Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Великий изобретатель Сергей Малахов

Сегодня исполнилось 70 лет Сергею Малахову, доктору архитектуры, профессору, заведующему кафедрой «Инновационное проектирование» Академии строительства и архитектуры СГТУ. С юбилеем, Сергей Алексеевич!

Валерий БОНДАРЕНКО *

Для меня Серега что? Я его люблю. Есть люди, которых встречаешь, и у тебя тонус повышается сразу. Это бессознательная реакция, очень быстрая. Она абсолютно не рефлексивна. Она опережает всё остальное. Вот я когда встречаю Сергея МАЛАХОВА, у меня сразу – независимо от того, какой он, грустный или веселый, – тонус повышается.


[Spoiler (click to open)]
Я, честно говоря, им любуюсь на протяжении огромного количества лет, что я его знаю, и в особенности тех лет, когда мы с ним вместе работали на кафедре, и он был ее заведующим. Сергей – абсолютно единичный человек. И в этом его непреходящая ценность для меня.
Я никогда не слышал, чтобы он об искусстве говорил общими словами. Хотя не сказать, что он такой уж болтун. Но он всегда всё видит изнутри, и – у меня такое ощущение – сознание Сереги, когда он фотографирует или еще что-то делает, помещается куда-то внутрь того, что он делает. И он откуда-то оттуда тебе это рассказывает или показывает.
Он мне в жизни подарил какое-то количество наблюдений, связанных с огромным удовольствием. Я помню его еще в старой мастерской – я бы ее запечатал и в музей сразу подворотил, не убирая ни одной бумажки, ничего, потому что это отдельный арт-объект. Ты заходил туда, и там стояли модели, какое-то невероятное, немыслимое количество, и первое, что тебя сразу убивало, это то, что человек – один или даже со своими учениками – способен такое огромное количество создать, и почти всё – хорошо.
Они с Женей Репиной ** сделали когда-то, еще лет 25 назад, модель дома Бондаренко. Я до сих пор мечтаю, чтобы у меня был такой дом. Они ведь шли от восприятия человека. Как-то он меня себе представлял и переложил это на язык архитектуры. Я этому поразился. Поражает ведь то, чего сам не можешь, ты так не мыслишь и не представляешь, что это в принципе возможно: на языке архитектуры можно выразить характер человека, пейзажа, собаки – чего угодно.

Сережа Малахов мыслит не объектами, он мыслит пространством, мыслит средой, и в этом его большое несчастье. Есть на эту тему какое-то количество книжек, в основном западных, и когда ты ходишь по городу, то понимаешь, что авторы этих книжек здесь не живут. Кроме Сережи Малахова.
А он такой кудесник. Он же всё время что-то делает, что-то мастерит, как Левша лесковский. Всё время подковывает каких-то удивительных блох. Сейчас он в Instagram выкладывает свои удивительные рисунки – один лучше другого, можно потрясающий альбом издать. Я смотрю, восхищаюсь и плачу, потому что количество просмотров не больше 100 человек. И я каждый раз офигеваю от этого. Можно сколько угодно читать про Кьеркегора, непонятого в Копенгагене, про Шопенгауэра, забытого в Германии… Но ты живешь рядом с человеком – чтобы не бросаться словами – крайне незаурядным. И такой отклик. Что меня поражает в уже совместной истории Малахова и Репиной, это то, как они умудрились – в век такой потери профессионализма, качества, вообще представления о том, что между человеком и его деятельностью существует какая-то связь, – творить то, что они творили.
Были люди, которые приходили к ним на двухгодичные курсы, – я их знал и видел, что происходило с человеком на протяжении двух лет. Они просто ставили им мозги. И я думал, что надо многое отдать Малахову с Репиной – пусть они ставят мозги. Потому что мозги эти были не только дизайнерские и архитектурные (преподавали они разное), это была просто базовая матрица, представление о том, что такое форма, что такое пространство, что такое культура, что такое – как говорили старомодные люди, то есть великие философы XIX–XX веков, – живые формы культуры. Шпенглер так выражался.

И работы многих из тех учеников можно сейчас увидеть в разных странах мира. То ли эти ученики настолько далеко пошли, что опередили намного своих учителей, то ли они не живут в социальных сетях, то ли еще почему-то… Меня это поражает совершенно. Ведь рисунки Малахова в Instagram весь мир должен смотреть.
А как они работают! Я приходил, читал лекцию, уходил. Но бывало, что я приходил встретиться с Сережей или с Женей к ночи, и мы сидели, но в это время они продолжали работать. Они всё время, круглосуточно, что-то делают. Какой бы ни был период, они что-то придумывают. И чаще всего это прекрасно. Но это прекрасное так редко реализовывалось в пространстве города!
Печалит то, что Сережа не может заниматься напрямую своим делом: в Самаре не растут здания, спроектированные Малаховым. Его здания в городе есть, но их ничтожно мало, куда меньше, чем тех, что я вижу в его мастерских. Что это – архитектура без архитектуры, получается? Это как кино без пленки у Кулешова? Но тогда пленки не было. Сейчас вроде все строительные материалы есть.
Есть и другая поразительная вещь. Мне кажется, у Сережи всегда было одно желание – чтобы у него была возможность творить. Всё остальное тоже нужно, но второстепенно. Несмотря на то, что так мало было реализовано, в архитектурно-строительный всё время приезжали какие-нибудь голландцы и восхищались. Я видел, как они смотрели на Сережу. И он бы должен сломаться давно, стать конформистом, перестать быть великим изобретателем, но он как шел своей дорогой, так и идет. Невзирая на то, есть ли отклик, есть ли заказы. Абсолютно героический путь.
Я не уверен, что он так про это думает сам. Но когда мы читаем о разных людях – в ту, другую эпоху, когда бог еще был жив для европейской культуры, – они имели одного зрителя. Лев Николаевич Толстой описывал в записных книжках ситуацию того, как и кто видит произведение искусства. И есть один зритель, один читатель – это бог. Он видит всё. Только он видит всё произведение. Дальше есть гениальные читатели, они видят в лучшем случае лишь половину. Все остальные просто вообще ничего не видят. И вот Малахов, которому не свойственны, мне кажется, какие-то теологические категории, во всяком случае, я не так часто слышу их в его речи, – он действительно творит для кого-то. Для какой-то силы, бога архитектуры.

Я как-то читал, что Толстой ни разу не виделся с Достоевским, точнее, они виделись на лекции Соловьева, но не разговаривали. И когда Достоевский умер, Толстой страдал: как же так, ни разу не поговорили. И вот я себе всё время напоминаю, что Серега жив и в добром здравии, и с ним можно поговорить. Потому что из города по разным причинам стали исчезать символичные для его культурного пространства фигуры. Вот Олег Белов практически переехал в Геленджик. А присутствие каждого такого человека сверхценно. Я себе не могу представить, что Малахов и еще несколько человек исчезнут из города – что тут останется? Много одаренных людей, много способных, а Малахов – круче всех. Ну, люблю я его.

Записала Юлия АВДЕЕВА

* Киновед, культуролог, член Союза кинематографистов.
** Кандидат архитектуры, доцент АСУ СГПУ, жена, муза и соратник Малахова С. А.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Горестная жизнь плута

Константин ПОЗДНЯКОВ *

Лето – пора отпусков, самое время расслабиться и перевести дух. «Баллада о мошенниках» итальянского писателя Энрико Реммерта ** мне кажется идеальным летним чтением. Это симпатичный плутовской роман, ладно скроенный, хорошо переведенный, а главное – легкий. Даже на предсказуемость сюжета язык не повернется посетовать, потому что с самого начала понятно: сама по себе «большая А» (так герои называют главную аферу, которая позволит им быстро обогатиться) не особенно интересна. Интересны остроумные диалоги персонажей, размышления главного героя, Витторио, о событиях в мире, сатирические портреты недалеких богачей. Текст пестрит отсылками к популярной музыке 1980-х, очевидно, что Реммерт – очередной писатель-меломан, последовательно выстраивающий саундтрек к собственному тексту.

Главных героев, как и в «Золотом теленке», четверо: Витторио, его закадычный приятель Мило, Кристина и дядюшка Гриссино. Последний больше всего подходит на роль эдакого пожилого Остапа Бендера. Гриссино покровительственно наставляет своего племянника Мило, включается в уличные споры из любви к словесным препирательствам, разбрасывается высказываниями, которые звучат вполне в бендеровском духе: «Я не обманываю глупых, не обманываю бедных, не обманываю стариков, нищих, пенсионеров, слабых, больных и так далее. Дело в том, что их уже обманывают все остальные». В общем, дядя призывает чтить Уголовный кодекс. Впрочем, остальные герои, пожалуй, за исключением Кристины, не менее колоритны.
Витторио, бывший филолог, постоянно озадачивает друзей разборами классических произведений или занимательными историями из жизни великих писателей (в самом начале романа он лихо рассказывает Мило анекдот про Яна Потоцкого). Легко представить себе продолжение романа, в котором Витторио становится блогером-филологом, коих сейчас великое множество, и без труда зарабатывает деньги на благодарной аудитории. Благодаря герою-повествователю в речевом обиходе друзей появляется фраза «Шекспир, «Король Лир», действие четвертое, сцена первая». Таким образом приятели припечатывают любую озвученную банальность.
Мило из всех четверых ближе всего к героям первоисточника, испанского плутовского романа. Симпатичный мошенник-неудачник, которому приходится вертеться, чтобы выжить. Идеальная мишень для пройдохи рангом повыше, его хитроумного дядюшки.
Особенно подкупает и подчеркнутая старомодность романа, как-то сглаживающая современные реалии. Главы здесь называются примерно так: «Глава девятая, в которой говорится об алхимике, противоречиях бытия, состоянии вынужденного алкогольного опьянения, верблюдах, пеликанах и рекламных страницах». Перед единственной любовной сценой повествователь предупреждает «великодушного читателя» (да-да, именно так обращается Витторио к нам на протяжении романа, и это тоже подкупает) о том, что, дескать, любой может эпизод пропустить – сюжету это не навредит. Но и всем осмелившимся продолжить чтение эротика не светит – сцена вырезана. Такая вот старая добрая литературная игра. Можно было бы еще написать про кольцевую структуру, но, по-моему, и без этого в рецензии хватает спойлеров.
Летняя Италия, залитые солнцем площади, улочки, по которым блуждают герои, – всё это создает правильную атмосферу неги, покоя. И никакой скуки! Роман написан ритмично, «Баллада» читается на одном дыхании.
Очень здорово, что герои не озлоблены, не жестоки. Их иронический взгляд на мир позволяет пережить и преодолеть многое, сохранив в финале главное – не деньги, конечно же, а крепкую мужскую дружбу, которой ничто не помеха. Ну а если всё вышесказанное показалось вам неинтересным и тривиальным, то извините, но… «Король Лир», действие четвёртое, сцена первая».

* Доктор филологических наук, профессор кафедры журналистики СГСПУ.
** Реммерт Э. Баллада о мошенниках. СПб.: Лимбус Пресс, 2018. – 320 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Трижды самарец

Георгий КВАНТРИШВИЛИ *

История литературы, как, наверное, и история вообще, – дама прихотливая и избирательная. Одному удается войти в нее еще при жизни, а потом никакой метлой его из нее не выметешь: вроде и сделано было шиш да маленько, а имя в эту самую историю вросло, сплетясь с ней корнями и чем-то там еще. А вот зато другой ходит вокруг нее то вокруг, то около, а двери истории закрыты и открываться не собираются. Еще хитрее обстоит дело с теми, кто ушел рано и в лихолетье. Если остались у них дети и племянники, еще не всё потеряно: вырастут, вспомнят, издадут, не дадут затеряться. Другое дело, если детей нет или, например, дети боялись вспомнить об отце несколько дольше, чем им было отпущено лет в этой жизни. Тогда дело труба: волны смыкаются над головой ушедшего, никто его не помнит, а на выходе мы получаем кривую и одноногую историю этой самой литературы. И тогда остается только одна надежда – на то, что придет, например, кладоискатель-одиночка Георгий Квантришвили и сантиметр за сантиметром откопает то, что лежит под грудами земли. Сдует пыль. Сложит вместе разрозненные черепки. Удивится и удивит нас всех. Именно это он замечательно проделал и в публикующейся сегодня в нашей газете статье о писателе-самарце П. А. Лукашевиче (Левицком).
Имя героя статьи Г. Квантришвили осталось в истории самарской литературы главным образом благодаря некрологу, написанному Александром Неверовым, опубликовавшим его на страницах журнала «Понизовье». Почему Неверов этот некролог опубликовал – вопрос, требующий отдельного разговора. На мой взгляд, этот жест был не случайным: ищущий свое место под литературным солнцем Неверов совсем не собирался быть Иваном, родства не помнящим, и возводил таким образом это самое родство к поколению Лукашевича-Левицкого, сыграв свою значимую роль в том, как пишется история.
Сегодняшняя статья Георгия Квантришвили – начало возвращения забытого имени. Очень хочется верить в то, что это возвращение будет продолжено.

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН

В. Каркарьян. Дом М. Д. Маштакова, в котором жил П. А. Лукашевич

[Spoiler (click to open)]
Пётр Аркадьевич ЛУКАШЕВИЧ, печатавшийся под псевдонимом Пётр Левицкий и под этим же псевдонимом выпустивший несколько книг, родился, жил и умер в Самаре. Были писатели, жившие, родившиеся или умершие в Самаре и до Петра Левицкого. Соединить все три повода именоваться самарским писателем впервые удалось именно ему.
За сто лет, прошедших со дня смерти Петра Левицкого – умер он от голода 27 июня 1921 года, – жизнь и творчество первого всецело самарского писателя еще никогда не становились предметом исследований. Самарские библиотеки и музеи не располагают ни одной из немногочисленных книг Левицкого.
Вступая в область неизведанного, приходится полагаться не только на документы – документов, относящихся к Петру Лукашевичу, в самарских архивах оказалось на удивление немало, – но и на умозрительные реконструкции биографических неясностей и темнот. Признательность за документальное оснащение исследования должна достаться ветерану самарской архивистики Андрею Германовичу Удинцеву. Урожай шишек за дерзость в интерпретации документов готов собрать автор этой статьи.
***
За год до рождения будущего писателя произошло два события, напрямую к нему относящихся. Население Самары, за дюжину лет до этого трансформировавшейся из уездного городка в губернский, перевалило за 34 000 горожан (для сравнения: население нынешней Самары больше в тридцать три с половиной раза). И в западных губерниях Российской империи вспыхнуло восстание. Инсургенты надеялись восстановить Речь Посполитую, польско-литовское государство, уже две трети столетия как разделенное и проглоченное соседями. В ходе подавления свыше 38 000 повстанцев и им сочувствующих было направлено в ссылку и на каторгу в отдаленные районы империи: Сибирь, Урал, Поволжье, Кавказ…
К слову, без этой депортации русская культура осталась бы без «Алых парусов» и «Ленинградской симфонии», созданных обрусевшими потомками ссыльных. Обеднела бы и культура нашего региона: она недосчиталась бы, скажем, замечательной писательницы Ирины Корженевской и многих других.
26 декабря 1863 года этап отправился из Вильно (нынешнего Вильнюса) в Самару. В самарском архиве сохранился документ «О высылке в Самарскую губернию для водворения на казенных землях шляхтича Ивана Лукашевича, однодворца Петра Козловского, шляхтичей Раймунда Мерхелевича и Егора Данилевича, однодворца Викентия Хенцинского, дворян Николая Гинтовта, Болеслава Шаблевича и Яна Гечевского и однодворца Адама Бересневича с семействами».
Едва ли не каждая из этих фамилий впоследствии отметится в российской культуре. Нас в данном случае интересует первая из них. Лукашевич Иван, сын Иосифа, росту 2 аршина 6½ вершков (около 170 см), волосы: на голове русые, на бровях, усах, бакенбардах, бороде светло-русые, холост и бездетен, несмотря на 45-летний возраст. Тем не менее, один член семьи его сопровождает. Вместе с сыном по собственной воле следует 80-летняя мать, «Лукашевичева» (здесь писец невольно предпочел польское правило написания фамилии русскому) Марианна, дочь Станислава, росту 2 аршина 5 вершков (ок. 165 см), лицо худощавое, с морщинами. Сыну и матери разрешено следовать без оков, смотрителем Виленского тюремного замка они обеспечены пищей до Пскова (около 400 км, следующие полторы тысячи километров до Самары, вероятно, питание за свой счет).
***
Теперь переходим к нашей умозрительной реконструкции событий прошлого. Как нам удалось установить, в год, когда Иван Иосифович с матерью Марианной Станиславовной были принудительно водворены в Самарской губернии, в городе Самаре родился младенец мужского пола Пётр. Отец – титулярный советник Аркадий Лукашевич, с сосланным Иваном совпадают отчество (Иосифович) и вероисповедание (римско-католическое). Это первый случай, когда Аркадий Лукашевич отмечен в документах самарского архива. Также известно, что старшая его дочь родилась не в Самаре, а сам он приписан к дворянству Витебской губернии.
Вывод, кажется, напрашивался сам собой: чиновник Аркадий Иосифович (в дальнейшем его отчество писцами будет русифицировано, он превратится в Осиповича) вряд ли принимал участие в восстании, но, узнав о несчастьях родни, перевелся поближе к ссыльным, чтобы оказывать им посильную помощь. Да так и остался в Самаре на отмеренные ему судьбой четверть века.
Увы, дальнейшие поиски и штудии разрушили эту уже сложившуюся гипотезу. Выяснилось, что Аркадий Иосифович фигурировал в «Списке чинам палат государственных имуществ и окружных управлений», изданном министерством государственных имуществ в феврале 1861 года в Санкт-Петербурге. Выпускник лесного института (1852), он был записан служащим Самарской палаты государственных имуществ в должности гражданского инженера (с 16 декабря 1858 г.) и чине губернского секретаря (с 11 ноября 1854 г.).
Связи отца писателя с нашей губернией оказались долговечнее, чем предполагалось. Может быть, в таком случае это Иван Иосифович с матерью выбирали место ссылки, зная, что там находится их родственник (это вообще было возможно)? В любом случае несомненно, что по отцовской линии наш герой унаследовал гонор польско-литовского шляхтича.
***
Но родовая линия матери для Среднего Поволжья смотрится, пожалуй, еще более экзотично. Мать будущего писателя была, судя по всему, дочерью бессарабского грека Анастасиоса Панаиотова, носила двойное имя Матильда Стамата (что ставило в затруднение чиновников, указывавших в документах то одну из частей имени, то другую, временами добавляя вторую с припиской «она же») и была младше мужа на шесть лет. Восприемниками рожденного 20 апреля и крещенного через 10 дней младенца Петра стали инженер-технолог Александр Петрович Виноградов и жена коллежского асессора Вера Николаевна Воронова, далее в нашем расследовании никак себя не проявившие.
Что еще можно узнать о том, что происходило в жизни Пети (или как там его называли родители – Пётрэк? Пётрусь? Пётрусек?) в начальную пору его жизни? Ему было два года, когда он потерял младшую сестренку Софью, умершую от оспы в полугодовалом возрасте. Можно предположить, что свое детство самарского барчука Пётр Аркадьевич описал на 120 страницах последней прижизненной художественной – были еще брошюры отчасти публицистического, отчасти научно-популярного характера – книги «Дальние зарницы. Повесть из детских лет» (Москва, 1916). Будем надеяться, рано или поздно книга или ее копия всё же появится в родном городе писателя.
***
Следующие годы оказались наиболее тревожными для всей семьи. Источником тревог стала старшая сестра Петра – Клеопатра. Родившаяся шестью годами ранее Петра в Бессарабии, она окончила Самарскую гимназию и в 1873 году отправилась в Петербург, став слушательницей женских курсов при Императорской медико-хирургической академии (ныне – Военно-медицинская академия имени С. М. Кирова). Здесь 16-летняя Клеопатра, вместо того, чтобы стать врачом, стала… анархисткой. Анархический – советские историки упорно подменяют наименование на «народнический» – кружок сложился еще в Самаре годом ранее.

Стоит отметить, что один из его участников – сын священника и семинарист духовной семинарии Николай Петропавловский. Впоследствии он будет публиковаться под псевдонимом С. Каронин, проза Каронина станет эстетическим ориентиром для Петра Левицкого.

Судя по всему, с антигосударственнической доктриной Клеопатра познакомилась уже в Петербурге, в кружке оренбуржца Голоушева. Лишь несколько позже завязались отношения с единомышленниками из Самары, многие из которых (Н. К. Бух, П. Ф. Чернышев, П. В. Курдюмов, Н. М. Попов) по совпадению учатся как раз в той же медико-хирургической академии и, мало того, на тех же самых женских курсах (Н. А. Юргенсон, М. Г. Никольская и М. Г. Жукова). На каникулы Клеопатра возвращается революционеркой, убежденной в необходимости немедленного разрушения государства.
Для описания дальнейшего приведем развернутую цитату из «Воспоминаний» (1928) самарца Николая Константиновича Буха, который, в свою очередь, цитирует по памяти рассказ Владимира Алексеевича Осипова.
«Осипов рассказал нам о своей женитьбе. Шел он как-то по одной из самарских улиц. Шедшая ему навстречу девушка, совершенно неизвестная, остановила его.
– Ваша фамилия Осипов? – спросила она и, получив утвердительный ответ, продолжала: – А моя фамилия Лукашевич. Я студентка Высших Медицинских курсов. Я знаю, что вы принадлежите к местной революционной организации. […] Я решила покинуть курсы и стать народной учительницей. Но домашние, когда я объявила им об этом решении, перепугались, подозревая, что я принимаю участие в революционном движении. Они объявили меня под домашним арестом и грозят осуществить свои родительские права, если в этом встретится надобность, при содействии полиции и жандармов. Единственный выход из этого положения – фиктивный брак. Не поможете мне в этом?
Осипов согласился. При помощи кружка семинаристов брак был заключен. Отец Лукашевич пришел в бешенство и отчаяние, погибла его единственная дочь. Он поехал к губернатору, рассказал ему о своем горе и просил не выдавать дочери отдельного вида на жительство, признав ее брак фиктивным. Губернатор обещал свое содействие, и Лукашевич после краткого путешествия в народ со своим фиктивным мужем была схвачена и водворена под власть родителей».
Сюжет с «хождением в народ» фиктивных супругов Осиповых летом 1874 года детально описан историком Валентином Сергеевым в сборнике «Вятскому земству – 130 лет». Для «хождения в народ» была выбрана Вятская губерния. Крестьяне «пропагаторов», мягко говоря, не понимали. Образованную вестернизированную молодежь с земледельцами, обитавшими в почти первобытных условиях, разделяла, выражаясь сегодняшним языком, ментальная пропасть.
Важно отметить, что знакомый еще по Самаре врач Португалов обнаружил у Клеопатры Лукашевич признаки развивающегося душевного расстройства. Именно «благодаря» этому заболеванию она была сначала освобождена после ареста (ноябрь 1875 года), а впоследствии не привлекалась к суду по знаменитому «Процессу 193-х». Фиктивный же «муж» Клеопатры, как и треть его подельников, отделался малой кровью, в срок наказания им было зачтено предварительное заключение до суда.
О дальнейшем пишет всё тот же Николай Бух:
«После продолжительного тюремного заключения они естественно вдыхали с жадностью воздух сравнительной свободы. Из моих товарищей по самарскому кружку: Осипов уверял, что, оставаясь на легальной почве, можно, влияя на окружающих людей, принести гораздо больше пользы, чем при кратковременной нелегальной деятельности, когда революционеры гибнут, как мотыльки на огне. Он вернулся в Самару. Здесь его атаковал Лукашевич, отец его фиктивной жены. Четыре года тому назад Лукашевич-отец так ярко протестовал против этого брака, а теперь настоял, чтобы этот фиктивный брак перешёл в реальный. Года два прожили молодые супруги, у них был ребенок. Лукашевич-дочь настаивала, чтобы Осипов вернулся на революционный путь. Осипов упорствовал».
Произошедшее описано суконным газетным языком в № 82 «Самарской газеты» от 23 апреля 1887: «Самарская хроника. Самоубийство и детоубийство посредством угара. 21 апреля, утром, на Алексеевской улице, в доме Вержбицкого, была найдена мертвою с двумя малолетними детьми-сыновьями одна из квартиранток названного дома, г-жа Осипова. По осмотру квартиры оказался найденным на окне спальной комнаты покойных горшок с остывшими угольями, что дало возможность констатировать причину смерти от угара. По заявлению кухарки г-жи Осиповой, последняя с вечера сама внесла горшок с горячими угольями в спальню. Ранее этого Осипова уже давно страдала расстройством умственных способностей, так что есть основание полагать, что самоубийство и детоубийство совершено в припадке умопомешательства, тем более, что покойная оставила после себя записку, которая прямо указывает на ее ненормальность: в записке говорится, что г-жа Осипова отравлена лечившим ее врачом Х-ъ посредством прописанных ей, как больной, микстур».
Долг исследователя обязывает внести уточнения даже тогда, когда перехватывает горло. Из «двоих малолетних детей» сыном был лишь 7-летний Коля. Петр Лукашевич вписан в его восприемники, то есть был его крестным отцом. Вместе с сестрой и крестным сыном писателя погибла 9-летняя Катя. Ее крестным отцом был легендарный Егор Лазарев, прототип Набатова в романе Льва Толстого «Воскресение», в 1918-м министр просвещения самарского КОМУЧа, а с 1919 года – политэмигрант. Лазарев писал Клеопатре Лукашевич из ссылки 1884–1887 гг., обращаясь к ней «кума».
***
По стечению обстоятельств, самоубийство и детоубийство Клеопатра Лукашевич совершила… в день рождения своего младшего брата, которому исполнилось в этот день 23 года.
Два десятка лет спустя младший брат покончившей с собой Клеопатры Пётр Аркадьевич вступил в переписку с историком революционного движения (и бывшим участником «хождения в народ»). Его адресат (С. Ф. Ковалик) сформулировал отношение брата к сестре и ее поступку следующими словами: «Младший ее брат не только признает ее своим учителем, под влиянием которого сформировались его убеждения, но сохранил о ней самое высокое и светлое представление, как о недосягаемом для него идеале. Ужасное преступление, которым она закончила свою жизнь, умертвив вместе с собою двух своих детей, было совершено не из ненависти, а под влиянием самой чистой и высокой любви и свидетельствует не о злой воле, а о величии духа, видимого все время даже и в ненормальном состоянии».
Пётр Аркадьевич сохранил и передал для публикации записки сестры, одну из которых, финальную, стоит привести для завершения темы: «Как хорошо! Как я спокойна. Точно я не умираю, а готовлюсь куда-нибудь с детьми на прогулку, точно удовольствие им большое собираюсь доставить. Зажгла, заклеила дверь с спокойным, радостным чувством. Дети со мной, я забочусь об них. Никто не отнимет их у меня. Боже! Как я счастлива. Мама, я счастлива. Я никогда не была еще так счастлива! О! Не возвращайте нас к жизни, если возможно будет. Я счастлива. Дети что-то приятное грезят. Милые, вы со мной и счастливы. Прощайте… Простите. Не сокрушайтесь, я счастлива. Мне хорошо. Совесть спокойна».
Впрочем, еще до жутких событий 1887-го года Пётр доказал, что и впрямь «признает своим учителем» старшую сестру. Об этом свидетельствует дело, открытое в 1886 году, «О бывшем студенте Киевского университета Петре Лукашевиче». Бывшему студенту инкриминировалась 205-я статья «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных».
Речь шла «О бунте против Власти Верховной», несколько смягчаемом тем, что «злоумышление открыто правительством заблаговременно, так что ни покушений, ни смятений, ни иных вредных последствий не произошло». Вопреки жутким карам, сулимым законодательством (лишение всех прав состояния, каторга, Сибирь…), для Петра всё загадочно обошлось месячным одиночным заключением в Самарском тюремном замке. Может быть, разгадка в том, что папа Аркадий Осипович к этому времени уже статский советник и начальник отделения самарской казенной палаты.
Спустя всего пару лет экс-участник военно-революционного кружка – выражаясь современным языком, террорист – просит у самарского губернатора выдать ему свидетельство для поступления в Ярославский юридический лицей, мало того – затем держать экзамен на кандидата права. Самое, пожалуй, трогательное в прошении, приписка: «При сем представляю две гербовых марки 80 коп. достоинством».
***
Выдержав экзамен, юный кандидат права поступает на государственную службу в ту же контору, в которой трудился его отец, – губернское акцизное управление. Предприятие, с которого ему поручено взимать акцизы, – Богатовский сахарный завод. В его семейной жизни к этому времени тоже происходят изменения. Из Киева Пётр вернулся не только с уголовным обвинением в «бунте против Власти Верховной», но и с супругой. Со слов младшего сына, отец «женился на простой украинской крестьянке».
Документов, подтверждающих или опровергающих ее «простоту», не обнаружено. Но сын – речь о Вадиме Петровиче, продолжившем писательскую династию, – по информации Краткой литературной энциклопедии 1967 года, родился в крестьянской семье. Вступительная же статья к сборнику рассказов Вадима Лукашевича 1972 года ближе к реальности: «Семья была дворянская, интеллигентная...»
Есть суждение, что, выбирая невесту, сыновья ищут в ней черты матери. В случае Петра Лукашевича это суждение подтверждается. Сын Матильды Стаматы стал супругом женщины с именем... Синклитикия. Первенец Петра и Синклитикии, Евгений, появился в год трагедии с Клеопатрой, после которой не прошло и двух месяцев.
В будущем (для нас уже прошлом) Евгений Лукашевич – литературный критик и издательский работник, едва ли не первый исследователь самарской литературы. Забегая вперед, заметим: в семье П. А. Лукашевича будут рождаться исключительно мальчики – Николай (1890), Аркадий (1893), Константин (1895). Рождение ранее упомянутого младшего Вадима (1905) в самарском архиве не отражено. Неудивительно, ибо место рождения, по разным источникам, – не Самара, но либо Киев, либо Владимир.
В 1888-м патриарх семьи, Аркадий Осипович, скончался от воспаления легких. «Дворянин Витебской губернии, Статский Советник [1-я группа чиновников, высшая номенклатура, если сравнивать с армейскими званиями – между полковником и генерал-майором, обращение «ваше высокородие» – чтобы понимать, насколько высоко положение отца нашего героя], лет от рождения 57. Оставил жену: Стамату (она же Матильда) Анастасьевну, урожденную Панаитова 51 года [она проживет до 1905 года]; сына Петра 25 лет, – прихожанин Самарского Римско-католического костела».
Обратим внимание на возраст: единственному сыну не посчастливится его перешагнуть. Покинет мир Пётр Лукашевич в том же возрасте, что и отец, правда, не от воспаления легких, а от физического истощения. Тогда же и по той же причине умрет и его жена. Есть нечто символическое в том, что человек, о котором у нашего героя сохранилось «самое высокое и светлое представление, как о недосягаемом для него идеале», – убийца. Разумеется, «не из ненависти, а под влиянием самой чистой и высокой любви».
Вслед этому логично умереть самому, когда во имя мировой революции и счастья всех трудящихся в жутких муках издыхают миллионы, дети – в первую очередь. У выживших, судя по тщательно оберегаемым истуканам на площадях, ведь тоже останется «самое высокое и светлое представление» об убийцах.
Мы, по крайней мере, знаем точную дату смерти (вернее сказать, гибели) нашего героя. Для сыновей, старшего и младшего, продолживших писательскую династию, такой роскоши – знания даты, хотя бы года, да что там, десятилетия смерти – нам не дано. Для известных нам детей лишь случайно обнаруженный некролог от 4 октября 1962 ставит одного из них в исключительное положение: «Коллектив преподавателей и сотрудников Куйбышевского машиностроительного техникума с глубоким прискорбием извещает о смерти старейшего преподавателя Константина Петровича Лукашевича...»
***
Ко времени, когда документы самарского архива начинают терять нашего героя из вида, к середине 1890-х, Петр Аркадьевич – чиновник со скромным чином и малозначительной должностью. Такое впечатление, что его лишь терпят, памятуя о заслугах отца. Подойдя к рубежу, который сегодня ассоциируют с кризисом среднего возраста, особую гордость он вряд ли испытывает. Но именно теперь, к 36-летию, появится писатель Петр Левицкий. Две книги, изданные в один год (1900) в Москве, открывают новую биографию – биографию писателя. С этого момента речь должна идти не только о судьбе человека, но и о судьбе того, что он написал и напечатал.
Время для такой биографии пока не пришло. Ведь даже библиография произведений Петра Левицкого не составлена. Что, где и когда он напечатал? Информация о журналах, в которых он печатался, есть, допустим, в некрологе, написанном Александром Неверовым. Но Неверов, по сути, лишь перечислил несколько более-менее известных изданий, завершив список словами «и др.». Справедливо ли замечание Неверова: «Известен своими работами в области детской литературы»? Разумеется, да, но он же упоминает запрещенную цензурой повесть «В трудный год» (описание самарского голода в 1891 году). Немало ныне известных книг не было издано при жизни авторов.
Справедливость следующих неверовских слов мы должны принять без оговорок как свидетельство младшего коллеги: «Человек исключительной честности, чуткий, отзывчивый, т. Левицкий обласкал не одного начинающего писателя. К нему шли за советом и указаниями, и получали поддержку».

* Историк литературы, краевед, поэт.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Как в Самару приезжала КГБ и что из этого вышло

Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное

Наталья ЭСКИНА
Фото из архива Сергея ОСЬМАЧКИНА

«Докатилась Наталья Анатольевна! – скажете вы. – В своих лексических экспериментах совсем забыла, что Комитет – он, а не она! И что? Наивно полагает, что эта организация разово приезжала? Уж не из Москвы ли? У нас и своя есть, и еще какая!»
И правда, из Москвы. Сережа Лейбград затевал культуртрегерский проект. Собрал для своей культурной акции подобающе узкий круг просвещенных носителей чувашского, шведского, идиш и немецкого. Возможно, место идиш занимал позднесредневековый язык – средневерхненемецкий. Атташе шведского посольства. Великий чувашский поэт Геннадий Николаевич Айги. С ним – его супруга, моя обожаемая Галина Борисовна Куборская. Поняли теперь, кто была КГБ? Расставьте буквы в нужном порядке.

Перформанс «Открытие маленьких памятников Бельману под Пушкиным в Самаре». Крайний слева – идеолог всемирного бельманизма, поэт Геннадий Айги, крайний справа – президент Всемирного Бельмановского общества в Самаре, поэт Сергей Лейбград

[Spoiler (click to open)]
Национальность Сергея вопросов не вызывала. А я кто? При желании могла сама с собой на интернациональной почве общаться: в моих сосудах пульсирует кровь еврейская, польская, татарская, украинская и малая капля немецкой.
Программа общения в нашем узком кругу включала два пункта:
1. Чтение стихов на перечисленных языках (стихи принадлежали Бельману, поэту шведского позднего барокко и раннего Просвещения).
2. Разборка (кто лучше?).
Шведское барокко много менее мрачно, чем немецкое. Поэт веселился совершенно самозабвенно. И довеселился до того, что чем-то задел своего покровителя, короля Густава III. Его величество отказал своему любимому поэту от дома (то бишь от дворца). Но Бельман не так прост. Он предпринял следующий демарш: приставил к своему окну лестницу. На верхней ступени балансировал брадобрей, из чего мы с неугасающим любопытством узнаем, что поэты в XVIII веке в Швеции брились. А короли? И короли. О, Швеция! О, культурная, высокопросвещенная страна!
Поэт по пояс высунулся и слегка свесился вниз, чтобы цирюльнику сподручнее было.
«Это что такое? – изумился король. – Да, он у меня напортачил, я его от дома отлучил, но бриться-то надо!»
Скорее всего, сам же Бельман историю и выдумал, тем самым посеяв зерно жанра, дав начало потоку анекдотов «король-шут». Вот например: шут пнул короля под зад коленом. Обидно! Но как остроумно! «Голову отрубить весельчаку! – Не рубите, пожалуйста! – Не отрублю, если ты придумаешь извинение еще более обидное, чем проступок! – Простите, ваше величество, я думал, это ее величество!»
Тридцать лет назад Геннадий Николаевич Айги услышал в Швеции песни Бельмана. Бельман, кстати, и музыку писал, и пел, аккомпанируя себе на цитре. За что мы его почему-то прозвали шведским Пушкиным (?!).
Айги стал переводить стихи Бельмана и основал Чувашское Бельмановское общество. Свои переводы Геннадий Николаевич почитал и нам. Красивый язык! Правда, шведский немного понятнее. Вот как Общество Бельмана называется по-чувашски: Чӑваш бельманёисен тӑванлӑхӗ. Так что мы, чувашского в массе своей не знающие, могли разве что вслушиваться в музыку языка.
Почему-то в Самаре редко услышишь чувашский. Вот татарский – да. С детства помню: минсинэм курды грабтатапочкаларда! Видел я тебя в гробу в белых тапочках! Ой, а я это же понимаю! Слышишь-слышишь вокруг себя татарский, привыкаешь почти как к родному. Зашевелились к тому же остатки поверхностно схваченного лингвистического образования. Лар – суффикс множественного числа. Агглютинативный язык? Синтетический? Флективный? Всё ясно во фразе. Тапочки – заимствование из русского? Но где же белые? Они что, выпали из идиомы?
В Бельмановское сообщество принимали и музыкантов. Поскольку объединение было неформальным, все любители позднего барокко, все поклонники Бельмана и Лейбграда устремились под флаги Общества. Разрастаясь, оно стало международным. По одному представителю, сравнения ради. Чуваш – еврей – швед. Русская. Мои пять внутренних «Я» грозно насупились: ты с кем?! Галина Борисовна опечалилась, не находя себе места в великом противостоянии. «Зачем же я тогда здесь? Я же не виновата, что я чисто русская?» (Ее польская фамилия – просто наследство от первого брака.)

Слева направо: Ханс Бьеркегрен, Дмитрий Александрович Пригов, Сергей Лейбград, Александр Макаров-Кротков на вечере во славу Бельмана в самарском Доме кино

Конечно, «межнациональные разборки» были просто культурно-исторической акцией. Бельманиане братались за рюмкой чего-то крепкого или некрепкого и агрессии не проявляли.
Самара славится своим культурным мифом: Дружбой Народов. Наше национальное Древо – этакая бугенвиллея. Красная, розовая, малиновая, зеленая. Это не цветы, а очень яркие околоцветники. Мирно соседствуют на одной веточке. Наблюдаю за этим миром и многоцветностью.
Моя очень пожилая приятельница относится к тому слою населения, который казахов, киргизов, армян, грузин, чукчей, якутов, башкир, татар, чувашей, мордву называет «нацмены». Да еще приговаривает: «Я знаю, ты не любишь этого слова, но как же их еще называть?» Знаешь, что не люблю, ворчу я про себя, так зачем это слово употреблять? А она как назло. И до того дошла, что и китайцев нацменами назвала. Я была изумлена. «Китайцы – нацмены? Это мы для китайцев, если уж они воспользуются этим словом, окажемся нацменами. – Почему? – А ты понимаешь, что такое нацмен? – Ну, эти все. Как их там… Нацмен, грузин, мордвин. – Нацмены – это отвратительная высокомерная аббревиатура раннесоветских времен. Национальные меньшинства. Народы, в которых меньше населения, чем «великороссов» в России. Позднесоветское выражение для них, еще более гадкое, – чучмеки».

Композитор и руководитель ансамбля «4`33» Алексей Айги

О Боже! Очисти от скверны уста нашего народа!
Милейший человек в повседневном общении, знакомая моя говорила: в нянькиных устах (ее воспитывала нянька) слово «чувашлёнок» было ругательством. Вслед за ней ее питомица, уже 80-летняя, была уверена: чуваши – плохие люди. Чумазые, противные. Понаехали… Деревенщина. Как тараканы, расплодились. «Мне это слышать невыносимо! Это меня даже оскорбляет! У меня замечательные друзья – чуваши! Литераторы, художники, музыканты! – Ну уж что у тебя там за друзья… Я-то знаю! Еще в детстве узнала. У нас во дворе чуваши были противные». Обрываю дискуссию. Прислушиваюсь к самой себе. К моей внутренней национальной смеси. Не подерутся ли в моих жилах татары с украинцами, не нападут ли поляки на евреев? Всё тихо…

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Вербальные знаки времени

Рубрика: О языке

Татьяна РОМАНОВА *

«Пора вам знать, я тоже современник, / Я человек эпохи Москвошвея, / Смотрите, как на мне топорщится пиджак», – писал Осип Мандельштам в 1931 году, таким образом превращая номинацию учреждения в символ советской эпохи.
Сложносокращенные слова разных конструкций часто обладают повышенной социальной значимостью. Они чрезвычайно актуальны в свое время и по этой же причине легко превращаются в историзмы, словесные памятники эпохи. Многие из них очень скоро становятся непонятны новым поколениям наших соотечественников.

[Spoiler (click to open)]В каждый период сокращаются слова определенной тематики. Так, в церковнославянской традиции под титлом сокращенно писали сакральную лексику: ГДЬ (господь), БЦА (богородица), ИСЪ (Иисусъ).
С середины XIX века в деловой документации и рекламе широко используют сокращенные названия фирм (Т.Р.А.Р.М. – Товарищество Российско-Американской резиновой мануфактуры, 1860), а позднее телеграфные адреса учреждений: Векаэль – Русское общество «Всеобщая компания электричества».
Расцвет сокращенных номинаций приходится на первые десятилетия советской власти. Волна преобразований социальной жизни страны и демократизация общения выплеснули в разговорную речь целое море аббревиатур. Даже младенцам давали такие имена: Вил, Вилен(а), Виленин – В. И. Ленин, Ленар – Ленинская армия, Красарма – Красная армия.
Яркий пример историчности аббревиатур находим у Маяковского: «Нечего на цены плакаться — / в ГУМ, комсомольцы, / в ГУМ, рабфаковцы!». Заметим, что из всех упомянутых в тексте аббревиатур актуальна только одна. Самый большой магазин страны, занимающий целый квартал рядом с Красной площадью, Верхние торговые ряды, в 1921 году был переименован в Государственный универсальный магазин. Сегодня он сдан в аренду иностранному предпринимателю. Его знаковое название, хотя и продолжает служить рекламе, но уже не соответствует действительности.
Каждая эпоха оставляет в языке свой аббревиатурный след. Р. Рождественский выделяет знаки советской эпохи: «Наша доля прекрасна, а воля крепка!..» РВС, ГОЭЛРО, ВЧК... / Наши марши взлетают до самых небес! ЧТЗ, ГТО, МТС...» Интернет-автор прямо говорит об эпохальном значении аббревиатур: «Когда-то жили мы в СССР <…> Другие, братцы, нынче времена, / И аббревиатур сменился ряд… / Иначе называется страна…»
В современной разговорной речи, по подсчетам лингвистов, функционирует около 800 слов, образованных способом усечения: зав и зам, шиза, наив, фест, комп, фанат или фан, спец, клава, комент и др. Многие сокращения служат знаками определенной социальной группы, объединяя носителей жаргона: серж, дембель, туса, студ/студик, препод, стипа, универ/ситет, тех/политех и т. д.
Лицо эпохи представляют сферы интернет-коммуникации и коммерческих отношений, куда усечения нередко приходят и как заимствования, приживаясь и давая многочисленное вербальное потомство. Например, английское сложное слово weblog – «онлайн-дневник», в сокращенном варианте blog, транслитерировалось и на русской почве обросло производными: блогер, блогосфера, микроблог и т. д.
Сленговое слово мерч (сокращение от англ. merchandise – «товар», «продвижение») первоначально обозначало вещи с символикой популярных музыкальных групп, распространяемые среди фанатов: «Предлагаем широкий выбор мерча: от футболок до штанов»; «Блогер может получить хайп с помощью продажи мерча»; «Какой мерч является палью?».
Теперь так называют продукцию с символикой любого коммерческого проекта. Слово начало свободно склоняться и даже приобрело форму множественного числа, хотя и является собирательным существительным, как «одежда»: «Сегодня мерчи имеются у всех популярных российских артистов и приносят им доход»; «Заказать мерчи в виде толстовок и футболок».
Интересно, что сам мерч как явление стал популярен в России намного раньше, чем его название стало широко известно.

* Кандидат филологических наук, доцент Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Назад к Вилли Винки

Зоя КОБОЗЕВА *

Крошка Вилли Винки
Ходит и глядит:
Кто не снял ботинки?
Кто еще не спит?

Философы, политики, всякий мужской ум и женский ум рассуждают о свободе. Детский ум, наверное, тоже пытается раскрыть секреты пенитенциарных границ. Даже бобики и киски испытывают хозяев на прочность «осознанной необходимости». Короче говоря, все друг друга испытывают на прочность. А над всеми нами свесились пассажиры тюремного вагона с картины Ярошенко и кормят голубей, убеждая тем самым повседневный социум, что всюду жизнь.
В основе свободы женщин, мужчин, кисок, бобиков и деток лежит древнейший принцип собственности, погубивший первобытный коммунизм. Кто кому принадлежит и кто кем владеет? Музыканты покоряют пальцы, струны, чтобы владеть и управлять звуком. Художники обуздывают своих диких мустангов: кисти, краски, холст, а изографы вообще вверяют себя в руки Божественной милости, чтобы творить в ее власти. Скульпторы мнут глину безжалостными шлепками. Врачи обуздывают взбунтовавшуюся плоть. Влюбленные гибнут в битвах за любовь: кто кого.
Природа подчиняет человека. Человек, как глупый несмышленый такс-бастард, скачет с рыком на хозяина, отказываясь повиноваться. А природа сильнее и могущественнее. И так везде сила подчиняет слабость и сажает на цепь. Остается только понять, у кого на цепи ты сам бултыхаешься.

[Spoiler (click to open)]***
Когда-то меня потряс рассказ… Простите, я опять забыла автора и название. Он был опубликован в каком-то сборнике современной американской прозы. Рассказ был о том, что вот однажды ночью в небольшом городке происходит наводнение. У главного героя оказывается лодка. И он плывет на этой лодке, спасая тех, кто успел добраться до крыш домов, пока всё не затопило, и в одном месте видит двух собак, которые кружатся в воде вокруг крыши затопленного дома.
Он зовет собак в лодку. Они хотят спастись, но доплывают до какого-то невидимого места, черты и поворачивают назад. И тогда кто-то в лодке объясняет, что их с самого кутятского возраста приучали электрическим ударом, что нельзя пересекать черту вокруг территории, которую они должны охранять. То есть инстинкт самосохранения говорит собакам плыть к людям в лодку. А привычка, рефлекс, страх перед ударами тока не позволяет им пересечь черту…
Я тогда даже дочитывать до конца не стала этот рассказ, потрясенная образом этих собак. Нас приручили, никто не держит нас на цепи, но как бы мы отчаянно ни стремились спастись, успеть пожить так, как хочется, полюбить, попутешествовать, испытать себя в творчестве, других профессиях, новых обстоятельствах жизни – нам нельзя, мы сидим без цепи на пятачке придуманной кем-то для нас территории на одних только условных рефлексах. Сидим добровольно, и даже потоп не заставляет нас покинуть этот клочок крыши.
Женщинам такие тексты читать нельзя. Опасная литература. Литература вообще опасная вещь. Все сокрушаются последнее время, что дети перестали читать книжки. Но тексты они продолжают читать. Визуальные тексты – смотря что у них вызывает сопереживание.
Мы всё еще читаем в XXI веке. И литературные образы, совпадая с нашими внутренними демонами или приходя с ними в противоречие, толкают на поступки. Поэтому испокон века у человечества существовали религиозные тексты, цель которых – усмирение всех демонов и… подчинение. Потому что если человек в подчинении видит смысл, он и счастлив. Главное – объяснить.
Счастье – когда мы понимаем и нас понимают. Мы понимаем «осознанную необходимость». Религиозные, то есть нравственные тексты – великий палимпсест, который живет внутри нас. Долг, ответственность, добро, зло, все этические императивы, все представления о норме. Это текст на тексте, то есть палимпсест, рукопись на пергаменте, на котором уже были нанесены другие рукописи. Но иногда у человека жажда сорваться с цепи оказывается сильнее всех внутренних палимпсестов. И он срывается. Палимпсесты толщами остаются в нем. Он уже не может выкинуть их во время бегства. Он бежит, а палимпсесты шепчут: «Ты нас предал, предатель, Иуда!» Как вериги. Бегство с веригами на ногах. Далеко так убежишь?
***
В келье без кондиционера в 37-градусную жару я увидела гаршинскую пальму Attalea, пробившую стекло оранжереи.
«Была глубокая осень, когда Attalea выпрямила свою вершину в пробитое отверстие. Моросил мелкий дождик пополам со снегом; ветер низко гнал серые клочковатые тучи. Ей казалось, что они охватывают ее. Деревья уже оголились и представлялись какими-то безобразными мертвецами. Только на соснах да на елях стояли темно-зеленые хвои. Угрюмо смотрели деревья на пальму: «Замерзнешь! – как будто говорили они ей. – Ты не знаешь, что такое мороз. Ты не умеешь терпеть. Зачем ты вышла из своей теплицы?» И Attalea поняла, что для нее всё было кончено. Она застывала».
Всеволод Гаршин, описавший образ этой пальмы, в возрасте 33 лет покончил с собой, бросившись в лестничный пролет. А в Метрополитен-музее в Нью-Йорке висит его портрет кисти Репина – портрет красивого брюнета с курчавой бородкой, родившегося в имении под названием Приятная Долина…
Пальмам, женщинам читать провокационные тексты о свободе нельзя.
***
У нас на кафедре российской истории была защита выпускных квалификационных работ (это понятие заменило устаревшее «диплом»). Защищалась одна девушка по теме о повседневности крестьянок Самарской губернии накануне революции. Я когда-то предложила ей эту тему, так как была потрясена фильмом Андрея Смирнова «Жила-была одна баба». От специалистов по истории крестьян я порой слышала, что всё неправда в этом фильме, в одной отрицательной рецензии прочитала, что крестьяне показаны как животные.
Меня что-то зацепило в этой картине. Зацепила, как мне казалось, именно этнография быта, выразительная этнографичность костюмов крестьян Тамбовской губернии. И вот девочка-студентка по-своему рассмотрела тему крестьянской женской повседневности.
Когда я готовила отзыв на эту работу, опять потянулась к рецензиям на фильм и прочитала, что весь фильм – метафора насилия. Женщину постоянно насилуют в этом фильме. Это насилие метафорично и физиологично. Потому что оно показывает насилие более общее, делание революций, братоубийственные войны и так далее.
Я еще школьницей посмотрела фильм Смирнова «Осень». Посмотрела совсем юной девочкой, ничего не знающей о любви. Но всё поняла. Я просто тогда поняла всем своим несмышленым в плане чувств организмом, как важно для любви сбежать. И как безнадежны все попытки сбежать и спрятаться, растворившись в глухой осени и крынке молока.
И вот в меня снова выстрелил своими образами Смирнов и попал в какую-то точку. Главная героиня – смешная, нежная, ранимая, окающая, в кичке, беспомощная, сероглазая, курносая (или просто я себе такой ее представила) – среди общества с его проверкой простыней на досвадебную невинность варится в жестокости норм и обычаев эпохи.
Я бы сказала, что это преувеличение, неправда, если бы не видела это общество с его общественным приговором каждый день и сейчас. Счастье – это когда тебя понимают. И не насилуют. И есть куда сбежать. И есть на что сбежать. И не поздно бежать. И силы есть бежать. И палимпсест не давит.
Многие из нас не бегут и не хотят бежать. Разумные, спокойные, уравновешенные многие.
***
Вообще, легко жить тем, у кого в голове много цитат, то есть у кого хорошая память. Можно утешаться цитатами из Евгения Шварца, к примеру: «Как ты волшебника ни корми – его всё тянет к чудесам, превращениям и удивительным приключениям».
Но у меня память плохая. Я как-то раз шла с одной очень уважаемой дамой, историком, по старой Москве, по Хамовникам. И вдруг, потеряв профессиональный стыд, спрашиваю: «Ольга Евгеньевна, а что такое «Хамовники»?» Ольга Евгеньевна мне строго отвечает: «Ну, как же так, Зоечка, это же от слова «хам», которое с XIV века обозначало льняное полотно, например, просили продать «хаму три локти».
Гуляем дальше. Проходим квартал. Читаю надпись на здании: «Музей Л. Н. Толстого в Хамовниках». И, не моргнув глазом, интересуюсь у Ольги Евгеньевны, как в первый раз: «Ольга Евгеньевна, а что такое «Хамовники»?» Ольга Евгеньевна строго смотрит на меня и говорит, что надо колоть уколы, так как для историка память пренепременно важна. А мы же с вами знаем, что, чтобы выжить, память иногда стирает что-то. Мы просто не помним, забываем плохое. А иногда так смакуем боль, что никуда вообще не способны убежать. Только и смакуем и выясняем отношения, мазохистски ковыряясь в ранке, и помним, помним, помним. Бежать можно только налегке. Без памяти.
Написала – и подумала: а ведь без памяти любят! Любить без памяти. Как в речи Чацкого: «Вот полчаса холодности терплю! / Лицо святейшей богомолки!.. – И все-таки я вас без памяти люблю».
Начинал Чацкий с любви без памяти, а закончил: «Вон из Москвы! сюда я больше не ездок. / Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету»…
Бегство. Опять бегство.
***
Вообще, русская история – это сплошная попытка всех приписать к одному какому-то месту и пересчитать. Чтобы налоги платили и повинности выполняли. И русская история – это сплошное бегство от приписки и прикрепления.
Кто куда только не бежал в русской истории: в Сибирь, на Дон, в бродяги, к цыганам, в деревню! Афанасий Фет, сбежав таким образом в Степановку, взялся за перо, чтобы описать это свое «лирическое хозяйство».
И пятая же глава его записок под названием «Приближение зимы» начинается со слов: «Свободы ищет и добивается человек… Слово свобода у всех на языке и, быть может, на сердце; а между тем многие ли уяснили себе его значение? Свободу понимают как возможность двигаться во всех направлениях. Но природа не пускает меня ни в небо, ни в землю, ни ко дну океана, ни сквозь стену… Интересно смотреть остающееся в нашу пользу пространство, по которому мы действительно можем двигаться. Пространство это и обширно, и тесно, смотря по избранному нами направлению; но, куда ни пойди, непременно наткнешься на стену, будет ли эта стена вечность, запертые ворота, зверь или другой подобный нам человек – закон бессознательной природы или сознательный закон общества».
А заканчивает свои очерки о помещичьей жизни в «лирическом хозяйстве» поэт Афанасий Фет рассказом о крестьянской девушке Лукерье, которую отец «пропил» в нехорошую семью во хмелю и помер. Фет отговаривал Лукерью идти замуж в эту семью, обещал найти ей хорошего жениха, объяснял, что в той семье пропьют всё ее приданое.
«В продолжении всей моей речи Лукерья стояла с опущенными глазами и, перебирая руками полу кафтана, не произнесла ни одного слова. Под конец, убеждённый в успехе, я спросил: что ж, Лукерья, надо отказаться? Уж я тебе сыщу не такого жениха. «Как же можно, – сказала Лукерья, подымая на меня глаза, – я пропита»… Напрасно я старался убедить Лукерью, что слово покойного отца, данное во хмелю, не обязывает ее погубить свою молодую жизнь. Ничто не помогло. Она стояла на своём, что такого сраму, чтобы пропитая девка отказалась от жениха, и не слыхивано. Я махнул рукой».
***
В моем детстве были такие картонные книжки-раскладушки. Я из них строила забор и сидела в домике, внутри книжки, как пропитая крестьянская девка Лукерья. Меня никто там насильно не держал, но я изо дня в день строила заборы из книжек-раскладушек и сидела в них.
Одна из таких книжек была любимым забором. Называлась «Крошка Вилли Винки». На ее картонных страницах были напечатаны английские и ирландские детские стишки в пересказе Токмаковой и нарисован этот Вилли Винки в красном берете с помпоном.
Вилли Винки всех контролировал. И, Боже, как же уютно становится, когда тебя контролируют и держат за забором:
Стукнет вдруг в окошко
Или дунет в щель:
Вилли Винки крошка
Лечь велит в постель.
Где ты, Вилли Винки?
Влезь-ка к нам в окно.
Кошка на перинке
Спит уже давно.
Спят в конюшне пони,
Начал пес дремать,
Только мальчик Джонни
Не ложится спать!

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Камо грядеши?

Виктор ДОЛОНЬКО

Похоже, самарская культурная политика определилась с дорогой, по которой она будет идти ближайшие несколько лет: это «ориентация на развитие туризма». Ни одного дурного слова по поводу этого выбора, в принципе. Не смущает даже то, что этот выбор сделан тогда, когда рынок туристских услуг колотит на фоне пандемии. Но есть несколько вопросов, на которые я не нахожу ни ответа, ни «ответчика», который мог бы компетентно на них ответить.

[Spoiler (click to open)]
Первый вопрос – самый простой: чем в результате этого выбора прирастет собственно самарская художественная культура? На фоне развития разнообразных логистических структур и контрактов с гастролерами, которые «заехали на час», не принято, по сути, ни одного решения, способствующего выходу из глубочайшего кризиса, в котором оказались на сегодняшний день практически все театрально-концертные предприятия Самары и Самарской области. Кризиса финансового и кризиса творческого. Кризиса, обусловленного как объективными обстоятельствами (носящими, будем надеяться, кратковременный характер) и не самыми удачными кадровыми назначениями, так и системными ошибками.
Главное в системных бедах – отсутствие в регионе квалифицированного зрителя и притока квалифицированных «мастеров культуры». Говоря по-простому – в общеобразовательных, средних специальных и высших учебных заведениях отсутствуют циклы дисциплин, направленные на «воспитание чувств», а в губернии – какие бы то ни было институции, готовящие кадры для театров, филармоний и т. д., и т. п.
Без этого нет ни высокой культуры, ни низкой – никакой. И тогда второй вопрос: можно ли средства, оставляемые в Самаре туристами, аккумулировать на создание культурной атмосферы? Нет, нельзя. Их увезут с собой те акторы, которые напели, натанцевали, на канатах находили для услады гипотетических туристов. А местные – «поди-принеси» или подпой-подтанцуй, но тогда только бесплатно. Кроме узкой группы менеджеров. Позвольте, это же путь к «банановой республике», скажете вы! Но и в них не всё завершается так, как задумывалось. Почитайте историю Кубы на досуге.
И, наконец, третий вопрос, самый болезненный: почему вы считаете, что к нам кто-то будет ездить регулярно? Что у нас есть им предложить? Великую русскую реку, которая усилиями Глеба Максимилиановича Кржижановского начинает цвести уже в начале июля? Легендарное волжское гостеприимство?
Вот несколько слов о гостеприимстве. Был мундиаль. Привели город в порядок? Нет. В порядок привели гостевые маршруты, те, что напоказ, а в остальном – как жили в грязи, так и продолжаем жить. Это очень напоминает свадьбу, которую затеял Карандышев с Ларисой Огудаловой: пригласил гостей и на бутылки с дешевым пойлом наклеил этикетки дорогих вин. Гости посмотрели на это лицемерие и разошлись. Навсегда.
Гости – они очень хорошо чувствуют фальшь, когда хозяева живут двойной жизнью: одной, счастливой, – напоказ; другой, с множеством нерешенных проблем, – внутренней. Можно проблемы решить с помощью туризма? Нет. И проблемы в данном случае не столько логистические, сколько психологические.
***
Повторяю: решение есть, если, конечно, задуматься не только о «вершках и корешках». 22 года назад культурологи Франсуа Матарассо, Чарльз Лэндри написали работу «Как удержать равновесие? Двадцать одна стратегическая дилемма культурной политики». Блестящая и не потерявшая актуальности работа. Авторы ее совсем не против того, чтобы сосредоточиться на первых порах на финансировании туристического сектора для того, чтобы в дальнейшем озаботиться нуждами аборигенов.
Но нельзя вырывать из этой работы только одну дилемму. Без ответа на вопрос: что есть культура как образ жизни? Самодостаточна ли она или культура есть инструмент развития общества? Кто важнее: творческий работник или управленец? И может ли государственный чиновник без совета с экспертами, а иногда и с обществом в целом, определять, что этому обществу «интересно», а что – нет?
Вопросов много, ответов нет.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

О затейливой топографии нашего сознания

Сергей ГОЛУБКОВ *

Внутренний мир личности многомерен и вмещает многие значимые компоненты. Тут и памятные знаки, пришедшие из далеких времен детства, и былые грезы, и запавшие почему-то в память давние сновидения, и элементы персонального «театра для себя» (мерцающие в глубине сознания подмостки, незримые декорации, примерка возможных «ролей», зеркальные отражения), и накопившиеся за годы впечатления (от поездок, от встреч со множеством людей, от прочитанных книг, от увиденных фильмов и спектаклей).

Весь этот разнородный материал постоянно перемалывается на той безостановочно работающей мельнице, которой является наша способность к самостоятельным оценкам. Склонность к рефлексии – первый шаг на пути формирования критического мышления. Оно начинается с сомнения (в верности чужого слова, в правильности собственного поступка) и собственной переоценки. «А прав ли я?» – вопрошает человек, склонный к рефлексии. Так вырабатывается определенная собственная шкала ценностей, с которой критически мыслящий человек будет неизбежно соотносить те или иные реалии, с которыми его столкнет жизнь.


[Spoiler (click to open)]
Сознание динамично, как динамична и постигаемая этим сознанием переменчивая действительность. Пространство сознания неизбежно включает нескончаемую череду превращений внешнего мира и собственной души. Не случайно одно из своих стихотворений Николай Заболоцкий назвал «Метаморфозы», ведь в нем идет речь о каскаде сменяющих друг друга ментально-эмоциональных ликов человека, значимых ипостасей:
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной, −
Не я один. Нас много. Я – живой.
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
Я отделил от собственного тела!
Созидая свой внутренний мир, человек занимается духовной приватизацией внешних реалий. Увиденное и пережитое увеличивает пространственно-временной опыт личности. У человека складывается совсем другое (уже пристрастное!) отношение к тому внешнему пространству, где он бывал и оставил часть своей души. Кстати, внутренний мир личности может вполне органично включать и те пространства, в которых человек не бывал, но о которых давно грезил, размышлял, с которыми уже мысленно сроднился.
***
Незадолго перед своей кончиной французский писатель Андре Моруа написал проникновенную книгу «Париж», в которой есть вводная главка, написанная в форме письма некоей иностранке, где автор рассуждает о ее заочном восприятии великого города: «Вы всегда говорили мне о Париже, хотя никогда его не видели, с такой искренней любовью, что мне захотелось показать вам его, точнее – помочь вам вновь обрести Париж, ведь мысленно вы жили в нем долго и, пожалуй, знаете его лучше, чем я. Вы вместе с Квазимодо и Эсмеральдой бродили по старым улицам вокруг Нотр-Дам, вместе с Растиньяком обследовали семейные пансионы, которых теперь уже нет; вместе с ним поднимались к Пер-Лашез и с этого холма бросали вызов распростертому у ваших ног городу; вы сопровождали Дешартра и Терезу Мартин-Беллем в их прогулках вдоль Сены; вы следовали за Жалэ и Жерфаньоном по кровлям Эколь Нормаль. <…> Итак, вы приходите на это свидание с Парижем подготовленной годами ожидания и надежд. И вы не разочаруетесь».
Каждый человек, уподобляясь Дмитрию Менделееву, в течение всей жизни составляет свою систему периодических элементов приобретенного опыта, постижения персонального времени и пространства. При этом в сознании человека постоянно пульсируют противоречия между рациональным (скажем, парадокс как игра ума) и интуитивно-подсознательным (случайная ассоциативность, сновидческая стихийная образность).
В пространство архива персональной памяти могут входить и досадные локусы минус-контакта, места встречи-невстречи, свидетельство своеобразного отрицательного коммуникативного опыта. В книге Владимира Набокова «Другие берега» есть описание несостоявшегося сокровенного диалога автора с Иваном Буниным. Собственно, встреча-то состоялась, но вот диалога не получилось. У собеседников оказались слишком разными психологические установки и ожидания от нее.
«Помнится, он пригласил меня в какой-то – вероятно дорогой и хороший – ресторан для задушевной беседы. К сожалению, я не терплю ресторанов, водочки, закусочек, музычки – и задушевных бесед. Бунин был озадачен моим равнодушием к рябчику и раздражен моим отказом распахнуть душу. К концу обеда нам уже было невыносимо скучно друг с другом. «Вы умрете в страшных мучениях и совершенном одиночестве», – сказал он мне, когда мы направились к вешалкам».
***
Когда мы говорим о реальном или виртуальном пространстве, то вполне естественно переходим к вопросу и о материальных предметах, нас окружающих. Вещь выступает ценностным маркером пространства, его внешней приметой. Она обозначает его физические и виртуальные границы.
Каждая эпоха имеет свой набор вещей, выступающих знаковыми эквивалентами времени. Мы можем адекватно считывать ведущие смыслы эпохи по отдельным характерным предметам. Перелистаем журналы мод эпохи Серебряного века; познакомимся с книжным дизайном того времени; создадим себе представление о популярных прическах, разглядывая старинные фотографии; изучим гастрономические предпочтения эстетствующей публики начала ХХ века – и весь этот разнородный предметный ряд (от экипажей и первых автомобилей до ресторанных меню, затейливых фотоальбомов и конфетных коробок, оформленных в стиле модерн) донесет до нас колорит эпохи как неразрывного культурного Целого. Предметные детали, вводимые писателями в произведения, также побуждают читателя к опознанию ключевых смыслов эпохи через освоение-«узнавание» совокупности знаковых вещей времени.
Но у каждого человека есть и свой индивидуальный набор вещей, которые выступают эквивалентами его персонального биографического времени, его ментально-эмоционального мира. Это те предметы, с которыми человек так или иначе свое бытие отождествляет, концептуально связывает. Вещь выполняет и мемориальную функцию, сигнализирует о былом, о пережитом.
Об этой уникальной связи вещей писал Михаил Осоргин в рассказе «Вещи человека» (1927): «Умер обыкновенный человек. Он умер. И множество вещей и вещиц потеряло всякое значение: его чернильница, некрасивая и неудобная для всякого другого, футляр его очков, обшарпанный и с краю примятый, самые очки, только по его глазам, безделушки на столе, непонятные и незанятные (чертик с обломанным хвостом, медный рыцарь без щита и меча, стертая печатка), его кожаный портсигар, пряно протабашенный, его носовые платки с разными метками, целый набор воротников и галстуков, в том числе много неносимых и ненужных. Ко всему этому он прикасался много раз, все было одухотворено его существованием, жило лишь для него и с ним. Вещи покрупнее знали свое место, стояли прочно, уверенно и длительно; мелкие шныряли, терялись, опять находились, жили жизнью забавной, полной интереса и значения. Но он умер – и внутренний смысл этих вещей исчез, умер вместе с ним. Все они целиком вошли в серую и унылую массу ненужного, бесхозяйного хлама».
В самом деле, как это точно: «Внутренний смысл этих вещей исчез, умер вместе с ним»!
***
У каждого человека есть такой предметный ряд, семейный архив, отношение к которому формируется в соответствии с временными координатами (прошлое/нынешнее/грядущее). Вот я рассматриваю старые домашние фотоальбомы. В этих выразительных стоп-кадрах зашифрован отбурливший поток больших и малых событий. Соединились в контрапункте миг и вечность. Мозаика сохранившихся разрозненных документов сбивчиво рассказывает о судьбоносных событиях в жизни моих близких и – увы! – уже давно ушедших людей. Метрики, аттестаты и дипломы об образовании, зачетные книжки, свидетельства о смерти, послужные списки, разные справки – казенные словесные формулы, сухие фразы, пожелтевшие листки бумаги, потускневшие и выцветшие фотографии…
А ведь люди, чьи жизненные сроки отмеряли обветшавшие ныне документы, – эти люди дышали, любили, смеялись, страдали, надеялись, мучительно умирали. Они были обычными свидетелями и участниками жизни нашего провинциального города. А этот волжский, евразийский по обличию город то жил тревожными вестями с далеких восточных окраин огромной империи, воюющей с «японцем» (помню, бабушка любила играть вальсы своего детства – «На сопках Маньчжурии», «Амурские волны»), то ввергался в потрясения революций и гражданской войны (двоюродный брат бабушки, 14-летний мальчик, погиб под упавшими воротами при обстреле города белочехами). Город страдал в страшном 1921-м году от голода и тифов, становился «запасной столицей» в пору грозных сороковых годов, обрастал затем машиностроительными и авиационными заводами, будил по утрам жителей протяжными заводскими гудками.
И каждая вещь домашнего обихода с течением времени обрастала своими смыслами, оказывалась связанной с каким-то памятным событием семейной жизни. Большая лупа прапрадеда с обшарпанной ручкой, бабушкины ноты с «ятями» и «ерами» на обложке, дедушкин потертый портфель, мой первый фотоаппарат «Смена-2», затейливые латунные ручки от дверей снесенного в 1979 году деревянного дома, изящная старинная статуэтка, изображающая мужчину в костюме XVIII века (камзол, кафтан, кюлоты, чулки), – многие эти вещи имели свою историю, становились вехами, которыми оказывалась отмечена жизнь формирующегося сознания.
Представим фантастическую ситуацию. Если бы можно было зафиксировать пространство сознания человека в виде своеобразной подробной топографической карты, то совокупность таких карт дала бы удивительный по разнообразию ментально-эмоциональный атлас человечества. А пока единственным надежным зеркалом, отражающим сознание личности, является искусство во всем его видовом, жанровом и стилевом разнообразии.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)

Ирина Цветкова: «Мы вне политики»

Беседовал Виктор ДОЛОНЬКО

29 июня состоится отчетно-выборная конференция Самарского отделения Союза журналистов Российской Федерации. В преддверии этого события мы встретились с председателем Самарского отделения и секретарем СЖ России, шеф-редактором «Свежей газеты. Культуры» Ириной ЦВЕТКОВОЙ.

[Spoiler (click to open)]

Что изменилось за эти пять лет, в числе которых – полтора года пандемии и особенная работа Союза в этот период?
Пять лет для такой организации, как наша, – срок довольно приличный… За это время в Союз вступило очень много молодых интересных журналистов. Для нас очень важно, что состав организации обновляется и наряду с ветеранами появляются новые авторы.
Если говорить о пандемии, некоторые мероприятия начали проводить в несколько ином формате. Несмотря на непростые условия, провели нашу акцию «Благородство». Решили, что она обязательно должна состояться, но если в предыдущие годы мы чествовали наших лауреатов в большом зале, приглашали людей из районов и городов области, то сейчас, поскольку нельзя было собрать большое количество людей, члены совета общественной акции «Благородство» выезжали в районы и на местах награждали наших лауреатов. Получилось довольно интересно, поскольку лауреатам было приятно, что на получении награды в зале присутствуют их земляки.
Как изменилась наша работа? Во время пандемии стало больше видеоконференций, обучающих семинаров в режиме онлайн. Журналисты губернии принимали участие в семинарах, которые проводили москвичи, петербуржцы… А когда начались послабления, они уже приняли участие в заключительных семинарах и тренингах непосредственно в Москве и Санкт-Петербурге.
Во время пандемии и сейчас мы продолжаем работу с ветеранами: участвовали в акции «Мы вместе», вручали продуктовые наборы... Естественно, со многими из них мы на связи: есть ветераны, у которых нет родных и близких. Они особенно нуждались в какой-то поддержке.

В советское время члены творческих союзов бурчали: союзы созданы партией, чтобы держать творческих работников на коротком поводке и жестко контролировать их деятельность. Прошло 20 с небольшим лет, и совершенно неожиданно стали появляться идеи о превращении Союза журналистов в некий информационный центр, то есть, по сути, установлении жесткого контроля за профессиональной деятельностью посредством формирования кем-то запрограммированного контента. Слава богу, поддержки это не находит. Пока. А что сейчас, в начале 20-х годов XXI века, для Союза самое главное?
Я сразу соглашусь с тобой. Помню, как 20 лет назад Владимир Семенович Мокрый мне сказал: «Мы не обком партии и не собираемся контролировать работу СМИ». И действительно, все годы, что я работаю в Cоюзе журналистов, мы старались выстраивать партнерские отношения с властью. Нам никто никогда не говорил, что мы должны делать, что мы должны сказать. И я считаю, что так и должно быть. Мы должны быть вне политики. Как только Союз журналистов начинает заниматься политикой, поддерживать ту или иную партию, то, как мне кажется, это уже не профессиональный творческий союз. Было такое выражение: «подручные партии». Я считаю, это важно для творческого союза. Любого союза. Но для Союза журналистов – особенно. Как только мы начнем агитировать за кого-то, внутри самого Союза тут же произойдет раскол, потому что у каждого журналиста свой взгляд, свои политические пристрастия. Мы вне политики.
А самое главное сейчас и всегда, как мне кажется, – повышение профессионального уровня журналистов. Мы часто в последние годы говорили о том, что к журналистам вообще изменилось отношение общества. Был момент, когда нас начали оскорбительно называть «журналюгами». Хотелось бы вернуть доброе имя представителям нашей профессии. Но для этого многое предстоит сделать. Мы – в начале этого пути. Всё, что касается профессии, является важным. Важно, чтобы журналисты понимали: когда они вместе, проще решить очень многие вопросы, связанные с профессиональной деятельностью.

Здесь вряд ли достаточно воздействовать только на профессиональное сообщество. То, каков журналист, зависит от того, каково общество. И когда Градский придумал слово «журналюги», это было сделано в отношении не всего журналистского сообщества, а только появлявшихся тогда в стране «желтых» изданий. Сейчас же страна в основном ориентирована на тексты меньше чем 4 096 знаков, и для нее что журналист, что блогер – одно и то же.
Я тебе больше скажу. Санкт-петербургская журналистская организация теперь принимает блогеров. Это всё равно что Оля Бузова на сцене МХАТ выступает.

Чего не хватает у блогера по сравнению с журналистом?
Ответственности. Блогеры никакой ответственности не несут. Они не думают о последствиях того, о чем пишут, о чем говорят… А какой к них язык…

Ну, все-таки: воздействие на общество, на изменение его интересов, на изменение его отношения к самой разной прессе – печатной, электронной, какой угодно – со стороны Союза как-то это происходит? Или будет происходить?
Наверное, неслучайно выходит «Свежая газета. Культура». Да простят меня читатели, наша газета уникальна, но хотелось, чтобы и в других изданиях появлялись глубокие материалы, материалы, способствующие формированию личности, повышению ее уровня знаний. Журналист не имеет права опускаться до уровня звездных сплетен, говоря «ну, это же читателю/зрителю/слушателю интересно», он должен стараться сделать так, чтобы было интересно что-то другое.

Но нам повезло с учредителем. А зачастую учредитель рассматривает издание как «пиарный» листок, а не как СМИ.
Соглашусь и не соглашусь. Можно сочетать и то, и другое. Это и есть показатель профессионального уровня. Когда ты не просто публикуешь фотографии первых лиц, хвалебные материалы… Конечно, должно быть и о первых лицах. Мы помним, как появилась первая отечественная газета, кто был ее редактором – Петр I. СМИ должно рассказывать о делах государственных. Но журналисты порой проявляют излишнюю услужливость, я бы сказала. Ведь даже во времена цензуры журналисты умудрялись доносить до своих читателей то, что на первый взгляд казалось донести невозможным.

Как и ты, соглашусь и не соглашусь. Наша газета в большей степени стратифицирует общество. Читатели нашей газеты – одна страта, те, кто ее не читает, – другая. И это страты, которые в ближайшем будущем не сольются в экстазе.
Надо пытаться. Мне рассказывали, что 7-летний мальчик берет нашу газету в библиотеке и читает.

Ну, у мальчика хорошая мама.
Вот пусть будет больше таких мам. Значит, мы и с ними должны работать, чтобы их дети тянулись к слову.

Меня все-таки печатные издания и вопросы, связанные с их развитием, интересуют в большей степени. В последнее время появилось множество малотиражек. Было время, когда они исчезли. И вдруг оказалось, что они необходимы: в вузах, больницах, на заводах, в научно-исследовательских институтах… Малотиражных газет в Самаре уже сотни. В связи с чем?
Дело в недостатке информации, мне кажется. Хотя, я тебе скажу, это присутствовало всегда. Был небольшой спад, но через небольшое профильное издание проще дойти до нужной аудитории.

Безусловно. Это касается и районных газет. Кто-то выписывает, или покупает, или читает в Сети какое-то областное или федеральное издание, но вторым изданием обязательно является своя газета.
В районах своя газета даже на первом месте.

Ну, а на втором месте – Интернет.
В районах? Не везде есть возможность пользоваться Интернетом.

АО «Печать» еще не добило печатную прессу окончательно?
Слава богу, нет.

Мы разговариваем до выборов нового руководства Самарского отделения Союза журналистов, до них осталось меньше недели. С чем вы идете на выборы? Ты и команда, которая у тебя уже есть?
Эти пять лет были очень насыщенными. Нам не стыдно. Нам есть что рассказать о сделанном.
Важный исторический момент для Союза журналистов – 100-летие организации, было очень много мероприятий, с этим связанных. Но что было – уже было, и нужно думать о том, что впереди, куда мы должны двигаться, в каком направлении. И сейчас мы уже работаем над тем, какими могут быть новые проекты. Одно из перспективных направлений – работа с молодежью: с юнкорами, со студентами, с журналистами, которые только пришли в профессию. И сейчас мы будем готовить большой красивый проект, связанный как раз с этим направлением. Хотелось бы, чтобы в этой работе сложилась некая система. Если мы работаем с юнкорами – чтобы это движение расширилось и объединило в одно направление юнкоров и Самары, и Тольятти, и районов.

Ты прекрасно знаешь мое отношение к журналистскому образованию. Я абсолютно уверен в том, что журналистское образование может быть только вторым. Сначала человеку необходимо получить знания в какой-то профессии, а потом он научается эти знания отражать на страницах, экранах, в эфирах. А юнкоры уже готовятся к журналистике как к профессии, как к первому образованию. Не логичнее ли сместить акцент на работу с молодыми людьми, которые уже получили первое образование и хотят стать журналистами после этого?
Даже слушатели Школы молодого журналиста, которая работает при нашем отделении Союза, не все потом пойдут учиться на журфак. Мне кажется, важнее общение юнкоров с журналистами и друг с другом. Общение, в котором формируется личность. До журфака доходят единицы.

Мы начали с того, что Союз журналистов – это и социальная работа, работа по социальной поддержке своих членов. Вы ведь самый большой творческий союз в России. Какие у вас направления социальной поддержки членов Союза?
Конечно, мы не коммерческая структура, которая может одаривать своих сотрудников, но мы стараемся и помогаем им. Работаем по разным направлениям. Это нормально, так и должно быть. Мы делаем не для того, чтобы на каждом углу потом рассказывать. Но среди них есть одна акция – «Журналист попал в беду». В ее рамках работающие журналисты помогают своим коллегам, попавшим в беду. В этой акции принимают участие и помогают своему коллеге журналисты, которые даже лично его не знают.

Ира, хочу пожелать тебе и твоим коллегам успехов на отчетно-выборной конференции. Чтобы ваша многогранная работа получила достойную оценку и ваши новые проекты были реализованы.

Записала Юлия АВЛЕЕВА

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)