь не проскочит. А не будешь слушаться – отдадим тебя в переделку. Что такое переделка? Ну, это приезжает такая машина, в которую сажают всех, кто не слушается, и там их переделывают в других детей, послушных. Вот и будет тогда тебе праздник непослушания!
А что потом? Потом – школа, и там свой штакетник, где всё еще сложнее. С одной стороны – взрослые: «не хами» и «не огрызайся», а с другой – свои, приятельские: «не выпендривайся» и «не парься». Парятся только ботаники, а вот у неботаников – своя философия, воодушевляющая, хоть местами и малоприличная: «не с… в трусы», но и в компот не делай того же самого. «Не бзди!» – это мягкий вариант, другого приводить не буду. «Не будь жмотом» и «не каркай». Выучил? А теперь – повтори! И ни в коем случае «не умничай!».

2

Сделаем паузу – поговорим про Италию. В Италию мы ездили года два или три назад, когда все еще могли полететь или поехать куда душе угодно, не опасаясь обедов в кафе и ресторанах и лежания на многолюдных пляжах.
Но началась моя Италия еще раньше, года за полтора до нашей в нее поездки. Однажды мне позвонил или написал незнакомый человек, представившийся Виктором, который сообщил, что собирается на пару недель в Италию и хотел бы доехать там до городка Пеннабиль, где жил и похоронен поэт и сценарист Тонино Гуэрра, соавтор и приятель Феллини и Тарковского. Сегодня, по его словам, в этом городке продолжает жить спутница и муза мастера Лора Гуэрра, с которой он и хотел бы встретиться и пообщаться, а заодно – подарить мою книжку о Тарковском, в котороЙ и для Гуэрры тоже нашлось место. «Вы не против?» Да нет, я-то, конечно, не против, но кто же вас к Лоре Гуэрре пустит – вы что, с ней знакомы? Нет, знаком с ней Виктор не был, но это его совершенно не останавливало: поблагодарил за книгу и уехал домой складывать чемоданы, пообещав по приезде рассказать, как и что. «А если вы все-таки к ней прорветесь, попросите, пожалуйста, черкнуть для меня пару слов на листочке, если нетрудно». На этом мы расстались, и я, честно признаться, почти выбросил из памяти и моего нового знакомого с его фантастической идеей, и спутницу автора «Амаркорда» и «Ностальгии» вместе взятых. Почему выбросил? Всё очень просто: в Италии я тогда еще не был, и она мне казалась другой планетой, а уж поверить в то, что сам Гуэрра ходил по той же самой земле, на которую можно просто приехать на взятом в аренду автомобиле, я не мог бы никогда и ни за что.
Но вот прошло недели две или три, и мне снова позвонил Виктор: «Я готов рассказать вам о нашей поездке и отдать листочек со словами от Лоры. Она вас благодарит». Не стану пересказывать, как всё там было: что-то я недопонял, а что-то, возможно, и забыл. Пусть Виктор напишет об этом сам и проиллюстрирует своими прекрасными фотографиями, которые он во время этой поездки в Пеннабиль сделал. Скажу только, что и в саду, и в доме Гуэрры он побывал, с музой встретился, книгу подарил и пообщался, как и планировал.
Вставали ли на его пути итальянские «не» и «нет»? Может быть, и вставали, но то ли южное солнце и морской воздух, то ли пицца и макароны под вино и нестареющего Челентано как-то их нейтрализовали, что ли? «Понимаете, мы позвонили и объяснили, и нам сказали: «Да, пожалуйста, приезжайте».
А года полтора спустя мы тоже полетели в страну макарон и Челентано. Остановились в маленьком курортном городке Риччоне, освоились на пляже и в отеле, выучили меню в маленьком ресторанчике, а день на второй или на третий, затосковав по интеллектуальному труду и таким же развлечениям, отправились искать местный музей, чтобы познакомиться с местностью и влюбиться, так сказать, в нее на веки вечные.
Музей мы нашли, но все этикетки возле экспонатов в этом небольшом музейчике были исключительно на итальянском языке. «English? Deutsch – на всякий случай поинтересовались мы у сотрудника музея, расписавшись, таким образом, в своем итальянском невежестве, и уже были готовы услышать простое и понятное «No». «No, signori (или как вас там), а на нет и суда нет – ни итальянского, ни международного». Так бы это, вероятно, и было, окажись мы на родине с большой и с маленькой буквы, но в приморском городке Риччоне всё было совсем по-другому. Не знаю, куда этот сотрудник звонил и с кем разговаривал, но минут через 15 у нас в руках был путеводитель по итальянскому музею на двух или на трех европейских языках. Руссо туристо, облико интеллектуале, плиз!
Но и это еще не всё. Дня за три до расставания с Италией совершенно случайно мы оказались на действе, аналогов которого не видели ни до, ни после. На этот раз это был город Римини, между прочим – родной город Федерико Феллини, того самого, и того самого «Амаркорда». Центральная площадь городка, которому то ли чуть больше, то ли чуть меньше двух тысяч лет, коляски, велосипеды, куклы, джинсы, рюкзаки, слоны, тигры…
Это был день, когда юные земляки Феллини вышли на площадь продавать вещи, из которых они выросли, и игрушки, в которые уже не играют. Я купил «Пиноккио» на итальянском, заплатив, кажется, евро или около того. Но дело не в этом, а в том, что все юные продавцы крутили итальянскими головами и ковыряли в итальянских носах, показывали пальцами и смело торговались с дядями и тетями. И никто не сказал им ни одного «не».
А может, «не» говорили, но мы, не зная итальянского, ничего не поняли?

3

Ну, а мы вернемся домой, на родину. А на родине – свой «Амаркорд», из штакетника. «Не высовывайтесь из окон», – предупреждают пассажиров трамваи. «Не курить, не сорить!» – вторят трамваям автобусы. И, кстати, – «не уверенне обгоняй».
Если вы родители – не пускайте детей на стройку, а если дети – не ходите в Африку гулять. Если нечаянно забрели на стройку сами, то – не стойте под стрелой. Пошли с детьми в зоопарк – не кормите обезьяну, а если в парк, но не «зоо», убедительная просьба, нет, требование: не купайтесь в водоеме. Не успели родить детей – «не ходите, девки, замуж» и «не спеши, коза, в лес – все волки твои будут».
В общем, не плачь, девчонка, ну и так далее. Не дергайся. Не занудничай. Не учи меня жить. Не лезь не в свое дело. Не бери в голову. Не парь мозги и не маячь перед глазами. Не зуди, в общем, не будь дурой и не сыпь мне соль на рану.
А я вот всё думаю: если бы не пели нам в детстве «Придет серенький волчок и ухватит за бочок», может быть, всё было бы чуть-чуть по-другому? И росла бы тогда наша сирень не за заборами из убогого штакетника, а совершенно свободно, радуя глаз и даря наслаждение, а все девки вышли бы замуж и были любимы и счастливы.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Камо грядеши?

Виктор ДОЛОНЬКО

Похоже, самарская культурная политика определилась с дорогой, по которой она будет идти ближайшие несколько лет: это «ориентация на развитие туризма». Ни одного дурного слова по поводу этого выбора, в принципе. Не смущает даже то, что этот выбор сделан тогда, когда рынок туристских услуг колотит на фоне пандемии. Но есть несколько вопросов, на которые я не нахожу ни ответа, ни «ответчика», который мог бы компетентно на них ответить.

[Spoiler (click to open)]
Первый вопрос – самый простой: чем в результате этого выбора прирастет собственно самарская художественная культура? На фоне развития разнообразных логистических структур и контрактов с гастролерами, которые «заехали на час», не принято, по сути, ни одного решения, способствующего выходу из глубочайшего кризиса, в котором оказались на сегодняшний день практически все театрально-концертные предприятия Самары и Самарской области. Кризиса финансового и кризиса творческого. Кризиса, обусловленного как объективными обстоятельствами (носящими, будем надеяться, кратковременный характер) и не самыми удачными кадровыми назначениями, так и системными ошибками.
Главное в системных бедах – отсутствие в регионе квалифицированного зрителя и притока квалифицированных «мастеров культуры». Говоря по-простому – в общеобразовательных, средних специальных и высших учебных заведениях отсутствуют циклы дисциплин, направленные на «воспитание чувств», а в губернии – какие бы то ни было институции, готовящие кадры для театров, филармоний и т. д., и т. п.
Без этого нет ни высокой культуры, ни низкой – никакой. И тогда второй вопрос: можно ли средства, оставляемые в Самаре туристами, аккумулировать на создание культурной атмосферы? Нет, нельзя. Их увезут с собой те акторы, которые напели, натанцевали, на канатах находили для услады гипотетических туристов. А местные – «поди-принеси» или подпой-подтанцуй, но тогда только бесплатно. Кроме узкой группы менеджеров. Позвольте, это же путь к «банановой республике», скажете вы! Но и в них не всё завершается так, как задумывалось. Почитайте историю Кубы на досуге.
И, наконец, третий вопрос, самый болезненный: почему вы считаете, что к нам кто-то будет ездить регулярно? Что у нас есть им предложить? Великую русскую реку, которая усилиями Глеба Максимилиановича Кржижановского начинает цвести уже в начале июля? Легендарное волжское гостеприимство?
Вот несколько слов о гостеприимстве. Был мундиаль. Привели город в порядок? Нет. В порядок привели гостевые маршруты, те, что напоказ, а в остальном – как жили в грязи, так и продолжаем жить. Это очень напоминает свадьбу, которую затеял Карандышев с Ларисой Огудаловой: пригласил гостей и на бутылки с дешевым пойлом наклеил этикетки дорогих вин. Гости посмотрели на это лицемерие и разошлись. Навсегда.
Гости – они очень хорошо чувствуют фальшь, когда хозяева живут двойной жизнью: одной, счастливой, – напоказ; другой, с множеством нерешенных проблем, – внутренней. Можно проблемы решить с помощью туризма? Нет. И проблемы в данном случае не столько логистические, сколько психологические.
***
Повторяю: решение есть, если, конечно, задуматься не только о «вершках и корешках». 22 года назад культурологи Франсуа Матарассо, Чарльз Лэндри написали работу «Как удержать равновесие? Двадцать одна стратегическая дилемма культурной политики». Блестящая и не потерявшая актуальности работа. Авторы ее совсем не против того, чтобы сосредоточиться на первых порах на финансировании туристического сектора для того, чтобы в дальнейшем озаботиться нуждами аборигенов.
Но нельзя вырывать из этой работы только одну дилемму. Без ответа на вопрос: что есть культура как образ жизни? Самодостаточна ли она или культура есть инструмент развития общества? Кто важнее: творческий работник или управленец? И может ли государственный чиновник без совета с экспертами, а иногда и с обществом в целом, определять, что этому обществу «интересно», а что – нет?
Вопросов много, ответов нет.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Потеряться в каменном городе: прогулка по столице Занзибара

Ксения ГАРАНИНА
Фото автора

Если бы не все эти ужасы с пандемией, я бы, наверное, никогда не попала на Занзибар. Но так как Танзания оказалась в «золотом списке» стран, открытых для россиян, было принято решение разбить кубышку с накоплениями на отпуск за полтора года, забыть о новом ноутбуке и полететь на 10 дней к океану. Не полететь было нельзя, потому что за последний год выработалось четкое ощущение жизни, что если дается шанс, то его срочно нужно использовать, иначе завтра его может и не быть. Тем более, когда еще будут прямые рейсы из Самары! И вдруг это единственная моя возможность в жизни увидеть Африку, о которой я столько мечтала? Кстати, меньше чем через месяц после моей поездки страна для россиян снова закрылась.

Англиканский собор, построенный на месте крупнейшего рынка рабов

[Spoiler (click to open)]
Туристический минимум

Лететь до Занзибара примерно 10 часов. Отдельная радость в том, что время там такое же, как в Москве. Но по календарю наоборот: наша весна – их осень. В середине марта путешествовать туда – ставить на удачу, так как это уже закрытие туристического сезона и можно попасть в затяжные проливные дожди. Но всё сложилось хорошо, и дождь шел только пару раз и то ночью.
Отдыхала я на пляже Кивенгва, который очень не любят русские туристы, но любят итальянцы. Его особенность – в долгих отливах и приливах, поэтому на острове пришлось жить по лунному календарю. Не знаю, что кому не нравится, но отлив – это чудесно, так как на несколько часов появляется возможность погулять по дну океана. Можно уйти на километр или даже два от берега и увидеть кораллы, маленьких экзотических рыбок, морских звезд – красных, синих, зеленых, попрыгать, как на минном поле, от морских ежей. Кстати, температура воды рядом с пляжем доходит до 30о и практически равняется температуре воздуха.
По пляжу фланируют представители племени масаи во всем своем этническом великолепии. Наверное, это племя – одно из самых узнаваемых: высокие, худые, в ярких накидках, с обязательными дубинками у пояса и палками-посохами. Как правило, они подрабатывают охраной территории и развлекают туристов разговорами, игрой в мяч, фотосессиями. Вообще, масаи на Занзибаре не было, они приезжают сюда из Кении и с севера Танзании, чтобы подзаработать денег от туристов. Выступают вечерами в отеле – собираются человек по 10–15 и исполняют обрядовые танцы. Особую известность им принесли высоченные прыжки: под ритмичный речитатив они начинают «соревноваться», кто сможет выше прыгнуть с места. Надо сказать, все это очень завораживает.
Многие приезжают на Занзибар, чтобы потом оттуда полететь на сафари в национальные парки Танзании. Конечно, большую пятерку – слон, носорог, буйвол, лев и леопард – на Занзибаре не встретить, зато можно увидеть ту самую черную мамбу и еще, например, зеленую. Летают большие бабочки, бегают полуметровые сцинки, ползают огромные улитки – ахатины гигантские, а ночью, если посветить фонариком на большое дерево, можно увидеть десятки бликующих кружочков – глаза лемуров. Их трудно увидеть, ведь ночью можно разобрать разве что силуэт, зато легко услышать: их крик – словно кто-то рядом поганенько смеется. Кстати, если будете светить ночью фонарем на большое дерево, убедитесь, что не боитесь больших летучих мышей.
Как рассказывают гиды, Занзибар стал пользоваться у туристов особой популярностью лет двадцать назад. Особенно любят здесь отдыхать итальянцы, но в этом году остров оккупировали русские. Все отели были заполнены соотечественниками, а местные уже могли сказать «привет», «хорошо», «как дела» и другие слова из базового набора гостеприимных стран. Но шутка про то, что тут уже все говорят по-русски, конечно, далека от правды. Зато большинство очень хорошо говорит по-английски – это второй государственный язык наравне с суахили.
Главное историческое сокровище острова – столица Стоун-Таун. Город на берегу океана, он как будто бы срисован со страниц шпионских романов и приключенческих историй колониальной эпохи. Каменный город внесен в число объектов всемирного наследия, охраняемых ЮНЕСКО. Но видно, как постепенно он разрушается. Морской климат буквально съедает дома. Его стараются поддерживать, и кое-где видны укрепляющие и строительные леса, но время берет свое. Собственно, ради Стоун-Тауна и затевался этот текст.

Сердце Ливингстона

Надо помнить, что на Занзибаре живет преимущественно мусульманское население. Поэтому в Стоун-Тауне для всех действует некоторый дресс-код. Нет, конечно, туристок в шортах и открытых майках никто камнями закидывать не будет, но лучше помнить, что находишься в гостях, и уважать традиции страны. Да, брюки и рубашка в 35+ – это немного тяжело, но это вопрос привычки.
Передвигаться по острову можно на байке, дала-дала (местный транспорт) и такси. Первый вариант – небезопасный, особенно если возвращаться в отель вечером, хотя бы из-за того, что там очень-очень легко заблудиться, второй – не слишком уютный, и женщинам не советуют им пользоваться, а третий – дорогой. Нам поездка на такси на троих обошлась в 75 долларов, ехать в одну сторону около 40 минут, при этом, чтобы найти этот экономный вариант, мне пришлось долго побродить по Интернету и провести несколько переговоров на африканском английском.
Обычно в Стоун-Таун привозят туристов на экскурсию на старый рынок рабов и в англиканскую церковь, а затем через узкие улочки ведут к пристани, откуда многие плывут на Тюремный остров, где сейчас живут огромные сейшельские черепахи. После такой экскурсии обычно остаются очень противоречивые впечатления: грязь, вонь, попрошайки, черная плесень на домах, огромное количество сувенирных лавок. Ну а какие могут быть еще впечатления, когда вам говорят, что главная туристическая достопримечательность города – дом, в котором родился Фредди Меркьюри? При всем уважении к музыканту, нельзя забывать, что Стоун-Таун, пусть и на короткое время, но был столицей Османской империи, и что здесь находилась база для последней экспедиции миссионера Дэвида Ливингстона, одного из великих борцов против рабства. Для местных всё, что связано с именем Меркьюри, – сувенирная продукция, а что связано с именем Ливингстона – дань уважения.
В англиканской церкви, которая возвышается в исторической части города, на месте рынка рабов, висит небольшой деревянный крест, посвященный Ливингстону. С ним связано сразу несколько легенд. Одна гласит, что сердце миссионера захоронено здесь, но по официальным данным, его сердце захоронено в Замбии, а тело – в Вестминстерском аббатстве. По другой легенде, крест сделан из дерева, под которым обычно отдыхал путешественник. Есть еще какие-то истории, но факт, что к этому символу, достаточно простому, который легко не заметить, особенное уважение.
Во дворе церкви стоит единственный памятник на острове, и посвящен он рабству. В яме глубиной чуть больше метра пять фигур, четыре из которых соединены цепями, а одна отдельно чуть в стороне – образы рабов и надсмотрщика. Никто из рабов не смотрит друг на друга, так сделано специально, чтобы подчеркнуть важный момент: они не могли переговариваться, не могли объединиться и дать отпор, и всё потому, что у них не было общего языка. А надсмотрщик – также представитель негроидной расы, потому что работорговцы всегда нанимали местных, чтобы те могли более ловко управляться со своими же. И да, все они в одной яме. Отсутствие одного языка и предательство своих же – моменты, которые особенно откликаются у местного населения и сегодня.

Памятник уведенным в рабство

В музее, посвященном рабству на острове, который стоит всё на том же Slave market, – откуда вывозили людей, кто был надсмотрщиком, как продавали, кого ценили, сколько погибало. В подвале здания сохранились две камеры, в которых раньше содержались люди. Камеры были настолько маленькими и забитыми, что там могли только стоять, а располагались они низко для того, чтобы вода заливалась туда и все вымывала, хотя, конечно, уровень приливов иногда был высок, и все, кто был там, тонули.
Камеры были женскими и мужскими. Женщины продавались обычно с детьми и считались особенно выгодной покупкой, так как ребенок шел бонусом. Многие умирали, но кто-то вытерпел. Именно терпеливые считались самым ценным товаром. Недалеко от города, кстати, был построен Тюремный остров, куда свозили непослушных, где надзирателям был дан полный карт-бланш на пытки. Но хорошо, что эта тюрьма так и не успела заработать в полную силу. Сейчас там живут сейшельские черепашки, древние и огромные, за которыми бегают туристы (да, черепахи достаточно шустрые) в попытках скормить капустный листочек. Черепашки видят плохо, а зубы у них как лезвия, и они многих кусают. Но память о тюрьме практически ушла отсюда. Сам музей – как памятник: настоящий ужас и напоминание, на что способен человек и одновременно – как он может быть беззащитен.

Потеряться и найтись

Во всех иностранных справочниках для путешественников в стиле «10 вещей, которые вы должны сделать в Стоун-Тауне» первым пунктом везде значится: затеряться в старых улочках города. Звучит устрашающе, но это действительно лучшее, что может с вами случиться в этом городе. Улочки старинные, узкие, кривые, без названий – заходишь на одну и даже не представляешь, где можешь выйти. Может быть, к старому португальскому форту, может быть, к рынку, может быть, к центральной площади, но лишь бы не на туристическую тропу.
Центральную площадь вообще очень сложно принять за площадь: улица становится чуть шире, около домов сидят мужчины, некоторые играют в шахматы или шашки, кто-то пьет кофе. Еще здесь висит уникальный телефон-таксофон, с которого можно бесплатно позвонить куда угодно, а еще здесь работает бесплатный вай-фай. Недалеко от площади находятся старые бани – хамамы и женские спа. Женские спа – это отдельная история. Сюда накануне замужества отправляют невест на несколько недель. Но туристам тоже здесь рады. Хотя очередей туда я не видела.
Если вы затерялись в улочках Стоун-Тауна и услышали гудящий звук, как будто бы где-то находится огромный рой пчел, то, скорее всего, вы подошли к местной школе. Классы в этих школах открытые, а детей очень-очень много. Обучение строится по принципу: повторяем все хором. Поэтому, когда в каждом классе по 50–60 человек что-то повторяют в унисон, а в школе таких классов далеко не один, находиться рядом – как будто попасть на концерт. Кстати, раньше на Занзибаре образование считалось весьма неплохим, благодаря ему все могут свободно говорить на английском, знают базовые предметы. Но, как рассказывают местные, в связи с тем, что население острова постоянно растет и в каждой семье по традиции много детей, школы переполнены, и качество образования становится всё хуже.
Очень советовала бы зайти на африканский базар. Но тут уже для смелых духом. Мне, например, очень пригодилась маска, потому что, когда я проходила мимо мясных рядов, думала, что умру от запаха. Но зато на базаре есть и огромные ряды специй, а Занзибар как раз и называют «островом специй». Кориандр, гвоздика, имбирь, корица, мускатный орех – и вот это вот всё в огромных мешках. Это, конечно, отдельное волшебство.
Ни в коем случае нельзя пройти мимо антикварных лавок. Не сувенирных уголков, которых здесь очень-очень много, а именно старых антикварных лавок. В них, конечно, стои́т пыль, и прежде, чем что-то взять в руки, это надо отряхнуть, а иногда и откопать под скучающим взглядом продавца, который обычно сидит в другом углу магазина и разгадывает кроссворд. А откапывать надо среди африканских старых масок, каких-то резных деревянных шкатулок, древних украшений с лазуритами, фигурок животных. В этих лавках нужно пробираться и протискиваться сквозь клыки, сундуки и прочее эхо колониальной эпохи, и кажется, что игра «Джуманджи» – это самое тривиальное, что тут можно отыскать. При всем этом многообразии трудно представить людей, который посмеют взять и купить обрядовую маску. Обычно с Занзибара все тащат простые деревянные фигурки и типичные маски, но вот в таких магазинах надо покупать все с умом.

Антикварная лавка

Конечно, как можно приехать в Танзанию и не выпить кофе. Лучшее место для этого – Coffee House в Стоун-Тауне. Он спрятался в узких улочках, но найти его все равно легко, спросив у местных. Здесь можно залезть на самую крышу, упасть на диван в подушки и попробовать занзибарский кофе – крепкий, с большим количеством специй, что кажется даже острым. Я оказалась там во время дождя, в тот момент, когда по всему городу раздавался призыв на молитву – азан. Фантастический момент.
Старый португальский форт с выходом к порту – типичная колониальная постройка. Внутри форта уже стоят палатки с сувенирами, а на сцене амфитеатра устраивают концерты. В порту на набережной гуляют очень толстые коты, которые, кажется, могут улыбаться, а ночью открывается знаменитый фуд-рынок, где можно попробовать местную еду. Недалеко от порта стоит ряд старых английских отелей в колониальном стиле. Рядом с одним есть высокая каменная лестница, которую местные ребята используют для прыжков в воду.
***
Рассказывать об этом городе можно еще достаточно долго. Это город деталей и моментов, с добродушными людьми, у которых какое-то замечательное чувство юмора. Здесь не страшно и не опасно, но в то же время, как банально бы уже ни звучало это слово, экзотично.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Белое безмолвие Фёдора Конюхова

Светлана ШАТУНОВА *

Океан меня отделил от людей, я нахожусь в другом измерении, здесь больше полагаюсь на свое шестое чувство, чем на ум, как там, на суше, большинство людей живут умом, он им нужен, он для них – всё. Но только не здесь, когда над тобой бездна и под тобой бездна, здесь все твое тело и вся твоя душа сливаются с этой космической вечностью.
Фёдор Конюхов, Атлантика, 10 октября 1998 года

На днях, выходя из музея, наблюдаю, как мои коллеги окружили гигантский якорь (230 кг!), размышляя, как лучше его расположить. Это оказался якорь с турецкой галеры начала XIX века, возвещающий посетителям о выставке известного путешественника Фёдора Конюхова, который совершил пять кругосветных плаваний, 17 раз пересек Атлантику. Первый россиянин, побывавший на всех семи вершинах, первый в России достиг Северного и Южного полюсов на лыжах, первый совершил одиночное кругосветное плавание, первый пересек океан на вёсельной лодке, первый совершил кругосветный полет на воздушном шаре. Он также пишет книги и картины, имеет сан священника.

[Spoiler (click to open)]
Экспозиция выставки «ВОЗВРАЩЕНИЕ ПИЛИГРИМА» очень органично разместилась в цветных залах авангарда. Здесь почти 40 работ живописи и графики, а также скульптура и абордажные якоря.
***
Еще в детстве у Федора обозначилось две страсти – к путешествиям и к рисованию. Это же сказалось и на образовании: было Одесское мореходное, затем – Ленинградское арктическое училище, по художественной стезе – Бобруйское училище по специальности «резчик-инкрустатор» (не случайно большая часть рам на выставке, сделанных по авторским эскизам и украшенных резьбой, вставками, текстами, – сами по себе произведения декоративно-прикладного искусства).
Уже в 1983 году Конюхов был принят в Союз художников СССР (самый молодой на тот момент). С 1996 года он член Московского союза художников. Автор более 3 000 картин, участник российских и международных выставок. С 2012 года – действительный член Российской академии художеств.
Основные сюжеты живописных и графических произведений Конюхова отражают впечатления от увиденного и прочувствованного в длительных экстремальных странствиях, в безмолвии (но в постоянной молитве), где единственные его собеседники – альбатросы, черепахи и киты. Созданные на основе путевых зарисовок картины повествуют об испытаниях человека на грани возможностей, запечатлевают суровую красоту, увиденную глазами пилигрима.

Если кто-то захочет узнать мой мир, пусть смотрит мои картины. Они ему расскажут о многом.

На выставке представлена самая важная для художника картина – «Мама» (1979). Это образ из детства, когда вечером дети ложились спать, а мама ждала отца-рыбака, уходившего в море. Уставшая и озабоченная, изображена она в деревянном доме сидящей за столом у горящей свечи, за ней на стене главные рыбацкие атрибуты – весла и спасательный круг.
Другим очень дорогим человеком для Фёдора Филипповича является его супруга Ирина. Она и спутница в странствиях, и муза, и та, ради которой хочется возвращаться домой. Она же и героиня многих произведений художника. Когда Ирина приезжала в экспедицию в Африку, художник сделал набросок, в дальнейшем послуживший основой для написания картины «Мираж».

Конюхов, как вечный пилигрим, в чьем роду были кочевники и рыбаки-поморы, уходит в безлюдные пустыни севера или юга, оставляя семью, любимую жену, но всегда зная, куда и к кому вернуться. Об этом крупноформатное полотно «Зной в пустыне».

Все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь.

В путешествиях Федора Конюхова сопровождают птицы, они часто гостят на его полотнах: «Сон белой совы», «Крушение», «Возвращение», «Три чайки и кит»...

К обеду прилетела птица – тропический белохвост. Красивая птица, я часто ее видел в тропических широтах во время своих кругосветных плаваний. Вот и сегодня был рад встрече.

На картине «Из последних сил» изображена сломленная на пути к Северному полюсу, выбивающаяся из физических сил фигура путешественника, а впереди летит птица – как путеводная звезда, ведущая за собой.
Экспрессивная картина «Красная чайка», в основе ее реальный сюжет: в одном из путешествий, потеряв сознание от усталости, открыв глаза, Фёдор увидел красную чайку. Красной она показалась потому, что летела в лучах заходящего солнца. А что такое чайка в море? Это значит, берег близко.

Поглядев на небо, я продолжил грести веслами.

Покорение горных вершин всегда сопряжено с огромным риском. Небольшая картина «Эверест» – о самой высокой из земных гор (8 848 м).

Эта картина написана мной с эскизов, которые я делал, когда было восхождение на Эверест в 1992 году. Мы делали восхождение на вершину этой горы с южной стороны. Вот после этого я написал Эверест с южного склона.

Одна из недоступных для пилигрима вершин – священная гора Кайлас на Тибете, на которую не поднимался ни один человек. Восхождение на нее запрещено, по поверьям, ее можно только обойти 7 раз.

Я ходил, искал ракурс горы, откуда можно было написать, сделать зарисовку, чтобы он был образ этой горы. И вот я увидел в упор вот так вот. Я 7 раз обходил, но написал так, как в первый раз ее увидел. Это, кажется, самое правильное, здесь я как раз пытался передать ее святость, красоту для тибетцев.

Пять лет Конюхов жил на Чукотке, пас стада оленей, а в свободное время рисовал и писал этюды на тему «Жизнь и быт народов Севера». С ней его и приняли в Союз художников. Среди портретов выразителен Атата – учитель Конюхова, охотник, эскимос, неспешно курящий трубку.

«Белое безмолвие» – тоже о Севере. Среди бескрайнего ледяного пространства на переднем плане мчится собачья упряжка. Большое полотно, решенное синими, голубыми и белыми плоскостями. Вообще, в цвете многие работы Конюхова-художника близки работам Николая Рериха. В основе картин художника лежит мощный контурный рисунок. В своих произведениях он не создает иллюзию объема и глубины пространства, все действие разворачивается на плоскости. Главным изобразительным средством становится цвет, с помощью которого художник передает, а зритель ощущает жару или холод, угрозу или радость, страх или надежду.

Художник, береги чистоту холста. Будь ответственным. Если не можешь изобразить истину, которую ты задумал, не порти белое пространство.

* Член Ассоциации искусствоведов России, заведующая научным отделом Самарского художественного музея.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 1 апреля 2021 года, № 7 (204)

Странствия и впечатления

Анна ЛУКЬЯНЧИКОВА *
Фото автора

Холодными зимними вечерами, когда солнечного света мало, в художественных музеях мира выставляют лучшее. Музей актуального реализма, негласно следуя этой традиции, представил полотна пяти художников. Объединяет их тяга к путешествиям, где есть разные цели, а результат один – воплощение увиденного.

Зачем ехать

Вояж, турне, паломничество, охота к перемене мест – при закрытых границах и сложностях с преодолением пространств эти слова звучат не только приятным ностальгическим отголоском. Сейчас у многих имеются свои волшебные чемоданы с ворохом фотографий, селфи на фоне достопримечательностей и мнений о посещении стран, городов. В чем отличие художников от всех нас? Они любят показывать разность нашего и другого, пропущенную через свою реальность, проникать в суть «духа места» и устанавливать с ним свой контакт.


[Spoiler (click to open)]
Тольяттинские художники Игорь Панов и Алексей Зуев – друзья музея. В начале 2019-го прошла выставка «Северные широты», где они представили около 100 картин по следам экспедиции в Норвегию и на Лафонтенские острова. Сейчас география картин расширена, включает результаты поездок с 2009 по 2016 год по другим северным маршрутам: Карелия, Ладожское и Онежское озера, Мурманск, Териберка, ставшая известной благодаря фильму А. Звягинцева «Левиафан». Верность Северу прослеживается в желании посетить Сибирь, Алтай, Дальний Восток, Аляску, Канаду.
Ольга Левченко, руководитель тольяттинского отделения Творческого союза художников России, на открытии не присутствовала – укатила в Стамбул, оставив на выставке свои впечатления от Дагестана, Крыма, Узбекистана, Индии. Коротать зиму ей помогает терраса с видом на изумрудный Босфор, о результатах творческой командировки, стало быть, узнаем позже.
Московский живописец Ирина Ива сообщила, что маршруты поездок возникают спонтанно, а ценность поездки не связана с ее дальностью. Подмосковье и Белгород так же интересны, как экзотичные Непал, Таиланд, Тибет, мистическая Киргизия.
В афише не присутствует имя Георгия Кикина (1939–2011): его графические полотна появились в последний момент, тем ценнее и исторически достовернее они звучат на этой выставке.

Георгий Кикин. Сплавная река

Как отметила куратор выставки и директор МАР Ирина Яновская, художники путешествовали далеко не всегда. Мода на дальние края пришла со времен Петра I с его голландскими стажировками. Художники сопровождали государственные географические экспедиции, зарисовывая местности и народы. До того поездки воспринимались как угроза благонравию и устоям православной жизни, грозили опасностями.
Позже ездили учиться живописи в Европу – в Италию в основном. Много рисовальщиков участвовало в создании исторических «панорам» середины XIX века и для этого посещало места сражений. Духовная мотивация появилась позже, когда философ Николай Бердяев описал тип русского странника с его страстью постигать неизведанное, бежать от рутины и обыденности.
Яновская напомнила, что первопроходцами в изображении Волги стали Никанор и Григорий Чернецовы, запечатлевшие оба берега во время полугодовой экспедиции вниз по течению в двух тысячах рисунков и 80 этюдах маслом. Затем Волгу, Крым, Кавказ показали Репин, Васильев, Айвазовский, Шишкин и другие.

Как запечатлеть

Работы каждого художника занимают свои места в пространстве выставки. Начинается просмотр с пейзажей Игоря Панова и Алексея Зуева. Свежестью и манящим покоем веет от «Ладоги. Озерного края» Панова. Его же «Териберка, старый причал» вызывает щемящую грусть. Почему-то местные пейзажи у художника кажутся более сдержанными и суровыми. Зато графика Зуева объемна и по-своему живописна. Например, это серия «Острова. Ладога», насыщенная синим, или выполненный пастелью яркий «Вечер на Ладоге».
Графические работы Георгия Кикина угольным карандашом поражают тонкостью проработки. Изобретенная им техника очень узнаваема. Серия «Беломорье» наполняет зал звенящей чистотой воздуха, величавым покоем северной природы и былинной силой. По мнению художника, северные русские земли, не будучи под татаро-монгольским игом, жили с чувством внутренней свободы. Именно эта свобода духа воплощена в образе полета лебединой стаи над северным морем с его лаконичным и мощным ландшафтом.
Живопись Ольги Левченко напомнила экспрессивного Эль Греко. С пламенеющим испанцем ее работы, на мой взгляд, роднят удлиненные фигуры, цветовые контрасты и динамичные линии. Тревожность и драматизм, грозовая напряженность ощущаются в видах Палермо, в дагестанских полотнах, где Ольга использует многослойную фактуру. Художница призналась, как ее внутренний «парус» наполняют разные страны, как влекут Индия и Азия. Состояние счастья, наполненности для нее заключается в постоянном движении, смене ракурсов. Названия работ также метафоричны: «Контрасты души», «Любовь здесь больше не живет»…
Работы Ирины Ивы привлекают метафоричностью и эффектом «состаренности», фресковости. Выпускница Московского художественного института имени Сурикова и школы современного искусства «Свободные мастерские» работает в интересной технике: по имприматуре (первому красочному слою картины) пускаются струи воды или жидкого акрила, позже в них вписываются определенные объекты. Линии, проходящие через объекты композиции, воспринимаются как визуальное воплощение невидимых энергий, движений, сущностей, возможностей. На выставке запомнились не только ее пейзажи, но и портреты-символы, например, мощный диптих «Манкурт».

«Ларгус» или лодка?

На творческой встрече художники поделились тем, что именно их заставляет отправляться в путешествия и как они работают в полевых условиях.
Ирина Ива рассказала, что перемещение в пространстве для нее – физическая потребность и желание перезагрузки: «Всегда видишь иную реальность. Достаточно посмотреть, как живут люди в других местах. Например, в Тибете до сих пор пашут землю плугом, и это меня – городского жителя – впечатляет. В каждой территории есть свои цветовые и объемные акценты, за которые цепляется глаз». Ирина нечасто берет с собой краски, кисти и полотна, зато маркеры и альбом всегда под рукой. Художница любит посещать коллективные пленэры в разных точках мира, для нее наличие рядом коллег очень важно, это как «коллективная медитация».
Игорь Панов и Алексей Зуев под завязку загружают «Ларгус» материалами и провиантом. Их зимний пленэр непременно должен быть на расстоянии не менее трех тысяч километров от Тольятти, самой дальней точкой у Панова был Сахалин. Художники «ищут зиму» вдалеке от дома, восхищаясь разницей горизонтов, неба и оттенков белого. Художники «сурового стиля» показали им направление творческих поисков. Зимой не так просто делать этюды маслом, и запечатлеть главное помогают зарисовки карандашом, фотографии видов и… оладушки с горячим чаем, которыми потчуют местные жители. Летом 2020 года вместо экспедиции в Скандинавию они отправились в Карелию на шхеры – гранитные скалы, стесанные древними ледниками. Если ранее на северные подвиги их вдохновлял писатель-путешественник Рокуэлл Кент, то теперь и они задумались о своей книге. Ее рабочее название – «За Северной звездой глазами художника» – озвучил Алексей Зуев, сказав, что книга будет наполнена иллюстрациями и описанием событий. В последней поездке они уже вели аудиодневник.
Интересные истории о своем отце Георгии Кикине поведал его сын Николай, художник из Самары. Во времена Советского Союза творцы были ограничены в передвижениях по миру, а свободу волжанам давала лодка. Кикин, уроженец Саратова, перебравшийся в Куйбышев, освоил не только Волгу. Поднявшись вверх по течению, через Вологодскую область он добрался до Северной Двины. Бывал в Заполярье, Карелии, на танкерах и сухогрузах ходил по северным морям. По воспоминаниям сына, в его лодке всегда находились папки, планшеты, альбомы, фотоаппарат. В пути встречались казусы: когда заканчивался бензин, лодку цепляли к барже, больше всего хлопот доставляли колесные пароходы, от которых отходили сильные волны.
Зимой Георгий Георгиевич занимался обработкой впечатлений, много рисовал. Николай Кикин говорит, что отец «прочно заразил его путешествиями», если бы жил сейчас, то объездил бы, как и сын, всю Европу, Юго-Восточную Азию. Как единодушно решили художники, Самарская область, расположенная точно на расстоянии двух с половиной тысяч километров от Черного и Белого морей, полна красивейших видов и требует их внимания.
***
Выставка «Странствия» продлится до 24 января, в ее рамках пройдут мастер-классы, встречи, показы фильмов и другие мероприятия.

* Музыковед, преподаватель Тольяттинского музыкального колледжа имени Р. К. Щедрина.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)

Всплеск в Венеции

Леонид НЕМЦЕВ *
Текст иллюстрирован сценой из фильма «Смерть в Венеции» 1971 года

Хочется, чтобы героем этих рассуждений стал Лукино Висконти, щедрый и внимательный гений, способный на невероятную нежность и поэтичную сдержанность, но важно не упустить и Венецию. О Томасе Манне или Дереке Богарте тоже не следует забывать (мы привыкли звать его Дирк, а его имя – сокращение от Дерек).

Венеция в лунном свете («людьми лунного света» Розанов называл тех, кто страдал порочной нежностью к представителям своего пола) – это очаровательная развалина (так Марина Цветаева характеризует венецианца Казанову в своей пьесе), как подкрашенный старик, как с трудом отреставрированная античная маска.
Венеция изумительна именно своей средневековой теснотой. Кукольный город, грандиозная театральная декорация. Художникам всегда было трудно найти местечко, чтобы поставить мольберт, и долгое время эта же проблема мешала киносъемкам. Мост Риальто – вот зимой доступное место с его видом на медленно поворачивающий канал, по которому ползут гондолы и маленькие баржи.
Последнюю строку стихотворения Райнера Марии Рильке «Fortgehn (Прочь)» я перевел так: «И вдруг – Венеция здесь только что была» (und plötzlich hört Venedig auf zu sein), чтобы передать внезапность появления целого города красоты и его неожиданного распада в ряби канала. Конечно, у Рильке уже есть всплеск в этом plötzlich (плёц-лихь), как будто что-то падает в воду. И правильно переводить: «И вдруг послышалось, как Венеция перестала быть». У Пастернака – «Венеция венецианкой бросалась с набережных вплавь». Но мне нравится не только преследовать звук, но и ловить неожиданные синтаксические находки. «Вдруг», усиленное «только что», и при этом «была» (то есть ее уже нет) – это мгновенный скачок в воображение: туда и сразу прочь. И там Венеция не похожа на рассказы и фильмы о ней. Она даже не похожа на воспоминания. Нельзя не подражать ей в желании броситься в воду, как это делают отражения мостов, барочных окон и обнажившихся из-под вспухшей штукатурки кирпичей.

[Spoiler (click to open)]
Я мог бы опустить свою историю, которая для меня связана с этим сочетанием слов – смерть и Венеция. Но когда еще удастся рассказать о возможности почувствовать себя частью этого вечно умирающего и вечно находящего новые силы эпоса? Где еще могли бы возникнуть такие роскошные декорации для слияния Эроса и Танатоса?
***
Несколько лет назад с друзьями я совершал путешествие на «Ларгусе» вокруг Альп. Мы оказались в Венеции посреди дня и просто шли наугад по мостам и улицам вдоль каналов. Я старался пройти в каждый боковой проход, чтобы увидеть зеленоватую воду, сохнущее белье и лакированные лодки с китайцами. В одном месте в воду спускались ступени, я опустил на них свои стопы, и маленький краб тут же вскарабкался по зеленому мху и постарался меня цапнуть.
Но более близкое знакомство с водой и мхом произошло на следующий день. Венецию мы уже покинули утром и решили позавтракать на лодочной станции за городом. Это был обычный забетонированный канал с длинными рядами довольно старых и кое-как держащихся на плаву лодок. Я пошел прогуляться вдоль причала, как вдруг увидел спуск в воду, который наполовину был покрыт изумрудным мхом, доходящим до мутной илистой воды. Моя любовь мочить ноги тут же принесла меня на этот мох, и я никак не ожидал, что окажусь на широкой полосе идеально скользкой горки, с которой мгновенно полетел в воду.
Обидно было в одежде съехать в залив сомнительной чистоты, но тут обнаружилась другая проблема. Я лежал животом на этом влажном ковре, и до кромки сухого бетона мне оставалось больше метра, а сам мох был мягок и нежен, но стоило опереться на него руками, как он превращался в адский каток. Может быть, этот ковер был идеален для проведения игр по кёрлингу в разгар лета, но удержаться на нем я не мог, руки резко разъезжались в стороны, так что я ударился несколько раз подбородком о прохладную мякоть мха, под которым все-таки таился бетон. Два удара в кровь разбили подбородок и растянули межчелюстные связки, а третий – лишил меня сознания.
Наверное, я начал сползать в воду, и вот тут перед глазами развернулся роскошный сон о площади Святого Марка на закате, о гробнице Кановы, о моем собственном палаццо, над парадным подъездом которого я видел свой профиль. Я пришел в себя, когда лицом оказался в воде. Друзья были далеко и меня не слышали. В итоге мне удалось проплыть метров десять вдоль стены и подняться по ржавой лесенке, похожей на высохший плющ.
Красота умеет так переполнять, что вдохновляет на чувство полной победы над смертью. Но такие встречи бывают редко. Они возможны в избытке древних форм искусства, замешанного на темной, живучей и вневременной силе, и в любви, конечно. И нет ничего удивительного, что такую тему, как победа над смертью в красоте вселенского масштаба, мало кто пытался реализовать, хотя, конечно, чувствовать ее могут многие.
Красота одного мгновения может победить горе, разочарование, крах надежд, предрассудки и страх смерти. Об этом и был создан фильм, который стал одним из самых тонких воплощений бесстрашия и величия искусства. Между прочим, произведение о крахе искусства и бессмысленности существования может заслужить вечность. И тогда оно себя опровергнет.
***
В 1912 году Томас Манн написал повесть о разочарованном писателе с больным сердцем, который приезжает в Венецию, чтобы прийти в себя, вернуть себе вдохновение, а на деле – красиво умереть. Но безупречный отец семейства Гюстав фон Ашенбах вдруг встречает польского мальчика Тадзио и оказывается смущен нахлынувшими на него чувствами. Он порывается покинуть Венецию и вернуться к своим мучительным разочарованиям, но с облегчением узнаёт, что что-то напутали с его чемоданом и придется задержаться.
В наблюдении за красотой мальчика переосмысливаются все его невзгоды и заживают все душевные раны. Он чувствует себя лучше, сильнее и моложе. Он начинает много работать, переплавляя впечатления от красоты мальчика в совершенный текст. На фоне разыгравшегося сезонного сирокко в город приходит пандемия холеры. Мальчик со своей семьей как ни в чем не бывало бродит по улицам Венеции, невзирая на известь вокруг колодцев, которая переходит в грязь и костры, которые переходят в трупы больных. Тадзио, как ангел света, гуляет посреди картины очередного Апокалипсиса, а влюбленный профессор следует за ним, колеблясь между желанием дотронуться до мальчика или предупредить его мать об эпидемии, которую власти города всеми силами скрывают. Профессор то ли начинает верить, что мальчик бессмертен и может воскрешать людей, то ли малодушно длит последние мгновения своей жизни, но никого не предупреждает, и при этом сам заражается и умирает на пляже, глядя на то, как Тадзио воспаряет в его глазах над волнами фарфорового моря.
Эту повесть исследователи считают самой автобиографичной из всех произведений Томаса Манна. Действительно, пока не были обнародованы его дневники, никто и заподозрить не мог, что Манн, искренне любивший свою супругу Кати, бисексуален. Точнее, мечтателен, так как его тип гомосексуальной страсти ограничивался формой робкой и полной затруднений.
Конечно, и автор фильма, Лукино Висконти, был прославлен не только как возлюбленный Коко Шанель, но и как трепетный любовник нескольких мужчин в своей жизни. Он относился к своим чувствам, скорее, доблестно. Пожалуй, никто не мог сказать о Висконти ничего дурного, кроме его возлюбленного Хельмута Бергера, которого Висконти из актера не самой яркой одаренности превратил в икону. И это тоже тема величия в искусстве. Висконти не только умел вдохновляться красотой, но и творил ее, дополняя своим величием.
Так Висконти совершил над повестью Манна особую волшебную манипуляцию. Он затронул своим фильмом столько струн и объединил столько тем, что иногда кажется: «Титаник» мог бы всплыть, если бы за него взялся Висконти. И это еще одна редкость: чтобы литературный текст не сокращался до удобств среднего зрителя, а разрастался в могучую эпическую машину с отменно отлаженным механизмом, воздействующим на подсознание.
Манн только думал о биографии композитора Гюстава Малера, который умер от сердечного недуга за год до написания повести, а Висконти делает своего героя именно композитором. Более того, вставляет в фильм основные мотивы романа Томаса Манна «Доктор Фаустус». Возникает любопытное сопоставление фон Ашенбаха (который на Леверкюна не похож) с его другом Альфредом (который как раз его воплощает). Нудные споры об искусстве из романа превратились в эскизные притчи. Ашенбах не доверяет реальности и требует, чтобы искусство почиталось как заслуга труда в поте лица. Альфред считает, что искусство – плод чувств и случайности, а зло – лучшая пища для гения. Так тайно и сдержанно Висконти провел в киноленту противопоставление Демона в лице соратника и Ангела в лице…
А кто такой Тадзио в символической структуре фильма? Между прочим, Тадзио списан с реального польского мальчика, которого Манн встречал в венецианском районе Лидо годом ранее. Красавца звали Владислав Моес, а значит, имя, которое Манн мог часто слышать, было не Тадзио, а Владзио. Ему было почти 90, когда он посмотрел фильм Висконти в советской Польше. Владислав Моес и исполнитель роли Тадзио, шведский актер Бьерн Андресен, и прототип героя Густав Малер – сугубо гетеросексуальные типы. Я хочу это подчеркнуть, потому что нам нужно увидеть в этой истории не только частный случай привязанности престарелого писателя к вольноопределяющемуся ребенку. Это было бы слишком неинтересно, как неинтересно всё слишком частное: сновидения, бедствия, любовные истории. Всё это нас касается только тогда, когда мы перестаем быть посторонними, когда можем пережить чужой логос как свой собственный.
***
В начале фильма Ашенбах встречает на пароме неприятного накрашенного рыжего старика, который с величественными манерами предлагает познакомиться нервозному и малообщительному композитору. Похоже, это один из певцов, у него на голове канотье, которому не хватает ленточек, чтобы напомнить о гондольерах. Другой такой рыжий певец в канотье вместе с труппой врывается в галерею ресторана и исполняет непристойные куплеты, пугая темнотой на месте зуба. Это беленые до синевы персонажи с подкрашенными губами и ресницами. И вдруг накануне гибели от болезни цирюльник уговаривает фон Ашенбаха покрасить усы и волосы, а заодно выбеливает лицо и придает его губам карминовый румянец. Это тема своеобразных венецианских масок, которые не связаны с назойливыми карнавальными мотивами, не восходят к Commedia dell Arte или звериным образам. Это маски чумы.
Чума захватывает мир, и это для нас не новость. Под чумой принято понимать «превосходство политики над эстетикой» (как говорил Висконти), крах старого мирового порядка, конец религии и «смерть искусства». В повести Манна рыжий человек появляется перед фон Ашенбахом в Мюнхене и зарождает необъяснимую жажду к перемене мест. Это маска смерти. Сначала она преследует героя и гонит его в места концентрированной культуры и памяти, а потом сливается с ним. Но так же, как в трагедии о Фаусте, в понимании Томаса Манна и Лукино Висконти герой должен найти в себе силы, чтобы восстать против безнадежности своего существования. А главное – ему необходимо принять свое искусство, от которого он уже почти отрекся.
Тадзио в этой системе – аллегория спасения, мудрости красоты или, если хотите, Вечной женственности. Даже если не хотите – всё равно это она. Это та сила, которая позволяет человеку встретить свою подлинную полноценность и прийти к своему завершению. Эрос сливается с Танатосом не в категориях ужаса, а в ситуации совершенной встречи и исполненного призвания.
Искусство может быть вечным, а может быть актуальным. И вечное искусство никогда не растворится в пустоте современности, в механическом умении видеть сжатые, сложные, противоречивые аллегории слишком прямолинейно и максимально упрощенно.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (1

К вам, белые хризантемы…

Виктория ТРИФОНОВА *

Видели всё на свете
Мои глаза – и вернулись
к вам, белые хризантемы.
Косуги Иссё

В японской традиции каждому времени года соответствует свой цветок, сейчас время хризантем. В другое время сады и поля наполнены самыми разными цветами, ароматами, солнечным теплом; цветы сменяют друг друга, соревнуясь в красоте и великолепии. Пока не останется только хризантема: «В конце осени она цветет одна – это ее время, и она прекрасна», – писал знаменитый мыслитель Кайбара Экикэн. После нее цветов не будет до весны.
В последний четверг ноября в Музее Модерна открылась выставка «СТАРИННАЯ ЯПОНСКАЯ ФОТОГРАФИЯ» – прекрасная коллекция снимков из собрания МультимедиаАртМузея (Москва) стала основой экспозиции, которую можно назвать воспоминанием о Японии, и сном, и мечтой…

[Spoiler (click to open)]
О той Японии, которую мы знаем по историческим книгам и фильмам-тямбара, разноцветным открыткам и фотографиям в журналах о путешествиях. Фотографии запечатлели Японию в тот переломный момент ее истории, когда, вдруг открывшись миру, она стала меняться, модернизироваться, вестернизироваться, двигаться вперед. Тогда снимки, в большинстве своем, предназначались «на экспорт», для любопытствующих европейцев: некоторые откровенно постановочные, с участием профессиональных актеров («Преступники» Сюдзабуро Усуи, «Театрализованная чайная церемония» неизвестного автора). Однако сегодня все они – и жанровые зарисовки, и уличные сценки, и даже пейзажи – воспринимаются документальными свидетельствами того времени.
В общем, так оно и есть: «открытие» Японии совпало с распространением фотографии по всему миру, и было вполне естественно для прибывающих европейцев и самих японцев фотографировать все подряд («Кормление шелковичных червей», «Собирательницы ракушек в Хонмоку, Йокогама», «Уличный торговец амазаки» – авторы, кстати, неизвестны). Вскоре, однако, японская фотография превратилась в самобытное искусство: приемы традиционных видов искусства (укиё-э), глубинный символизм, своеобразная визуальная культура запечатлевали ускользающую действительность с помощью чисто европейского изобретения – фотографии.

Молодая листва
И стертое золото напомнят мне
О минувших временах.
Миура Чёра

Гравюры в стиле укиё-э были очень популярны в Японии с XVIII века. Доступные для понимания (на них изображались сюжеты городской жизни) и по цене (массовое производство), сначала они были черно-белыми, потом их научились делать многоцветными. Пришедшая им на смену фотография восприняла принципы раскрашивания именно из искусства укиё-э. Раскраска традиционно очень деликатная, фотографии кажутся лишь слегка тонированными («На берегу озера Чузендзи, Никко» Тамамуро Кодзабуро, «Скала Ебоси возле Эносимы» неизвестного автора). Но иногда акценты придают композиции новый смысл («Музыкальная репетиция трех гейш», «Театрализованная сцена сэппуку», «На холме Нога в Йокогаме», «Водопад Мино близ Кобэ» – автор неизвестен). Понятно, что фотография рубежа XIXXX вв. может быть постановочной, но не может быть отредактированной в фотошопе, однако сложно отделаться от впечатления, что японская фотография эпохи Мэйдзи запечатлела реальность. Не иную, незнакомую европейцам XIX века природу, культуру, людей, но – жизнь, увиденную по-другому. Возможно, все дело в моно-но аварэ? «Печальное очарование вещей», где вещь – и предмет, и явление, и человек; нет одушевленной и неодушевленной природы, но одухотворен весь мир. Однако гармонии можно достичь, если принимать и понимать естественный порядок вещей. За осенью придет зима, на смену гравюре укиё-э – фотография, после хризантемы цветов не будет…

Созерцаю хризантему.
Всем сердцем и душой я вовлечен
В ее безмолвный дух.
Иида Дакоцу



Приблизительно так можно объяснить, что такое моно-но аварэ. Вряд ли европейцы, скупая открытки с японскими рикшами, гейшами, садами каюсики и вершиной Фудзи во всех ракурсах, думали о «гармонии неслиянного мира». Но именно эта гармония – в повседневности, в укладе, в эстетике – делала все японское таким притягательным для них.
«Печальное очарование вещей» можно попытаться постичь в зале, где представлены вещи из собрания областного историко-краеведческого музея имени П. В. Алабина и Самарского художественного музея. Например, парные вазы с бамбуком или пиала с цветущей веткой сакуры в технике маки-э. Но пронзительное чувство «уходящего мира» вызывает витрина с блюдом «Птица на ветке глицинии»: выполненное в технике перегородчатой эмали, эффектно подсвеченное, очень красивое, а в его тени – немного увядшая кисть гортензии. Все объяснимо, но грустно…
Япония ворвалась в европейскую культуру и осталась в ней навсегда: простота форм и цветочные орнаменты, мотивы воды и подчеркнутая асимметрия – эти характерные элементы японской культуры были творчески переосмыслены и стали основой стиля модерн. Именно в Японии европейцы нашли ответ на вопросы, которые волновали их на рубеже веков: взаимодействие всех сфер культуры, идеи естественного развития, обращение к природе – все это обусловило интерес к далекой стране.
Выставка «Старинная японская фотография» показывает Японию, какой ее увидели и русские путешественники. Головкины, Шихобаловы – передовые самарские купцы – побывали в Японии в начале XX века. Коллекционировал японские произведения искусства и А. фон Вакано. Кстати, традиция эта сохранилась и поныне: в экспозиции – несколько кимоно, предоставленных уже современным самарским коллекционером. Нарисованные на них яркие цветы и листья рассказывают истории о тех, кто их носил, – на языке японского искусства, конечно.

Уж и люди ушли,
А он все меж цветов распевает –
Соловей на вишне…
Ёса Бусон


* Кандидат исторических наук, доцент Самарского университета, член Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)

Панораму подвели под монастырь

В Самаре частично демонтировали третий этаж строящегося на территории Иверского монастыря корпуса. После общественного возмущения, инициированного местным отделением ВООПИиК. Был найден компромисс, который, впрочем, до конца не спасает ситуацию.


[Spoiler (click to open)]
Зоны охраны

Погружаться в дебри российского законодательства об охране памятников не хочется, но обойти стороной правовые вопросы не удастся. Ведь строительство нового корпуса монастыря, мягко скажем, не совсем вписывается в существующие на этой территории регламенты.
В 2012 году в Самаре были приняты первые зоны охраны объектов культурного наследия, разработанные Российским государственным научно-исследовательским и проектным институтом урбанистики. Местная градозащита ликовала. Теперь под охраной государства оказывались не только памятники истории и архитектуры, но и прилегающие к ним территории, в том числе видовые точки, с которых можно было увидеть сами объекты.
В числе первых, у кого появилась зона охраны, стал производственный комплекс Жигулевского пивоваренного завода. В документе закреплены границы территории памятника, охранная зона и зона регулирования застройки и хозяйственной деятельности. У каждой есть свои регламенты. Проще говоря, что можно и нельзя делать на этих территориях.
Угол Вилоновской и Волжского проспекта, где сейчас возводится новый корпус монастыря, попал в охранную зону заводского комплекса. Здесь установлен «запрет на новое строительство, за исключением мер, направленных на воссоздание, сохранение и регенерацию исторической среды, а именно воссоздание утраченных исторических зданий, реконструкцию дисгармонирующей застройки в целях приведения ее параметров и архитектурно-стилистических решений в соответствие с требованиями установленных регламентов». То есть на этой территории нельзя вести новое строительство – только восстанавливать или воссоздавать то, что было раньше и имеет историко-культурную ценность (например, воссозданная уже колокольня Иверского женского монастыря).

Панорама с жилым домом Рабочего городка

Проекты зон охраны петербургского РосНИИПИ урбанистики разработаны с учетом всех особенностей памятников и окружающей их среды. Отдельное внимание в документе отведено территориям, с которых открываются виды на объекты культурного наследия. В случае с Жигулевским пивоваренным заводом одной из главных точек обзора является Пушкинский сквер.
«Главное направление обзора первого квартала с реки Волги и от пересечения улиц Вилоновской и Фрунзе. С реки Волги открывается наиболее интересный вид Объекта. С пересечения улиц, находящегося выше заводской территории почти на 30 метров, открывается панорамный вид и должен быть обеспечен полный обзор на всю высоту Объекта, угол зрения принят 450 <…> Комплексный анализ видового раскрытия Объекта, включающий натурные наблюдения, фотофиксацию и графическую модель, позволяет установить структуру видового раскрытия Объекта и сделать достаточно обоснованные практические выводы по установлению границ зон охраны».
То есть специалисты приняли границы и регламенты охранной зоны таким образом, чтобы панорамы нельзя было закрыть новым строительством.

Открыточный вид

Что, собственно, такого в строительстве нового корпуса монастыря и почему все так возмутились? Основная часть исторического центра Самары располагается на высоком берегу Волги. Несмотря на довольно приличный перепад высот, в городе есть всего несколько видовых площадок, с которых открывается панорама не только реки, но и знаковых исторических объектов. Именно поэтому в свое время не утихали споры вокруг строительства пресловутой стены на площади Славы, и потому же градозащитная общественность стала бить тревогу сейчас.

Демонтированный третий этаж нового корпуса

Пушкинский сквер – главная видовая площадка старого города с открыточными видами: на Волгу, Струковский сад, Иверский монастырь, а также застройку Волжского проспекта – бывшие Шаховские казармы, Жигулевский пивоваренный завод и комплекс Самарской ГРЭС.
Строительство нового корпуса на углу улицы Вилоновской и Волжского проспекта закрывает часть этой панорамы. В первоначальном проекте значительно, в нынешнем – меньше.
Петиция против строительства несоразмерного здания, опубликованная местным отделением ВООПИиК, набрала в Интернете несколько тысяч подписей. В результате переговоров между областными властями и епархией высота здания была немного снижена. На один этаж. Но со скатной крышей, которая все равно частично закроет панораму.

Эволюция проекта

Иверский женский монастырь – главная самарская святыня. В ответ на петицию ВООПИиК многие стали обвинять градозащитников в неуважительном отношении к ней. Это не так. Восстановление монастырского комплекса и его функционирование – важная часть духовной и культурной жизни города. Но любая стройка здесь должна быть обоснована.
Монастырский комплекс за годы советской власти сильно пострадал. Но архивные фотографии показывают, что на месте строящегося корпуса до революции были или двор, или одноэтажные хозяйственные постройки. Никаких зданий в два, а тем более три этажа. Так что новый корпус – не воссоздание утраченного, а новая стройка.
В советское время на территории монастыря располагался Рабочий городок. На углу Волжского проспекта и Вилоновской появился двухэтажный жилой дом. Перед чемпионатом мира по футболу его расселили и снесли.
Первый проект восстановления и строительства новых корпусов монастыря появился еще в 1990-х. Под руководством архитектора Николая Красько была разработана концепция развития комплекса. По Волжскому проспекту появлялись три невысоких здания. Одно из них – на месте жилого дома. За счет небольшой высоты и удаления от угла оно не нарушало сложившихся видовых характеристик окружающего пространства, как и все остальные проектируемые объекты.
В 2000-х проект Красько переработали (по данным архитектурной энциклопедии, руководителем выступал Александр Аксарин). Все здания разрослись вширь и в высоту. Теперь новый корпус расположился на самом углу.

Эскизное решение сниженного на этаж здания

Масштабы бедствия стали понятны в процессе строительства, когда на глазах у горожан стала исчезать часть панорамного вида. Демонтаж третьего этажа – компромиссный вариант. Что греха таить, далеко не всегда удается добиться даже такого незначительного результата. Но до конца проблему он, к сожалению, не решает.

* Журналист, градозащитник, член совета Самарского регионального отделения ВООПИиК.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 19 ноября 2020 года, № 22 (195)

Самара в их жизни

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Корнелис де БРЕЙН (1652–1727)

В России его упорно называли де Бруином, а самарцы даже умудрились сделать французом. На самом деле известный художник, путешественник и писатель был голландцем. Он родился в Гааге, где провел детство и юность, увлекаясь живописью и достигнув немалого мастерства. Двадцати двух лет уехал в Италию изучать классическое искусство. А вернулся домой лишь 20 лет спустя, путешествуя по Средиземноморью, записывая и зарисовывая все сколько-нибудь замечательное из встречавшегося ему на пути. В 1698 году Брейн издает свои записки и, окрыленный их успехом, отправляется во вторую далекую одиссею – через Россию в Индию.

Выехав 28 июля 1701 г. из Гааги, путешественник в январе следующего года прибыл в Москву. Здесь он познакомился с Петром I, который пригласил его написать портреты русских царевен, племянниц царя, для последующей рассылки потенциальным женихам. Голландец приобрел доверие Петра, обедал у него, сопровождал в поездках по стране. Первым из иностранцев получил право «с полной свободой говорить обо всем том, что заслуживало упоминания или описания, не удаляясь от истины». Внимательный, дотошный Брейн подробно описывал достопримечательности городов, обряды, обычаи и даже цены на продукты.
15 апреля 1703 г. он, наконец, выехал из Москвы на юг. Корабль с путешественником, плывя по Волге, 12 мая подошел к Самаре. Цепкий взгляд художника быстро схватил разбросанные на берегу дома, церкви, людей. В результате появился, пожалуй, первый достоверный рисунок Самары.
А в дневнике художника осталась запись: «Этот город довольно обширен, весь деревянный и домишки в нем плохие. Стены, снабженные башнями, тоже деревянные и со стороны суши довольно велики. Город занимает почти всю гору, а предместье тянется вдоль речного берега. Считают, что от Казани Самара отстоит в 350 верстах. Когда плывешь мимо города, видишь городские ворота, множество небольших церквей и несколько монастырей… 13-го числа мы видели на левом берегу город Кашкур [Кашпир], в 120 верстах от Самары. Городок этот невелик, окружен деревянной стеной, снабженной башнями, с несколькими деревянными же церквами. Предместье его, или слобода, находится подле же города. В расстоянии часа далее отсюда есть еще другой город, называемый Сызрань… довольно обширный, со многими каменными церквами».
Доплыв до Астрахани, Брейн посетил Персию, Индию, Цейлон и Яву. Через четыре года он вернулся в Москву, где был обласкан царем, а в октябре 1708 г. прибыл на родину. Три года спустя выходит описание его второго путешествия, которое украшают свыше 300 рисунков городов, архитектурных памятников, национальной одежды, животных и растений. В 1829–1830 гг. появились и русские переводы глав «Путешествия через Московию в Персию и Индию».

* Краевед, главный библиограф Самарской областной научной универсальной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 8 октября 2020 года, № 19 (192)