Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

Джульетта бежала в самарском июне

Зоя КОБОЗЕВА *

Столь легкая нога
Еще по этим плитам не ступала.
У. Шекспир. Ромео и Джульетта

Совершенно особенный город, особенного климата. Иногда наползает на этот город липкая и удушливая жара. Жара живет в разных уголках планеты. Влажная жара мучает какие-нибудь деревни и городки мира, истязает их, давит, но наша волжская, июньская, прелая, комариная, с литрами неразверзшихся тропических ливней, зажатых между небом и землей, древнекаменная, как все Жигулевские и Сокольи горы вместе взятые, – она стремится придавить нас, сирых.
Жара – это самарское Саргассово море. Полный штиль. Ни ветерка. Липнет мозг, как корабль, водорослями обмотанный. Липнет одежда. Едут автобусы, в которых липнут к поручням задыхающиеся в пекле пассажиры. Плавится асфальт. Мошки лезут в клеточки и поры человечьих тел.


[Spoiler (click to open)]
Крепко выпивают в самый жар жители города и едят раскаленные щи или уху. Аж до пота. И всё нипочем! «Дух, дух, выйди вон!» – как пели в своих бешеных плясках «хлысты». Дух, дух, самарский дух, выйди вон! И молится что-то жалкое внутри, под названием душа или сердце, – о пощаде, о прохладе, о ветре, о ветерке, о послаблении июньского режима. И не бросишься в Волгу: вода еще жесткая, ледяная, какая-то ангинная. Ведь нет ничего печальнее июньских ангин – распластаться и лежать, мучимый обнаженным горлом.
И где же счастье? Счастье – это молить о том, что вот соберутся тучи, построят свою божественную пирамидку, промокнет тучная каша, потемнеет, пригорит. И вот заполыхало, заурчало где-то за тем берегом, поползла чернота. Засверкали молнии. Все жадно ждут. Затаились. Напряглись. Вот-вот прорвет. Как бабахнет, как громыхнет, как разверзнется – и ливень всех освободит. И вот туча тужится, Волга темнеет и тоже тужится, кряхтит природа, тишина сгустилась, все примолкли, ждут. Вот-вот Илья-пророк на колеснице поскачет.
А глядишь – погромыхало, тучи разорвались, солнце беспощадное выперлось, духота всех снова сковала. Только сейчас еще обиднее. Ведь так ждали светопреставления. А оно не состоялось. Дух, дух, выйди вон! Самарские леса макушками машут, врут безбожно, что ветер. А внизу – колом встала жара, как плохой коньяк.
Именно в такие времена разрывает фейерверком самарскую культуру от мероприятий. Не тихих, а масштабных. Говорят, чем меньше город, тем масштабнее его замашки. Но это и правильно. Я вот тоже маленького роста, а перстни люблю гигантские, сумки люблю огромные, серьги – во весь рост. Иду, мелкая, а вокруг меня звон стоит. И юбки люблю в пол, пышные, чтоб в подолах путаться. Почему нет? Как же еще возвестить миру, что я иду?
И люблю громко. Вот один мудрый мужчина сказал мне однажды: «Люби меня тихо». У маленьких тихо не получается. Маленькое разговаривает громко.
***
Все высыпали на набережную. В июньской жаре – праздник. И как-то сразу вспоминается чудесный герой культуры нашего города Константин Павлович Головкин. Он тоже описывал один такой «национально-государственный» самарский праздник, «Похороны чехони» назывался.
Чехонь – это волжская рыба из породы селедок. Рынки в Самаре XIX столетия изобиловали самыми шикарными рыбинами по смехотворной цене, и к чехони народ относился с пренебрежением, а рыбаки обыкновенно выбрасывали ее, пойманную сетями, обратно в Волгу.
И вот первое воскресенье после Троицы жители Самары праздновали как день похорон чехони. Захватывали с собой самовары, а главное – много выпивки и ехали или на другой берег Волги, или на острова. Возвращались к вечеру навеселе и сильно помятые.
Откуда такой праздник появился в Самаре? Головкин рассказывает в своих «Краеведческих записках» о предании, что однажды после разлива Волги на берегу осталось огромное количество чехони. Рыба стала гнить. Администрация привлекла горожан к закапыванию этой чехони за расплату водкой. Люди были довольны. И со следующего года ввели праздник «Похороны чехони».
Вот его-то в жаркий июнь я, наверное, и видела на берегу. Правда, он теперь переменил название.
А пока народ веселился на берегу, в одном музее города проходила встреча. Вот вместо волжского праздника я случайно на нее и попала. В дар музею, пока весь народ был на берегу, ветераны одного удивительного, связанного с воинской славой училища принесли его архив. Они были со своей учительницей французского языка, которая преподавала в 1950-е годы им, будущим офицерам, гордости страны.
Я оказалась там случайно, в то мгновение, когда весь город был на берегу, изобретая очередной самарский праздник. А эти люди, отдавшие всю свою жизнь за безопасность Родины, принесли в дар свой архив, тихо и незаметно. И с ними была их учительница. И я вдруг начала реветь. Глупо, неправильно, так как-то по-девчачьи разревелась, потому что то, что я видела, – было очень Настоящее. А это такая редкость в нашей современной жизни – увидеть Настоящее…
Но и без «похорон чехони» городу нельзя. Это же простая радостная повседневность, городской веселый праздник…
***
К вечеру жар поселяется в дубовом лесу раскаленным кирпичом. Что-то там, в этом лесу, происходит странное. Вроде бы в тени листвы прохлада, но она давящая и вызывающая «куриную слепоту». А цветочки «куриной слепоты» – такие милые. Вот ведь, право, как красота и уродство в этой жизни соседствуют. Комары – полудохлые от пережитого пекла, но жадные. Трепещущими своими тельцами прилипают к плоти человеческой. И пьют. Ландыши перезрелые ковром уходят в чащу. Там бурелом и запахи пряных корешков и коры. Тяжко в лесу. А выйдешь на простор, в луга, – там ветерок тебя легонько обовьет. Но спасение – только в древних грунтовых водах и болотцах, подходящих местами к поверхности. От них водная прохлада расстилается. Неожиданно.
Вот шел ты, шел, как Иванушка из сказки: «Алёнушка, сестрица моя, пить хочется». А вдруг – тебя как окунают подземные ключи в прохладу. Солнце-шар, наконец, сваливается за другой берег (в других землях это называется «горизонт», а у нас – «на той стороне» или «другой берег»). Ночь не наступила. Просто выключили в самарском мире свет до белой ночи питерской. И вот тогда – садишься в траву. Там всё мерцает спокойным синим. Одуванчики, хищные малиновые мышиные горошки, репейники, мышки-полевки. Понятно, что не всем дано сесть в траву. Кто-то живет среди львов-маскаронов и итальянских фонтанов центра. А такие, как я, выброшенные случайными застройками города в дачный мир, сидят вечерами в траве и наблюдают ее тайные страсти.
И это всё город. Город набережной, город старых дворов, город хрущевок, город музеев, город промышленной Безымянки, город бывших дач. Это всё – наш город. И в нем, правда, очень много настоящего, что не на виду, не блестит, не звенит, а затаилось где-то в двухэтажных бараках или в краснокирпичных «сталинках» Победы.
***
Я люблю один городской музей, где живут картины. Когда я была еще крошечкой, а музей этот располагался в здании оперного театра, самым праздничным праздником было подниматься с папой за ручку по его лестницам и смотреть на огромную картину в золотой барочной раме. Такая несусветная роскошь для советского детства со львовскими автобусами, увозящими тебя в самую жару в степи деревень и козьего духа. А тут – новые туфли, лаковые. И картина в барочной раме.
Музей потом переехал. И вот у меня снова новые туфли, и музей открывает для меня один из своих залов – для лекции про Джульетту. Я три дня и три ночи искала вдохновение для этой лекции. Садилась в траву. Шла в лес, давящий на плечи своими дубовыми стволами. Зарывалась в книги. Смотрела картины. Слушала музыку. Искала образы.
И лекция получилась, состоящая из трех новелл. Первая новелла была посвящена великой балерине Галине Улановой, ее знаменитому «бегу Джульетты», который никто никогда не смог повторить. От чего бежала Джульетта–Уланова? Какой внутренний бег повторил и продрожал рукой с намотанным плащом ее гений?
Вторая новелла была посвящена бегству костюма от готики к «бродячему декольте» ренессансной Венеции. И вдруг, абсолютно неожиданно, в эту вторую новеллу вторглась книжка «Принцесса на горошине» с иллюстрациями Платона Швеца. Это было одно из сильнейших чувственных потрясений детства – видеть прекрасную принцессу в струящихся, обнажающих хрупкое тело темно-синих одеждах и в феерическом эннене на голове (колпак такой длинный со шлейфом, введенный в моду Изабеллой Баварской). В интервью П. Ю. Швец говорит, что при создании иллюстраций к «Принцессе на горошине» вдохновлялся полотнами любимых художников Возрождения.
Третья новелла из лекции была посвящена «Джульетте» XVII века, Марии Сибилле Мериан, и ее «Метаморфозам насекомых Суринама». В 52 года эта удивительная женщина отправилась в Суринам изучать там гусениц, бабочек, зарисовывала их и издала книги, до сих пор пользующиеся известностью в мире. То есть ее бег или бегство были такие же страстные, как и у других «Джульетт», но завершившиеся удачно.
Пока я читала в залах любимого музея лекцию, состоящую из трех новелл, в обрамлении уникальной выставки календаря Pirelli «В поисках Джульетты», в зале среди слушателей сидели известные художники города, известные фотографы города, литературоведы, музыковеды, искусствоведы, специалисты в негуманитарных знаниях, медики. А среди них, с последнего ряда, на меня смотрела женщина. Блондинка. Высокая. И я лекцию читала ей.
Мне потом, после лекции, даже сделали замечание знакомые: «Почему ты смотрела только на нее?» Вовсе не потому, что это была директор музея. Не потому, что я хотела именно ей как-то особым вниманием ответить на гостеприимство. Просто она так смотрела. Она так полноводно, так умно, так проникновенно смотрела из глубин зрительного зала, что я посвящала весь дискурс бабочек, которые гонят вон из своих коконов, именно ей. Ну скажите, ведь это красиво?! Когда в городе есть музей, в котором директор слушает лекцию из последнего ряда?.. Это про Настоящее.
***
А вы никогда не задумывались о красоте самарских оврагов? Ведь они, эти древние щели, разрезают лучиками весь город. И дают прохладу. Там кожица городской земли нежнее всего. И через нее пульсирует подземная ледяная вода. Обращали внимание, что если в жару идти по Ново-Садовой, то где-то от Гастелло неожиданно твои выжженные жаром ноги обдает стылой прохладой?
Божественные щели города. Они не совсем понятны для жителей «центра». Там тиной прёт и старыми колодцами от дворовых мест. Комары Самарки и волжских пристаней наполняют рыбьим духом этот «центр». Овраги начинаются по мере удаления города от Самарки.
Хотя Головкин описывает овраги, идущие к Самарке, и сетует, что их засыпали по мере роста города: «На Полицейской площади, на том месте, где сейчас государственный элеватор, был большой крутой и глубокий овраг, дна не видать, как рассказывают старожилы. Здесь на верху, на площади Вшивого базара, примыкая к этому оврагу, стояла ветхая избушка в два окна, в которой жил палач. Этот палач по приговору суда производил на Троицкой площади экзекуции над осужденными. Поэтому овраг и назывался Палачёвым».
Самый, пожалуй, живописный из оставшихся на сегодняшний день городских оврагов – Постников, или Подпольщиков. Проходишь мимо и понимаешь: там живет какой-то неизвестный тебе нерв города. Так и хочется свернуть с широкой Ново-Садовой в этот заброшенный мир. «Заброшенные миры»…
В город приезжают люди и в одном общем волнительном, юном, не знающем прошлого порыве «хоронят чехоню». Карнавалят и хоронят, хоронят и карнавалят. А из щелей-оврагов дышит на мир новоделов самарская «Джульетта». От нее и осталось только холодное дыхание в жару, воспоминание на стекле музея, наклоненная фигура высокой женщины в последнем ряду, шепот ирисов в витражах, бесстрастные кошки на завалинках мещанских домов и удивительная красавица с ниткой бус – учительница французского, с которой мне выпала честь познакомиться в тот момент, когда ее ученики, суворовцы из 1950-х, преподносили в дар музею свой архив.
Влюбленный дух, наверно, невесом,
Как нити паутины бабьим летом...

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)

Раз-два

Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

«Ну, а цифры ты выучил? Считать умеешь?» И горе тебе, если это не так. Потому что знать цифры – это совсем не сосчитать, сколько будет дважды два и сколько тебе не хватает на мороженое или на билет в кино на дневной сеанс. Это как будто овладеть золотым ключиком, то ли смекалкой, то ли хитростью выманив его у несколько склеротичной, но добрейшей Тортиллы. «Эй, скажите, как меня зовут?!» Ах, не скажете? Ну, тогда я и вас сосчитаю!


[Spoiler (click to open)]
1

Цифра «один» – самая хитрая и, между прочим, коварная цифра. Кто не ломал о нее первые, молочные зубы, начиная демонстрировать навыки счета с цифры «раз»? «Никакой не раз, а один! – тотчас прерывали обладателя молочных зубов зануды-взрослые. – Нет такой цифры – «раз»!» Ну, нет так нет, спорить не буду. Хотя как тогда быть с «раз-два-три-четыре-пять – вышел зайчик погулять»? Выходит, зря оборвалась заячья жизнь, по ошибке? Нет, этого зануды-взрослые не объясняли: сам уже не маленький, понимай давай!
А еще эта самая цифра прикидывается скромнягой и паинькой, а между тем амбиций у этой скромняги – не счесть. «На первый-второй рассчитайсь!» И сколько счастья в голосе того, кому выпадет в этой игре судьбы быть первым! Каким трепетным сразу становится голос, как блестит огонек в глазах! «Пер-р-рвый!» Ударение на первый слог, хоть сейчас тащи это слово в хорей! А за ним едва слышное, как бы стыдливо-сдавленное «второй»… Нет, ну это только в ямб, и лучше полоскать горло пять раз в день раствором фурацилина!
Хотя надо заметить, что и здесь всё было не так-то просто. И, с одной стороны, «кто вперед, тому красный самолет», но зато с другой – «кто вперед, того кошка обдерет». Так что, прежде чем кричать во всю ивановскую, кто ты есть, сначала всё взвесь и подумай. В конце концов, красный самолет – один-единственный, да и зачем он тебе нужен, а кошки здесь на каждом углу, и у всех – по десять коготков!
Детский сад, над которым летали мои красные самолеты и вокруг которого сидели и ждали зазевавшихся одичалые кошки асоциального поведения, назывался «Огонёк». Еще была «Ласточка», и находилась она гораздо ближе к дому, но с ней почему-то не срослось, и первым и единственным детским садом был он, «Огонёк», располагавшийся между Домом культуры «Мир» и безымянным стадионом. Это потом, гораздо позже, я узнал, что Дом культуры, в котором я смотрел свои первые кинофильмы и театральные постановки, – никакой не Дом культуры, а приспособленная под нужды окультуривания сельского населения церковь, а стадион, где мы гоняли мяч в наших первых футбольных состязаниях, – уничтоженное в рамках борьбы с религиозными пережитками кладбище, где лежали прапрадеды юных футболистов. А спустя еще несколько лет, уже из документов, чудом сохранившихся в архивах, я смог понять и то, чем был когда-то сам детский сад, построенный на месте полностью или частично сломанного дома сельского священника, кстати, того самого, у которого останавливались по дороге с Сосновского хутора в Самару и обратно юный Алексей Толстой и его родители. Не верите – почитайте «Детство Никиты», оно вам обо всем расскажет. А мы с моими первыми, детсадовскими друзьями тем временем прятались от летнего зноя в тени старинного сруба, стена которого служила границей нашего двора (что это было – конюшня или амбар, в котором когда-то хранились те самые наливки, так запомнившиеся герою толстовской повести?), смотрели «Гуттаперчевого мальчика» в бывшем храме во имя Михаила Архангела и гоняли мяч среди срезанных ковшом бульдозера холмов, под которыми догнивали те самые отеческие гробы, в которых, согласно Пушкину, «обретает сердце пищу». Нет, наши сердца ничего в них не обретали, потому что ничегошеньки о них даже и не ведали.
В детском саду случилась моя первая встреча с будущей любовью и профессией – однажды и на всю жизнь. «Сегодня после полдника к нам придет библиотекарь!» Библио… кто? Нет, ты слышал, а? Ты что-нибудь об этом знаешь? Нет, никто еще не знал, но после полдника мы всё узнаем. Ну, давайте ваше какао с печеньями! Ах, сегодня не какао, сегодня молоко? С пенками? Что ж, пусть будет с пенками, зато сразу после полдника!.. А после полдника пришла она, Александра Васильевна, с толстенной сумкой на ремне через плечо, набитой тоненькими книжками с картинками. Пришла, разложила на скамейки и на стульчики, взмахнула волшебной палочкой…
Я долго помнил те самые, первые книжки, взятые тогда домой для чтения, – их было четыре или пять. Потом названия забылись, осталось только одно, «про Чапаева», но ощущения не забудутся никогда, потому что – в числе первых.
Увы, первый обман – досадный! – и первое разочарование – глупое – оттуда же, из детского сада. Видимо, чтобы как-то нас утихомирить и уложить, наконец, спать, воспитательница в самых ярких красках однажды рассказала о том, что вот-вот в детсадовском дворе построят почти настоящий автомобиль. «А с фарами?» – «Разумеется, с фарами». – «И гудок будет?» – «Ну, а как же без гудка?» – «И руль?» – «Ну, руль – это перво-наперво, запомните мое слово!»
Надо ли говорить о том, что никакого автомобиля мы, само собой, так и не увидели, даже без фар и без гудка, отсутствие которых могли бы простить или не заметить. Но самое смешное, что и я, и другие мои друзья-товарищи ждали появления обещанного, кажется, до самого того дня, когда в самом большом и празднично украшенном зале нашего детского сада не появилось нарисованное разноцветной гуашью «Мы теперь не просто дети, мы теперь ученики!». Всё, детский сад остался в прошлом – вместе с «Гуттаперчевым мальчиком» под сводами церкви и волшебной Александрой Васильевной с читательскими формулярами в кармане сумки-самобранки, с перепачканными акварелью рукавами и так и не приехавшим во двор бывшего священнического дома автомобилем. Прощай, детский сад, прощай, «время первых» и красные самолеты с сидящими в них дикими кошками.
Но раньше, чем мы расстались, произошло огорчение – ужасное, нестерпимое. Это потом, полгода спустя, станет понятно, что мне повезло, но эти полгода нужно было еще прожить, а когда тебе семь, полгода длятся целую вечность! Случилось так, что при раздаче школьных ранцев – одинаковых, черно-белых, с Микки Маусом! – одного ранца не хватило. Обсчитались, бывает; подумаешь, беда, тоже мне. А я вам скажу – беда, и еще какая! Когда у всех Микки Маусы, а у тебя банальный сине-красный портфель, принесенный сразу же «из закромов» и врученный со всякими хитрыми утешениями, – это самое настоящее несчастье. Потом несчастье обернется другой своей стороной и будет оборачиваться еще не раз и не два: например, когда тридцать одинаковых ранцев будут лежать после уроков возле одной и той же ледяной горки, а забывшие про всё на свете первоклашки будут приносить домой чужие дневники и тетради, и только один сине-красный портфель ни с чем нельзя будет спутать.

2

«Два» – разумеется, школьная цифра. И сколько бы она ни оправдывалась, сколько бы ни приводила в свою защиту самых разных доводов, ничто ей больше в этой жизни не поможет. Я, кстати, когда-то ее любил, в самом начале этой самой школьной жизни, когда по глупости и из-за неведения, закусив кончик языка, торжественно выводил в тетради в клеточку ее изящную шею и многообещающий хвост. Но вот однажды случалась первая встреча и с двойкой тоже…
Встреча с двойкой – это не просто еще одна полученная тобой за знания или по поведению оценка, совсем не просто. Это – красные чернила и размашистый почерк того, кто тебе эту двойку ставит. «Вот тебе, получай!» Иногда – правда, совсем редко – любимая учительница могла влепить и единицу (при этом, кроме самой единицы, рядом, в скобочках, непременно подписывалось: «Единица», – как будто и так это было не понятно), но это было уж совсем за рамками: «Вот тебе, вот и вот! И пока не станешь человеком, больше мне на глаза не показывайся!» Двойка же давала надежду, робкую, но – надежду. Всё-таки – два балла, за что-то же я их получил, нет?
Но «два» – это, конечно, не только красные чернила в дневнике и целый вечер, вычеркнутый из жизни. Это, например, второй класс, когда ты уже тертый калач, но еще не дембель. Ходи себе на уроки, постигай, так сказать, основы, а при случае – делись опытом с первашами. Мол, ну что я вам скажу, школа – это не поле перейти…
Второй класс, кстати, у меня не задался, причем не задался сразу, с первого сентября. Окончив первый с похвальным листом за всё примерное, во втором я как-то потерял нюх – посыпались четверки за четверти, а потом и за год. Поэтому когда в конце года фотографировали отличников для доски почета, я на нее не попал, что тоже, кстати, обернулось большим преимуществом: однажды всем улыбающимся с фотографий отличникам чья-то смелая рука пририсовала усы и бороды, и с неделю над этой бородатой компанией умирала со смеху вся школа. В следующем, третьем классе кривая моих академических успехов снова пошла вверх, и я получил свой второй похвальный лист, но фотографа в школу больше уже не приглашали, и на ту самую доску я так никогда и не попал – и уже никогда в жизни не висел ни на каких досках, и никто мне не подрисовывал ни усов, ни бороды.
Вторая смена, вторая обувь, второе место, остаться на второй год… Что называется, куда ни кинь – всюду не очень. Так, во всяком случае, учила школа. Права ли она была? Не знаю, не знаю… Во всяком случае, когда теперь перебираю в памяти, сколько на моих глазах съели этих самых первых, – становится очень и очень не по себе. А меж тем вторые – там же, где всегда и были, живут себе, поживают, мед едят и пиво пьют. Вообще, быть вторым – это целая философия, и горе тому, кто этого так и не понял. Потому что пока первого обдирает кошка, второй стоит себе в сторонке и ждет, когда всё закончится, а потом садится в освободившийся красный самолет и летит под облака…
Но не будем о грустном, поговорим лучше о праздниках.
Праздник, говорите? Первое сентября? Ну, может, и праздник, но, как по мне, уж лучше второе… Или первое января, Новый год. А кто это первое января помнит? Ну хоть одно? Первое января из года в год, как известно, начинается второго же…
Или вот старый Новый год – он ведь тоже как бы второй, спустя две недели после первого. В том Гринтауне, где я жил, старый Новый год был праздником не менее выдающимся, чем самый настоящий Новый. Откуда это пошло и с чем было связано – не знаю, надо почитать что-нибудь по истории фольклора и тому подобное, но в реальности я всё это видел не раз и не два и своими собственными глазами.
Собственно, праздничной была ночь под старый Новый год, то есть с 13 января на 14-е. Праздничность состояла в безобразиях и хулиганстве, которые носили хоть и антиобщественный, но непременно творческий характер. Например, разбить окно – никакое не праздничное хулиганство. Написать на заборе пакость – тоже, а вот поменять местами вывески на бане и на аптеке – это уже формат. Еще круче, если перелицевать райком с гастрономом, но это уже – идеология, и за это можно было схлопотать.
Есть вполне безобидное и вполне традиционное хулиганство, правда, требующее некоторой сноровки: достать из сугроба только что вынесенную после новогодних праздников елку с еще развевающимися на ней блестками дождя, вскарабкаться на крышу соседского дома и водрузить эту самую елку в печную трубу. Сил нет, как весело! Обнаруживается это совсем скоро, но – не сразу. Если пройти по улице рано утром, еще затемно, то можно увидеть, как из трубы каждого второго дома торчат ставшие ненужными новогодние красавицы. Вот где настоящее веселье, вот праздник! А вот дальше… дальше просыпались хозяйки елочных труб. Они начинали растапливать остывшие за ночь печи, и вот тут-то обнаруживалась засада. Кстати, вынимать елки из труб часто приходилось тем же самым бесстрашным скалолазам, которые только что их туда и водрузили. Вынимать, впрочем, не совсем безвозмездно – так начиналось празднование второго Нового года.

3

А потом оказывались позади и старый Новый год, и школа, и вся ее схоластическая философия. Начинался первый курс, и однажды настигала первая любовь, по окончании которой случались первые страдания. Вслед за этим мы все переходили на следующий, второй, снова влюблялись и уже страдали не так сильно, а иногда даже женились или выходили замуж. Раз-два…
А всё они – цифры! Придумали их когда-то на наши головы, заставили поверить в их реальность, одни из них повесив в красный угол, а другие положив под лавку, рядом с половиком и тапочками. Вот и дергают эти хитрые цифры нас за ниточки, а мы послушно двигаем руками и ногами, улыбаясь или проливая слезы.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)

Опера, которой не было, или Dopo le prove *

Ольга КРИШТАЛЮК **
Фото Антона СЕНЬКО

Этой оперы могло бы и не быть – таким сложным и подчас драматичным оказался путь от ее замысла до сценического воплощения. По жесткому требованию цензуры она сменила несколько названий: «Густав III, король Швеции», «Месть в домино», «Аделия из Адимари», «Амелия» – и, наконец, «Бал-маскарад», премьера которого состоялась не там, где была изначально запланирована. Вместо постановки оперы в неаполитанском театре «Сан-Карло» был разрыв контракта, суды с дирекцией театра и триумфальная премьера оперы в римском театре «Аполло» 17 февраля 1859 года. Причем в день премьеры вход в театр контролировали карабинеры, а весь партер был занят полицейскими в штатском.

[Spoiler (click to open)]
Принцип домино

Судьба порой играет с нами в домино. И наши действия, искренние старания словно наталкиваются на невидимую стену из непреодолимых обстоятельств либо уводят нас в совершенно неожиданном направлении. Так было и с рождением оперы «Бал-маскарад».
После трех оперных шедевров начала 1850-х – «Риголетто», «Травиаты» и «Трубадура» – композитор мучительно искал новые сюжеты и все более склонялся к идее написать оперу на сюжет шекспировского «Короля Лира». Однако внезапная кончина либреттиста Сальваторе Каммарано прервала работу над проектом, а последующее участие Антонио Сомма в доработке либретто не принесло маэстро удовлетворения. В середине 1850-х написанная для Grand Opera «Сицилийская вечерня», потом переделка «Стиффелио» в «Гарольда» и, наконец, «Симон Бокканегра» не приобрели безоговорочного одобрения публики. В сверхречитативном, мрачном стиле «Бокканегры» Верди пытался найти совершенно новые формы высказывания: у главного героя нет ни одной арии, ни одного романса, любовная линия отодвинута на второй план, а на первом – политическая борьба. И нет ни одного проблеска надежды. Этот итальянский «Борис Годунов», как его окрестили уже в XX веке, ждал своей окончательной доработки композитором вместе с поэтом Арриго Бойто почти 30 лет.
И вот после неуспеха «Бокканегры», летом 1857 года, Верди случайно находит пьесу Э. Скриба «Густав III, король Швеции». Именно с этого момента начинается труднейший путь замысла к его воплощению. Порой композитора охватывало отчаяние. Мало того, что в основе сюжета было громкое политическое убийство короля, самого романтичного, блистательного монарха-театрала Густава III, которое в действительности случилось в марте 1792 года в Стокгольмской опере на маскараде, его убийца, глава заговора аристократов граф Рене Анкарстрём, был выведен в пьесе Э. Скриба под собственным именем. Такой актуальной злободневности и политической остроты еще не знала оперная либреттистика. И ведь были написаны на основе этого сюжета и поставлены оперы «Густав III» Д. Обера (1833), «Клеменца ди Валуа» В. Габусси (1840), балет «Густав III» и опера «Регент» С. Меркаданте в 1843-м, а кроме того, драма Г. Герарди «Густав III Шведский, или Гений и страсть».
Пока шла работа Верди над оперой, разразилось новое покушение – уже на монарха Наполеона III. Цензура свирепствовала по всей Италии. В одном из писем к А. Сомме Верди констатировал: «Мне предложили сделать следующие изменения (и то в виде милости): 1. Превратить героя в простого синьора. 2. Превратить жену в сестру. 3. Изменить сцену с колдуньей, перенеся ее в другую эпоху, когда верили в ведьм. 4. Никакого бала. 5. Убийство должно происходить за кулисами. 6. Убрать сцену с вытаскиванием наугад имен. И еще, и еще, и еще!.. Как вы понимаете, эти изменения принять невозможно. А это значит – оперы нет». Однажды взбешенный маэстро бросает в сердцах: «Если цензура не разрешит оперу, я тогда вообще больше ничего писать не буду!»
По прихоти цензурных ведомств герои оперы неоднократно перевоплощались. Король Швеции (первоначальный вариант оперы «Густав III») становился герцогом Померании (вариант оперы «Месть в домино»), дирекция неаполитанского театра «Сан-Карло» предлагала перенести действие во Флоренцию XV века, наконец, в окончательном варианте все герои спешно переместились в Америку, а страдающий от неразделенной любви и политических интриг король «получил пост» губернатора Бостона («Бал-маскарад»). При этом друг-враг граф Анкарстрём в «Бале» обрел интересный смуглый оттенок кожи и стал креолом Ренато.
Естественно, что с переделкой текста менялась и музыка. Когда в Гётеборге ставили оперу «Густав III» в соответствии с первоначальным замыслом композитора, выяснилось, что в последующих редакциях маэстро изменил примерно четверть всей музыки оперы!
Итак, к счастью всего мирового сообщества оперных меломанов, этот шедевр Верди – «очень странное соединение печали, иронии, мрака, легкости, насмешки и лиризма» – все-таки вырвался к свету рампы из мрака цензурных запретов. Эту партию в домино с самой судьбой маэстро суждено было выиграть. Viva Verdi!

«Здравствуй, прекрасная маска!»

Уверена, что в сердце любого поклонника оперного жанра именно «Бал-маскарад» Дж. Верди занимает одно из центральных мест. И не только потому, что в опере так много прекрасных мелодий, щедро подаренных маэстро практически всем персонажам. Музыка оперы завораживает единством глубоко элегического настроения, иногда погружая слушателя в какие-то тягостные омуты предчувствий, забирая в плен неизбывной тревоги даже среди блеска цветущего, фонтанирующего весельем маскарада жизни. Подумать только, как судьба играет с Ренато, который из преданнейшего друга Ричарда становится его заклятым врагом, но при этом остается человеком чести! Это отнюдь не прототип будущего оперного Яго, но прототип Отелло в тембровом обличье баритона.
У Верди с судьбой были свои счеты. На заре жизненного и творческого пути композитора фатум оставил незаживающие раны на его сердце: «Судьба по странной случайности постепенно лишает меня всего, что мне нравится. <…> Я готов отдать все, чтобы обрести хоть немного покоя, я делаю все, чтобы найти его, но мне так и не удастся никогда стать счастливым». «Как печальна, если вдуматься, эта жизнь».
И, конечно, полифония характеров и страстей, с такой концентрацией правды и красоты выраженная в ансамблях, вызывает подлинное восхищение и 160 лет спустя после рождения этой оперы. Ансамблевые сцены с хором, бравые и в то же время зловещие марши, стремление выписать тембровые характеристики персонажей в оркестре, яркие лейтмотивы, молитва хора в финале оперы в соль-бемоль мажоре Cor si grande e genero – все эти находки прямо пророчат о появлении «Аиды». А уж дуэтная сцена Ричарда и Амелии из 2 акта с таким текстом: «Навеки отдана я тому, кто ваш преданный друг». – «Молви слово». – «Ах, уйдите!» – «Только слово, что ты любишь!» – «Люблю, всем сердцем!» – «О, ты любишь!» – очень напоминает финал любимой русской оперы «Евгений Онегин».
Один из современных оперных режиссеров Давиде Ливерморе, осуществивший в 2018-м постановку «Бала-маскарада» в Большом театре, сказал: «Бал-маскарад» – сверхромантическая опера, я считаю ее романтическим центром всей оперной Вселенной Верди. Поразительно: происходят вещи сверхъестественные, совершенно невероятные – и в то же время эта история может случиться в реальной жизни и с любым из нас. Мы все в какой-то степени вовлечены в «Бал-маскарад».
И всё потому, что мифологемы и реалии соединены здесь в абсолютно естественной и точнейшей пропорции, как говорится, «четыреста капель валерьянки, у нас все точно». Ульрика, образу которой предшествовала Азучена в «Трубадуре», словно образ древней Пифии, самой судьбы, как ей и полагается, становится катализатором оперного действа. Ошую и одесную от нее два психологических типажа, которые, если вдуматься, есть у каждого из нас в голове: не верящий знакам судьбы неофит (в образе Ричарда) и орудие судьбы – сумрачный разрушитель хрупкого, иллюзорного равновесия (Ренато), толкающий самого себя в бездну. И конечно, страдающая Амелия – сама душа, которая мечется между этими двумя полюсами. А маленькое веселое божество Оскар – типичный вестник-трикстер (может быть, Амур или Гермес), смех которого зловещим эхом отдается в сознании. Ну уж о мифологическом значении маскарада и говорить не приходится.
О желании поставить «Бал-маскарад» в Самарском академическом театре оперы и балета верная театральная публика знала давно и ждала премьерного события с вожделением. Ведь эта опера давно не шла на самарской сцене! В 1952 году «Бал-маскарад» ставил режиссер Анатолий Пикар, а Ричарда пел великолепный Александр Дольский. Прославленный Борис Рябикин дважды ставил «Бал-маскарад», причем и в первоначальном шведском варианте.
Что же было нужно, чтобы вновь осуществить постановку «Бала» в Самарской опере? Да всего лишь, помимо хорошо подготовленного оркестра и хора, крепкий драматический тенор, равный ему по харизматичности баритон и мощное, колдовское по тембру меццо-сопрано. Премьеру обещали весной 2020-го, но вмешалась всесильная… не цензура – судьба в виде карантина. Благодаря ей, владычице, мы все почувствовали себя внутри некоего тревожного маскарада – надели маски, стали со страхом озираться по сторонам, однако не теряли присутствия духа и чувства юмора, выучили закон о социальной дистанции. Но вот и свершилось, премьера состоялась. Но премьера чего?

Полеты офлайн во сне и наяву

Налетавшись за время карантина онлайн по теле-интернет-трансляциям, люди были счастливы окунуться в настоящую, живую атмосферу театра офлайн.
Хотелось постановочной изюминки, пусть даже загадочно авангардной, тем более что не каждый театр может похвастаться «Балом-маскарадом» в своем репертуаре. Но случилось то, чего никто не ожидал: САТОБ предложил концертную версию оперы «Бал-маскарад».
Закрыв глаза, можно было представить себе декорации, костюмы, мизансцены… А открыв глаза, публика видела оркестр на сцене, хор на балконах и солистов в обыденных концертных нарядах, стоящих у пультов с партиями. Спешу заметить, что оркестр под управлением художественного руководителя и главного дирижера театра Евгения Хохлова звучал хорошо, порой даже прекрасно. Правда, несколько робким показалось вступление к опере, не произвела впечатления «тема заговора» в исполнении виолончелей и контрабасов с последующим фугато, звучавшим слишком спокойно и миролюбиво. Но вступление ко второй картине с жуткой атмосферой жилища колдуньи создало нужный эффект: резкие туттийные аккорды оркестра, мрачный тембр бас-кларнета с низкими струнными устрашали и ворожили.
В стиле бельканто солировали инструменты оркестра во вступлениях к ариям: например, выразительно прозвучало соло виолончели перед арией Амелии («Morro, ma prima in grazia») из 3 акта или дуэт флейт в арии Ренато («O dolcezze perduto!»). Но особенно благодарна должна быть публика маэстро дирижеру за верные темпы и замечательное единство звучания хора и оркестра, достигавшее мощных впечатляющих кульминаций, как, например, в последнем крещендо tutti перед финальными тактами оперы.
Солисты стоически выдержали концертную версию: Амелия в исполнении уникальной во всех отношениях певицы Татьяны Лариной, заслуженной артистки Самарской области и лауреата международного конкурса, была правдива, искренна и пела практически наизусть. Оскар в интерпретации Ирины Янцевой, заслуженной артистки Самарской области, лауреата международных конкурсов, без сомнения, мог быть украшением любого оперного театра с мировым именем. Со сложнейшей партией Ульрики технически справилась и Наталья Фризе, лауреат всероссийского конкурса.
В исполнении мужских заглавных партий были досадные нюансы. Солист московского театра «Новая опера» имени Евгения Колобова заслуженный артист России, лауреат международных конкурсов и весьма уважаемый в Самаре Михаил Губский (Ричард Уорик), вероятно, после карантина был, к сожалению, не в лучшей форме: верха пел, как говорят певцы, здоровьем, голос звучал тяжело.
Ренато в исполнении Василия Святкина, заслуженного артиста России, народного артиста Самарской области, выглядел слишком невозмутимым и политически непотопляемым. Однако Сэмюэль (заслуженный артист России, народный артист Самарской области, лауреат международных конкурсов Андрей Антонов) и Том (лауреат международного конкурса Владимир Медведев) не теряли чувства юмора, несмотря на расставленные на авансцене пюпитры, так мешающие восприятию оперного действа.
А действия-то и не случилось, была лишь социальная дистанция, с учетом которой и был условно убит несчастный губернатор Бостона. И если кто-то из зрителей случайно вздремнул в этот момент, то трагического инцидента даже и не заметил. Так публику, вознеся в мечтаниях об офлайн-премьере «Бала-маскарада» Дж. Верди, вернули на грешную землю в реалиях посткарантинной действительности.
Была ли это премьера оперы? Но ведь все знают, что такое опера: «род музыкально-драматического произведения, основанный на синтезе слова, сценического действия и музыки». Простите за банальность. То, что было представлено публике, выглядело добротной генеральной репетицией.
А что дальше, dopo le prove? Останется ли эта версия оперы в репертуаре театра? Вопрос, как говорится, риторический.

* «После репетиции». Автор статьи позволил себе провести аналогию с названием фильма Ингмара Бергмана Efter repetitionеn.
** Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент кафедры теории и истории музыки СГИК.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 24 сентября 2020 года, № 18 (191)

Чем не повод? 8 августа

Сегодня, 8 августа, Международный день альпинизма. Его появлению мы обязаны двум швейцарцам: врачу Мишелю-Габриэлю Паккарду и горному проводнику Жаку Бальма. 8 августа 1786 года они первыми из всех альпинистов достигли высшей точки Альп — вершины Монблан, высота которой составляет 4810 метров над уровнем моря.

Сегодня уникальный день: единственный День мира, учрежденный муниципалитетом, но отмечаемый как официальный государственный праздник одного города. Город – это Аугсбург (Бавария, ФРГ). Праздник ведет историю с 1650 года. 8 августа 1629 года — день начала притеснений протестантов города Аугсбурга, которые продолжались в течении 20 лет, до так называемого Вестфальцевского мира, по правилам которого: сословия, которые принадлежат аугсбургской конфессии (лютеране), и сословия католической веры признали друг друга; сословия имеют общую церковно-конфессиональную территорию, однако, поданные других религий могут переселяться; города сословий становятся двухконфессиональными и духовные юрисдикции против протестантов (еретиков) закрываются.

Математики учредили сегодня Международный день бесконечности: две восьмерки в дате – что это, как не два знака бесконечности в позиции восклицательных знаков.

А ещё сегодня: Всемирный день кошек и День сбывающегося счастья, и День чего-то большого и очень хорошего.


Чем не повод? 1 августа

Сегодня, 1 августа, один из самых урожайных на праздничные события дней. Практически и пошутить не над чем: День памяти жертв Варшавского восстания, который отмечают практически во всех странах, участвующих во Второй мировой войне; День освобождения от рабства во всех государствах Карибского моря; День основания Швейцарской конфедерации; День азербайджанского алфавита и языка; День рождения народно-освободительной армии Китая; День российского инкассатора; Всемирный день скаутов.

В странах Северного полушария – День Ламмас, праздник урожая пшеницы. В Ирландии – Лугнасад, праздник начала осени.

А ещё – День любимой девушки, День звонкой хороводной музыки и День уважения к родителям.


Чем не повод? 19 июля

Сегодня, 19 июля, Всемирный день выбрасывания несбыточных желаний. Его придумали американцы, а чтобы никто не обвинял их в распространении оптимизма, ввели несколько компенсационных: День дайкири, День малинового торта, День соленого бекона и почему-то День машины с деревянным корпусом. Стесняюсь даже предположить, что стало её прототипом…


Чем не повод? 22 марта

Сегодня, 22 марта, Всемирный день водных ресурсов – возможность напомнить человечеству об их чрезвычайной важности для окружающей среды и развития общества, День Балтийского моря, День чувствования себя молодым, День валяния дурака и Международный день таксиста (воспользуюсь непременно).


Чем не повод? 10 марта

Сегодня, 10 марта, День российских архивов. Выбранная дата связана с тем, что 10 марта 1720 года Петром I был подписан первый в России государственный акт — «Генеральный регламент или Устав», определивший основы организации государственного управления в стране.

Сегодня же – День стационарного телефона: 10 марта 1889 года бизнесмен из Канзас-Сити Алмон Строуджер запатентовал автоматическую телефонную станцию, чем заслужил титул «отца всех АТС».

Потому не случайно, что сегодня – Международный день всего классного.


Чем не повод? 22 февраля

Сегодня, 22 февраля, День поддержки жертв преступлений – памятная дата, призванная обратить внимание на проблемы пострадавших от криминальных действий. В этот день, 22 февраля 1990 года, правительство Великобритании опубликовало «Хартию жертв преступлений».

Но кроме столь серьезной даты сегодня и множество забавных: Всемирный день размышления; День ценности лысых орлов; Ночь открытия особых бутылок; День, когда нужно быть скромным, и даже День прогулки с собакой.