Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

«По инициативе…»

Рубрика: О, времена! О, нравы!

Герман ДЬЯКОНОВ *

Марк Туллий Цицерон в своих гневных выступлениях против Катилины сетовал не только на время и нравы. Он так описал друзей обвиняемого, что мороз по коже! Это было давно, но сетования продолжаются. Услышано неоднократно, что при наших нередких жалобах на то или иное социальное явление собеседники наши отвечают: «А что вы хотите, такое сейчас время».

И ведь считается, что здесь содержится какое-то объяснение всех феноменов нашей жизни. Да ведь нам всё это не впервой, коллеги. Ведь было же на Руси Смутное время, но пережили. Гитлера с Наполеоном победили. А вот сейчас как-то усомнились в нашей живучести. Раздрай по любому поводу. Розовощекий Бероев, непонятно, с какого похмелья возомнивший себя практикующим вирусологом, записался в жертвы геноцида. А куда деваться, звезда, однако.
А что еще происходит у нас? То есть в пределах нашей страны, нашей Самары (хотел написать «города», да спохватился, поскольку город Самара усилиями кого надо превратился в г. о., имя существительное очень среднего рода), да и внутри нас самих. Тут у нас социальный оптимизм не бьет ключом, а сочится. Настораживает один факт: при выступлениях наших чиновников по ящику постоянно звучат фразы «по личной инициативе губернатора» или «по инициативе жителей микрорайона». Хочется узнать, а сонм чиновников, глав департаментов, их заместителей и прочего высокооплачиваемого люда способен на какую-либо полезную инициативу? Хотя бы включить отопление в домах без пинка со стороны губернатора? Или это не входит в их компетенции?
«Нет, конечно есть, кое-что есть, но – не то», – как говаривал наш дорогой Аркадий Исаакович. Активно идут работы по экскавации грунта в разных частях нашего г. о. В сочетании с мероприятиями по оптимизации пассажиропотоков городского транспорта это весьма эффективно сказалось на резком сокращении оных. Улица Агибалова выдержала многодневные и многотрудные активности (слово новое, но мне нравится, ибо неясно его значение) по раскопке и закопке вышеупомянутого грунта. Лично видел немногочисленные коллективы суровых мужчин, задумчиво осуществляющих процессы курения на краю котлованов. Не сомневаюсь, что так и предусмотрено технологиями подобных работ.
Успешная оптимизация лечебно-профилактической системы вообще сделала ненужным посещение врача. Или невозможным – кто знает. Однако есть новости по-настоящему хорошие и даже отличные. Сызрань отмечена почетным званием города трудовой славы, и мы гордимся ею и всей нашей губернией. Построена Третьяковка, во всяком случае, восстановлена легендарная Фабрика-кухня. Получены средства на новую линию метро. Ведь радует всё это. Да и недавний поступок Моргенштерна по сбору денег для больных детей (это уж на всю Россию слава) весьма вдохновил. Оказывается, есть у нас люди, «на лицо ужасные, добрые внутри». Есть и наоборот, но не будем о гнусном. Его поступок очень дорогого стоит. Сколько детишек благодаря ему смогут получить хотя бы надежду на выздоровление, а то и здоровье, полноценную жизнь, которая, как ни посмотри, прекрасна.

* Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 7 октября 2021 года, № 19 (216)

Человек радио

Окончание. Начало в № 18 «Свежей газеты. Культуры» за 2021 год.
https://www.facebook.com/permalink.php?story_fbid=5184235258260060&id=100000209123326

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Легенда.
Все эти дискотеки внове были, и поэтому людям запомнились. В «Согласии» тоже у нас была очень популярная дискотека. Мы из университета в «Согласие» переехали, кафе на Полевой. И когда шли туда готовиться к выступлению, видели очередь за билетами. Ну, очень было приятно, чего говорить.

Павел Маргулян

[Spoiler (click to open)]
Сейчас там милиция.
А была гостиница «Театральная», и нашими там были два этажа. На первом – бар и столики, на цокольном – танцы. Но у нас там не только дискотеки были, но и творческие встречи. У нас там Виктор Цой был с концертом, и мы показывали фильм «Игла», который только что вышел.
Да множество интересных людей в «Согласии» тогда побывало. Через дорогу же Дворец спорта, и мы всех, кто туда приезжал на гастроли, вылавливали и тащили к себе. С Пугачевой договорились! Но у нее в этот день умерла мама, и Алла Борисовна сказала: «Ребята, вы понимаете, я не могу».
А однажды, помню, устроили вечер для поклонников хард-рока. Во Дворце спорта до этого группа «Круиз» выступала, и фанаты устроили там настоящий погром. А почему? Энергия у них накапливается во время концерта, и нужно выплеснуть. А во Дворце спорта не потанцуешь. Ну и выплеснули по окончании. Много имущества попортили. А у нас – танцы два-три часа под хард-рок. В результате они из «Согласия» без сил выходили и говорили: «Спасибо, ребята. А то нас гоняют отовсюду, не признают».
Мы и фестивали проводили в «Согласии». Фестивали дискотек. Из Горького диджеи приезжали, из Прибалтики. Из Болгарии, помню, парень был. Народу нравилось. И вот в «Согласии» уже появились какие-то нормальные деньги. Хотя значительную часть мы по-прежнему тратили на развитие. Но к концу 80-х работать становилось все трудней и трудней. Криминальная обстановка настолько ухудшилась, что мы вынуждены были на входе милиционеров с дубинками ставить. Ну а потом у нас начали отбирать помещение. Я в «Звезде» пытался что-то делать. На туристических теплоходах наши ребята развлекали народ...

Крышу вам не предлагали?
Не успели предложить – я уехал в 91-м. А до этого на областном радио немного поработал. Пригласили вести музыкальную передачу для подростков. Минут 30–40 о тенденциях в современной музыке рассказывал. К этому времени уже начали появляться FM-радиостанции. И на первых, естественно, работали диск-жокеи, люди, которые знали, как пользоваться микрофоном, что в него говорить и как говорить. И меня тоже позвали на какую-то создающуюся радиостанцию. Но я сказал: «Вы опоздали, ребята, я уже подал документы на выезд». Но все мои коллеги – Костя Лукин, Саша Голубев, Слава Конаков, Александр Шугаев и многие, многие другие – работали на радио.

А вы до сих пор работаете. Только в Израиле. Отец первого русскоязычного радио Израиля, как про вас у нас говорят.
Коммерческого, надо бы уточнить, потому что государственное вещание там существовало уже давно. А поначалу я в Израиле фактически чернорабочим работал. Первые четыре года. На киностудии. На складе, где брали в аренду свето- и видеоаппаратуру для художественных фильмов, которые снимались в Израиле. Это крупная студия, ее называют израильским Голливудом, и на ее базе снимался, например, «Рэмбо 3» – там события разворачиваются в Афганистане, а в Израиле, в пустыне, соответствующие природные виды. Помню, как-то чиним на складе прожекторы, заходит владелец студии Йорам Глобус и говорит: «Ребята, познакомьтесь, это мой друг Чак Норрис». Йорам был продюсером многих фильмов с Норрисом, а тут водил его по своей студии, показывал владения. А я к этому времени уже изучил иврит и все оборудование для кинопроизводства и понял, что становлюсь очень ценным работником и рискую задержаться на этом складе на всю оставшуюся жизнь. И при первой же возможности уволился.

И что это была за возможность?
Знакомый пришел и сказал: «Я тут организую дискотеку в одном иерусалимском ресторане, не хочешь присоединиться?» И я присоединился. Это же единственное, что я умел делать по-настоящему – организовывать и вести дискотеки. Ну и мне важно было уйти со склада светоаппаратуры. Знакомый вскоре сошел с дистанции: «Я подсчитал – не могу пойти на такой риск». Я сказал: «А я пойду» – и взял ссуду. Но очень скоро понял, что не бизнесмен. Что прогораю. То есть люди-то на дискотеку шли. Русскоязычная молодежь в основном. Но там же кроме дискотеки был ресторан с очень большой арендной платой. А мне еще ссуду выплачивать. Доходило до того, что я зарплату жены вкладывал в это дело. С полгода где-то промучился и решил, что всё: надо из этого дела уходить.

В никуда ушли?
Я тоже так думал, но недели за две до того, как пришел к хозяину помещения прощаться, у меня в кабинете нарисовался человек, который сказал: «Не хотите ли разместить рекламу вашего ресторана на нашем радио?» Я говорю: «На каком?» А я уже видел себя на радио и даже пытался попасть на государственное, но там не оказалось вакансий. Он говорит: «Радио «Седьмой канал». Я о таком даже не слышал, но на всякий случай поинтересовался: «А работники вам не нужны?» Он говорит: «Это не ко мне» – и назвал человека, к которому нужно обратиться. Я обратился, и меня взяли на работу.

И что вы там вели?
Ничего поначалу не вел. Я там техником был, нажимал кнопки. А потом вел программы какие-то музыкальные. Но через четыре года мне и там надоело. Это радио принадлежало религиозным поселенческим кругам Израиля, а для них главной была идеология. Поэтому на радио далеко не все люди были профессионалами, и у меня в связи с этим то и дело возникали конфликты. Мне в работе важны мельчайшие детали, и любой непрофессионализм в эфире меня расстраивал. Я пытался себя уговорить. Ты, говорил я себе, отвечаешь только за то, что ты делаешь, а не за всё радио, но уговорить себя у меня не получалось. К тому же это радио периодически закрывали власти. Власти радио закрывали, лоббисты его отбивали...

А за что закрывали? За религиозный экстремизм?
У этого радио не было лицензии – передатчик стоял на корабле, который бороздил нейтральные воды. На ВВС, кстати, тоже было радио, которое работало полупиратски: вещало с нейтральных вод. Британское правительство с ним боролось, но безрезультатно. Потом осознало, что если ты не можешь победить, то надо...

...организовать и возглавить.
Типа этого, но нас решили дожать, поскольку в какой-то момент обнаружили передатчик не на корабле, а на суше. Меня даже в прокуратуру вызывали, хотя я к трансляции отношения не имел. Микрофон, кнопка, музыка – вот и вся сфера моей ответственности. Но нервы-то потрепали, и я решил, что это отличный повод с этого радио уйти. И ушел. Уже достаточно известным в Израиле. Когда я пришел на это радио, рейтинг радио был 7 % среди русскоязычного населения. А через 5 месяцев вырос до 29. То есть я это радио-то немножко оживил. Надо, конечно, учитывать, что это было всего лишь второе радио в стране. Государственное и вот это, полупиратское. Но рост популярности налицо. Ушел и устроился на станцию, которая очень кстати возникла. Она называлась «Спутник», но тоже была пиратской, и ее через три месяца начали закрывать за пиратство. И опять меня хватали и тащили в суд и к социальному работнику на собеседование. Но все – и судья, и полицейские, и соцработник – понимали, что перед ними не преступный элемент, а интеллигентный молодой человек, который не представляет опасности для окружающих, и сами же полицейские рекомендовали дело против меня закрыть. Главным образом потому, что наказывали в основном владельцев радио. Ведущих по закону наказать было довольно трудно.
Так я остался вообще уже безо всякой работы и решил, поскольку мне терять нечего, предложить себя самым главным людям по части радио. К тому времени в Израиле открылись уже 15 местных FM-радиостанций. Руководила ими контора, которая называется Второе управление телерадиовещания. Я записался на прием к замдиректора этого управления, даме, которая отвечала как раз за радио. Пришел, она говорит: «Вы кто и откуда?» – «С пиратского радио, – говорю, – можете звонить в полицию, но до того, как полицейские приедут и наденут на меня наручники, ответьте мне на один-единственный вопрос: у вас в стране уже миллион русских, почему вы не открываете радио для русскоязычной аудитории?» Она сказала: «Садись», и мы с ней два часа говорили.
В итоге выяснилось, что в управлении и сами всё понимают и хотели бы открыть, но нет свободных частот. Надо обращаться в министерство связи. И я пошел записываться на прием к министру. А что мне терять? Подъехал к зданию министерства, присел на скамейку и стал думать, что скажу министру, если он скажет, что и у него нет частот. Я понимал, что не смогу квалифицированно возразить и что мне нужно привести к министру специалиста, который докажет, что частоты в стране есть. Пока я думал на эту тему, сидя на скамейке возле здания министерства связи, мне позвонила коллега с «Седьмого канала», где я работал, и сказала: «Ты видел сегодняшние «Вести»?» В то время это была самая в Израиле популярная русскоязычная газета. Я говорю: «Нет, не видел. А что?» – «Там объявление. Пишут, что создающейся русскоязычной радиостанции требуются сотрудники».

На Abbey Road

Надо же!
Видимо, у меня какая-то связь с Верхами. Иначе я никак не могу объяснить такого рода совпадения. Естественно, я побежал в ближайший газетный киоск, купил «Вести», прибежал домой, где у меня уже была какая-то автобиография, подкорректировал, отправил, через несколько дней мне позвонил владелец радиостанции. Он получил штук сто автобиографий, но мой послужной список его заинтересовал более прочих, он мне позвонил первому, мы с ним поговорили, и он сказал: «Давай, в воскресенье приезжай ко мне».
Я приехал, мы с ним поговорили уже очно, он убедился, что впечатление, которое я произвел на него в телефонном разговоре, не было обманчивым, мы договорились о том, сколько я буду получать денег (сумма оказалась много меньше той, на которую я рассчитывал), и он сказал: «Вот кабинет, вот телефон, автобиографии, которые я получил вместе с твоей, через три месяца мы должны начать вещание». Но так как я уже имел представление о том, что такое радио и что такое радиорынок Израиля, то довольно быстро сформировал формат этой радиостанции. Набрал людей из тех, что прислали автобиографии, и тех, что работали на пиратских радиостанциях и были мне знакомы. Пригласил, прослушал тех, кого не знал, и 14 октября 2001 года мы вышли в эфир под названием «Первое радио».

Получается, что вы отмечаете два юбилея в этом году. Собственный и собственного детища. Это вы хорошо подгадали. Ну или те, которые Наверху. Хотя что такое разница в месяц с точки зрения вечности! И название у радио тоже правильное.
Первое, потому что других коммерческих русскоязычных радиостанций на тот момент не было. Мне, правда, пришлось хозяину, который говорит на иврите, доказывать, что название нормальное. У него очень долго не получалось ни выговорить это слово, ни принять. Я ему говорил: «Давид, положись на меня. Название будет работать».

А что его смущало?
Так говорю же: не мог выговорить и хотел такое название, которое было бы понятно и израильтянам, и англоязычным, и русским. Но в конце концов я его убедил. Вообще, название не столь уж и важно. Название играет роль короткий период, а потом роль играет то, что и как ты делаешь.

Забила вас в поисковик YouTube – огромное количество ссылок, и по какой ни пойдешь – сплошная политика.
У меня на «Первом» есть радиошоу двухчасовое, формат которого позволяет говорить далеко не только о политике. Мне радиослушатели на эту передачу пишут СМС, теперь уже и вацапки пишут, и в «Фейсбуке» пишут, задавая таким образом темы для передачи, а это самые разные темы. Тематических ограничений нет. Единственное табу – отношения России и Украины. Наложил его пару лет назад, потому что количество злобы и ругани просто зашкаливало, и я никак не мог остановить этот поток. Три года пытался – бесполезно. И сказал: «Всё, больше мы на эту тему не говорим».

Я и не предполагала, что и для израильтян это такая больная тема.
Зависит от того, когда человек сюда приехал. Основная масса – в начале 90-х, и вот эту массу взаимоотношения Украины с Россией интересуют постольку-поскольку, а некоторых не интересуют вовсе. Но есть люди, которые приехали не так давно, они не освоили иврит, они смотрят кто русское, кто украинское ТВ и начинают спорить в моем эфире, кто прав, а кто виноват. Поначалу я эти споры допускал, но люди не могли успокоиться, переходили на оскорбления, и пришлось ввести цензуру на это дело.

А так-то цензуры у вас нет.
В Израиле есть только один вид цензуры – военная: список определенных тем, касающихся армии, публикации на которые требуют согласования. Политической цензуры нет и не может быть. У нас сегодня одна партия у власти, завтра – другая. Какая может быть цензура? Хотя опять же некоторые приехавшие из Советского Союза или из России убеждены, что цензура есть. «А-а-а, вы об этом не говорите, вам, наверное, не разрешают!» И их не переубедить. А бывает, пишут: «Вы говорите это за деньги. Говорите потому, что вам за это платят». И этих тоже не переубедить. Они, видимо, считают, что по-другому не может быть. А я могу гордиться тем, что меня в моей программе никто и никак не ограничивает, от слова «абсолютно». Есть только мой внутренний цензор, который определяется законами журналистской и общечеловеческой этики.

Есть в России радио, похожее на ваше?
Нет. В Москве, например, около 60 радиостанций, и они все разбиты по форматам. Так и должно быть. «Эхо» – разговорное радио, «Европа плюс» – развлекательное музыкальное. Есть радио джаз-музыки, рок-музыки, релакс-музыки. У нас этого нет. Я говорю о станциях, которые работают на русскоязычную аудиторию. У нас всего три таких станции, и они пытаются удовлетворять самые разные предпочтения.
Собственно, на этом я и строил концепцию «Первого». У владельца задача – зарабатывать деньги, и я исходил из того, чтобы привлечь максимально большую аудиторию, поэтому у нас смешанный формат: и политика, и музыка, причем и развлекательная, и классическая, и есть программы, где крутят шансон. Чего у нас только нет. На нормальном радиорынке такого не бывает.

Павел Маргулян – телеведущий

А что касается политики, то я на местном ТВ вел политическую передачу, где подводил итоги работы Кнессета за неделю, и так начал в израильской политике разбираться, что меня то и дело поднимают по этим вопросам самые разные СМИ. Стараюсь активно участвовать в жизни журналистской корпорации. Участвую во всеизраильских журналистских конференциях, в деятельности Всемирной организации русскоязычной прессы, которая работает под эгидой ТАСС, каждый год проводит свои конференции и каждый раз – в какой-то другой стране. Эти форумы собирают издателей русскоязычных газет, журналов, руководителей радио–, ТВ-компаний из десятков стран мира, от Арабских Эмиратов и Монголии до Америки. Про Европу я уж и не говорю. Был несколько раз в журналистском пуле израильских премьеров во время их визитов в Москву, на встречах и с Медведевым, и с Путиным. Оказалось, что в Кремле тоже есть свой овальный кабинет. Живи я другой жизнью, никогда бы туда не попал.

На форуме Всемирной организации русскоязычной прессы в Шанхае

Не самая скучная у нас профессия, да. Но требовательная. Нужно быть постоянно в тонусе. Держать, как говорится, руку на пульсе. И вам, по моим ощущениям, это удается. С таким воодушевлением говорите о профессии!
Мне не наскучило мое дело, и я стараюсь держать себя в форме. Стараюсь бывать на всех журналистских тусовках, на всех лекциях, семинарах, на встречах с политиками, с юристами, судьями, военными, полицейскими обязательно бываю. Надо быть в курсе. Тем более что и сама профессия развивается, особенно мощно с появлением соцсетей, блогосферы.

Читаю вас в «Фейсбуке». Интернет, интеллектуальные системы для радиожурналистики благо? Или все-таки зло?
Моя теория такая: пока не будут созданы самоуправляемые машины, радио будет жить. Когда создадут – надеюсь, что это будет не очень скоро, – по радио будет нанесен тяжелый удар: люди в машине будут смотреть видео. Но обратите внимание, сейчас стали очень популярны подкасты, у подкастов как бы вторая жизнь начинается. Большинство СМИ имеет свои подкасты. На все актуальные темы. А это тоже фактически радио, аудиоинформация. Так что, возможно, будущее за коллаборацией. У моей радиопрограммы «П. М.» есть одноименная страница в «Фейсбуке», и я туда ставлю то, что не успеваю дать в эфире. У меня там почти 40 000 подписчиков, и минимум половина – не из Израиля. Если правильно использовать соцсети, они будут тебя дополнять, а не конкурировать с тобой.

Есть такая передача, я ее как раз на YouTube смотрела, называется «Недетские детские вопросы». На эти вопросы там взрослые отвечают. Вопросы чудные, и я решила некоторые позаимствовать. Мальчик спрашивает, лет пяти: «Кто я?» Как бы вы, Павел, ответили на этот вопрос?
Человек радио. Я, кстати, часто думаю, что же у меня на первом месте – семья или радио. Когда начинал создавать радиостанцию, дело доходило до фанатизма. Я совмещал сразу несколько должностей: был и программным директором, и музыкальным редактором, и ведущим. Приходил домой в 3 часа ночи в полубессознательном состоянии и как-то поймал себя на том, что пытаюсь открыть почтовый ящик посредством автомобильной дистанционки. И однажды меня пронзила мысль: время, которое я мог бы провести с детьми, а провел на радио, мне уже никто не вернет. Я его потерял, это время. Потерял навсегда, и если я и дальше буду таким образом себя распределять, то не увижу, как растут мои дети. И я попытался совместить и то, и другое.
Дети выросли, и радио опять вышло на первый план, я отдаю ему и соцсетям большую часть своего времени. Я опять, как двадцать лет назад, человек радио. Именно радио, потому что с микрофоном работают в разных сферах. Вообще, есть два типа людей с микрофоном. Есть те, кто должен обязательно видеть глаза своих слушателей, а когда человек радио говорит в микрофон, перед ним – стена. Нет людей, которые заряжали бы тебя энергией. Но без энергии никак. И человек радио ее получает. Он ее чувствует через воздух, через эфир. Это немножко другой человек микрофона, чем тот, что выступает с микрофоном со сцены. Я был свидетелем, когда у людей с громадным опытом говорильни в микрофон, оказавшихся в радиостудии, наступал блэкаут. Они не знали, о чем говорить. Глаз перед тобой нет – и ступор. А еще особенность радио в том, что это прямой эфир. На телевидении можно отшлифовать, отгримировать, перезаписать. У нас практически нет записей. Сказал – и обратно уже слово не возьмешь.

Банальный вопрос, но очень сильно выручает. О чем я вас не спросила, а вы бы, беря у себя интервью, спросили обязательно?
Я как бы известный человек в русскоязычной среде Израиля, и мне периодически на эфир присылают вопросы обо мне. На что я говорю: «Вот когда буду делать творческий вечер с собой, вот тогда отвечу на все эти ваши вопросы. А сейчас эта программа не обо мне, а для вас». Но здесь-то речь как раз обо мне, так что…
А можно не вопрос, а сразу ответ? Я из тех людей, которые не выбрасывают в мусор ту часть своей жизни, что провели в России, в Советском Союзе, в Самаре в моем случае. Репатриантская среда очень разная, в ней немало тех, кто разделил свою жизнь на «до» и «после», и они знать ничего не хотят о жизни «до». Для них она перестала существовать. Для меня она существовать не перестала. У меня в России остались друзья, в Самаре главным образом, и именно в Самаре я нашел то единственное дело, которое мое. Я не представляю, чем бы еще я мог заниматься. Меня природа создала для этой работы. И определилось это в Самаре, за что я ей благодарен.

Павел Маргулян и Александр Астров. 30 лет спустя в Будапеште

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 7 октября 2021 года, № 19 (216)

В четверг выходит в свет девятнадцатый номер «Свежей газеты. Культуры» за 2021 год

Весьма неутешительное известие, что в очередном общероссийском опросе Самара, несмотря на колоссальные рекламные вложения в туристическую сферу, признана одним из наиболее неблагоприятных российских городов, неожиданным образом совпало с материалом Александра ЗАВАЛЬНОГО «ЕГЭ по мату». С него мы решилиначать настоящий номер газеты.

[Spoiler (click to open)]
***
Много событийных материалов. На «Музыкальной площади» – рецензия Дмитрия ДЯТЛОВА «Фортепианный Олимп Николая Луганского», заметка Юлии ШУМИЛИНОЙ «Не только Пьяццолла» о концерте Frauchi Guitar Quartet и «вторая порция» материалов с фестиваля «Шостакович. ХХ век»: «Шекспир. Шостакович. Гамлет: слово и музыка» Анны ЛАЗАНЧИНОЙ, «Арфа вокруг Шостаковича» и «Кинотеатральные грани гения» Анны ЛУКЬЯНЧИКОВОЙ, «Лирические грани откровений» (о камерных концертах фестиваля) и Pars pro toto… (рецензия на премьеру оперы «Игроки») Ольги КРИШТАЛЮК.
***
Прямо-таки вал премьер случился на последней неделе в театрах Самарской области. «Розенкранц и Гильденстерн» в молодежном театре «Мастерская» («Спички детям не игрушка» Александра ИГНАШОВА), «Истории города Колоколамска» в Самарском театре кукол («Край непуганых идиотов. Самое время пугнуть…» Татьяны ГРУЗИНЦЕВОЙ), «Чичиковlive» в тольяттинском ТЮЗе «Дилижанс» («Тварь из преисподней» Вячеслава СМИРНОВА), «Темные аллеи» в СамАрте (Ольга ЖУРЧЕВА) и «Мария Стюарт» в театре-студии «Грань» («Угол зрения на проблему нового матриархата» Галины ТОРУНОВОЙ).
«Мария Стюарт» показали в рамках фестиваля «Волга театральная», завершившемся в субботу, и мы решили ограничиться его итогами и рецензией на новойкуйбышевскую премьеру, отложив большую аналитическую статью для следующего номера газеты.
И репортаж Ксении ГАРАНИНОЙ с парафестиваля «Театр – территория равных возможностей».
***
Из других событий – открытие выставки работ Вениамина Клецеля в Доме актера («Предназначенное расставанье обещает встречу впереди» Татьяны ПЕТРОВОЙ); литературный фестиваль в Ширяево «Слова и тропы» (Ольга СОКОЛОВА); размышления Валерия БОНДАРЕНКО, вернувшегося с «Кинотавра» («Кинолюбы, которым сопутствуют бури»).
***
Героями наших очерков стали председатель Самарского отделения Союза кинематографистов России Нина Шумкова («И безоружный «кадр» в сердце нам целится!» Дильбар ХОДЖАЕВОЙ), ветеран самарской журналистики Татьяна Воскобойникова («Остановиться, оглянуться…» Нины АЛПАТОВОЙ), самарский художник Станислав Щеглов («В офорте сегодня я остался в Самаре один» Валентины ЧЕРНОВОЙ).
В номере – окончание интервью одного из первых самарских диджеев Павла Маргуляна («Человек радио» Светланы ВНУКОВОЙ).
В «Неизданном Натальи ЭСКИНОЙ» – «Самарские картинки столетней давности».
***
Публикация Михаила ПЕРЕПЕЛКИНА знакомит с неопубликованной книгой Петра Завьяловского «Поволжская трагедия», «Волжский текст русской литературы» – тема нового материала Сергея ГОЛУБКОВА. В «Культурологических штудиях» – «Персидские корни Красной Шапочки» Леонида НЕМЦЕВА. Очередная сказочка Зои КОБОЗЕВОЙ – о «Наследстве». Очередную подборку «Одностиший» прислала Алёна САМСОНОВА. А Герман ДЬЯКОНОВ рассуждает о последствиях жизни «По инициативе…»
«Энциклопедию самарской жизни. Год за годом» продолжает очерк Михаила КУПЕРБЕРГА «Куйбышев 1987 год». Расследование Аркадия СОЛАРЕВА «Птенцы гнезда Биязи» посвящено Ставропольской школе военных переводчиков. Энциклопедия «Самара в их жизни» Александра ЗАВАЛЬНОГО пополнилась главкой о Петре Федоровиче Устинове.
***
Вот таким, на наш взгляд, было то время, пока нас не было с вами. Очень надеемся, что и следующие две недели будут для нас/вас столь же содержательны и насыщены увлекательными сюжетами. Начинаются фестивали классического балета имени А. Я. Шелест и еще 48 «Самарских премьер», которые мы выделили из прочих.
Надеемся встретить вас там. Если нет – «Смотрите вместе» с Олегом ГОРЯИНОВЫМ («Деревенский детектив: цикл песен»), «Читайте вместе» с Константином ПОЗДНЯКОВЫМ («Не надо, а хочется»). Заглядывайте на нашу «Книжную полку». И помните, что будет, если «Не читать книг, а обсуждать их» (Герман ДЬЯКОНОВ)
Читайте «Свежую»: «Всегда много путей достичь цель есть».
***
С номером газеты можно вновь познакомиться в Самарской государственной филармонии, Академическом театре оперы и балета, Академическом театре драмы имени М. Горького, СамАрте, Самарском театре кукол, театре кукол «Лукоморье», театрах «Камерная сцена» и «Самарская площадь», Волжском народном хоре, Доме актера имени М. Г. Лазарева, Агентстве социокультурных технологий, Доме журналиста, Доме кино, Доме архитектора, Самарском художественном музее, Музее Алабина, Музее Модерна, Литературном музее, галереях «Виктория», «Арт-сезон» и Nostalie, Музее Эльдара Рязанова, музее «Самара Космическая», Выставочном зале Союза художников, Детской картинной галерее, художественном салоне «Арт-Портал», Грушинском клубе, Пушкинском народном доме, Областной универсальной научной библиотеке, Центральной городской библиотеке имени Н. К. Крупской, Областной юношеской библиотеке, Областной детской библиотеке, Областной библиотеке для слепых, Областном архиве, Центр социализации молодежи, Доме Дружбы народов, Дворце детского и юношеского творчества, Государственном институте культуры, Самарском университете, Академии Наяновой, Самарском музыкальном училище, Детской музыкальной школе № 3 имени М. И. Глинки, Самарском колледже культуры, Мэрии города Тольятти, Дворце культуры и Центральной городской библиотеке имени А. С. Пушкина г. о. Новокуйбышевск.
Электронную версию газеты можно найти по адресам: http://sjrs.ru/news/1898/

Что такое плохо, знает прокурор

Рубрика: О, времена! О, нравы! *

Герман ДЬЯКОНОВ **

Перед Законом все равны. Конечно, если это закон всемирного тяготения или правило буравчика. Как только речь заходит о законах экономических или, что еще хуже, юридических, вынуждены мы с вами горько (хитро, довольно, ехидно – нужное подчеркнуть) усмехнуться. Экономические законы работают только с теми субъектами, у которых есть деньги. Зато юридические…

Лет пятьдесят тому назад один мой очень хороший знакомый (он знаком и большинству моих сверстников – людям «под 80»), юрист по специальности и образованию, спросил меня, хочу ли я, чтобы он меня «посадил». Естественно, я поинтересовался, за что. Ответ: «Я, по-твоему, шесть лет учился и не найду, за что посадить любого?»
Так что если от сумы худо-бедно еще можно заречься, если, конечно, с кредитами и излишествами нехорошими быть поосторожнее, то от тюрьмы, как видно, не получится. Кстати, зря, видно, я тогда отказался «присесть» – сейчас, глядишь, и экономические законы мне были бы небезразличны…
Интересно, из каких таких яиц вылупилось нам такое счастье, как Закон? Думают мои заскорузлые в невежестве мозги, что нужен он для поддержания Порядка. Пока человечество еще пребывало в детском возрасте, для этого было достаточно всяких сверхъестественных положений. Ведь пророки и мессии учили людей, прежде всего, быть людьми. Но время шло, появилась цивилизация, а с нею «гражданин начальник». И потребовалась Фемида со всеми ее причиндалами и атрибутами.
Конечно, старина Маркс уверил нас, что право – это воля класса, правящего в каждый текущий исторический момент. И это похоже на правду. Но есть и другие точки зрения. Так, нормативистская теория говорит о том, что Право и Государство, как Партия и Ленин, практически тождественны, поскольку обязательность исполнения правовых норм вытекает из авторитета государства. Коли есть Государство, есть и Право. А для этого нужно, как уверяет нас историческая позиция, чтобы прошел процесс длительного и естественного развития государства и общества.
Социологи рубят сплеча: право есть просто устоявшийся порядок отношений внутри общества. Но есть здесь и свои «зеленые». Они утверждают, что наряду с правом, установленным государством, есть и такие права, что «от Бога», что предоставлены человеку независимо от того, какому государю и государству он подвластен. Поэтому, утверждают они, если законы государства противоречат естественному праву, то они должны быть изменены подобающим образом. В этом суть естественной концепции права.
Но, так или иначе, то, что называем мы Законом, почти 5 000 лет назад возникло в Месопотамии, что сейчас Ирак. Не зря самое беззаконное государство почти уничтожило эту страну: месть, что еще скажешь. Право дадено было царем Ун-Намму. Потом там же появились законы Хаммурапи, целью которых, по утверждению самого законодателя, было «дать стране счастье».
Видимо, счастье и благо трудящихся любой страны – это цель всех ее законов. А мы, дураки, соблюдаем строго и свято лишь один из всего правового арсенала: не ставь пустую бутылку на стол. Хотя, может быть, именно этот закон и делает большинство наших граждан счастливыми.

* O tempora! O mores! – восклицание принадлежит древнеримскому политическому и государственному деятелю, мыслителю, оратору, юристу и писателю Марку Туллию Цицерону. Его он произнес в храме Юпитера Статора в первой речи против заговора Каталины 8 ноября 63 года до нашей эры на созванном им заседании Сената города Рима.
** Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Человек радио

ПАВЕЛ МАРГУЛЯН – фигура в Израиле известная. Number one в тамошней русскоязычной радиожурналистике, по определению автора первого русскоязычного рэпа Александра Астрова. В Самаре же о Маргуляне и вовсе ходят легенды.

Павел Маргулян
[Spoiler (click to open)]
Наткнулась в ЖЖ на пост некоей Татьяны, которой подруга прислала ссылку на небольшое видео, размещенное кем-то в YouTube`е. Куйбышев, 80-е, дискотека. «В диджее, – пишет Татьяна, – можно узнать молодого Павла Маргуляна. Легендарная личность в Самаре в то время, между прочим. До сих пор помню одну из легенд. Начиналась она так: вышел однажды Павел поздно вечером на остановке у Дома молодежи. Подошли к нему хулиганы и говорят: «Давай часы. И деньги». Рассказчик утверждал, что закончилась эта история хорошо». Отсюда, Павел, первый вопрос: что значит «хорошо» и, главное, для кого?
Нет, я такого не помню. В свое время я вышел из дискотеки «Удачный звук» и пришел в дискотеку «Канон». Вот это было. Но по дороге ко мне никто не приставал.

А в «Удачный звук» вы пришли, будучи лаборантом политеха? Верно?
Лаборантом строительного института. А в политехническом я в то время учился. На вечернем отделении. И тогда еще не было «Удачного звука», а была дискотека Городского молодежного клуба. Это был 77-й год. Дома молодежи даже еще и физически не существовало, а ГМК квартировал в центре города недалеко от универмага «Юность». Я случайно в ГМК оказался. Друзья сказали, что там будет какая-то дискотека. Не хочешь ли, говорят, пойти посмотреть. Это было нечто для нас совершенно новое. Мы и слова-то такого не знали – «дискотека». Да давайте, говорю, пойдем, посмотрим. Дискотека состояла из двух частей. В первой – лекция о современной зарубежной музыке. Слушали, надо заметить, с большим интересом, потому что информации об этом в широком доступе тогда почти никакой не было – дискотечники собирали ее по крупицам. Ну а после лекции раздвигались стулья, и зал превращался в танцплощадку.

Кто вел дискотеку в ГМК?
Ту, на которую я пришел, вели Максим Полищук и Юрий Иоффе. Максим – архитектор, в Москве сейчас работает, профессор этого дела. Юрий в Швейцарии давно живет, он бизнесмен. Дискотека ГМК – это их инициатива, и это одна из первых дискотек в Союзе. В Куйбышеве точно первая и на тот момент единственная. После лекции они так и сказали: «Мы начинаем новое дело – организацию дискотек, если кто-то хочет в этом участвовать, оставайтесь после танцев – поговорим».

Насколько я знаю, отечественное дискотечное движение в Прибалтике зародилось.
Прибалты ближе к границе, им легче было, как мы тогда говорили, подпрыгнуть и заглянуть за забор. Куйбышевцам труднее. Но, тем не менее, дискотека появилась и у нас. В сентябре-октябре 77-го прошла первая, а я был одним из тех, кто воспользовался приглашением Максима и остался после танцев. Меня познакомили с «кухней», и я ушел в это дело с головой. А через какое-то время уже и сам провел первую дискотеку. В ГМК было нечто вроде концертного зала. Была сцена, на которую ставили стол, на стол ставили слайд-проектор, магнитофон, и я до сих пор помню, как первый раз в жизни вышел на эту сцену, сел за этот стол и взял в руки микрофон. Я сидел за этим столом тогда не один, рядом сидел Максим, держал руку на моем колене и сжимал его, когда я делал какие-то ошибки.

Нервничали?
Мы оба нервничали. А рассказывал я... То ли о Чеславе Немене (был такой польский исполнитель), то ли о Deep Purple, то ли о Pink Floyd. Вот так это все начиналось.

Откуда все-таки инфу брали?
Это была целая история. Надо было найти людей, которые знают людей, которые вернулись из-за границы и привезли пластинки, журналы. И мы находили и делали записи с этих пластинок, перефотографировали журнальные снимки, делали слайды. Мы этим занимались все свободное время, значительную часть которого как раз составлял поиск источников. Некоторые из источников зарабатывали на этом деньги. Перепись альбома с пластинки на катушку стоила пять рублей, а с катушки на катушку – три. И перефотографированные с журналов снимки тоже продавались. Сам я начал собирать материал, как только у меня появилась техника. На 12-летие родители подарили мне «Чайку-66», катушечный магнитофон, и я, помню, метался в поисках записей. Тогда модно было выставлять магнитофоны на подоконник открытого окна и включать на полную громкость, чтобы вся улица слышала, какие у тебя на катушке крутые вещи. Что и делал живущий за стенкой сосед. И как только он врубал свой маг, я тоже ставил на подоконник свой, включал запись, стараясь как можно ближе подтянуть микрофон к соседскому окну. Но все равно запись получалась со всеми шумами улицы.

А что сосед гонял?
Beatles, Rolling Stones и еще какие-то группы, мне тогда неизвестные. А первым альбомом, перезапись которого у меня появилась, был альбом Uriah Heep.

Родители нормально относились к увлечению иностранщиной?
Ну, они ж сами купили мне магнитофон, знали, на что шли. Нормально относились. Они у меня инженеры. Мама работала в зеркальном цехе на Чкаловской, папа – в «Энергострое» на Самарской площади.

Потому политех и возник, как я понимаю?
Нет, не совсем. Я был достаточно инфантильным и к окончанию школы не знал, чем хочу профессионально заниматься. Не было ничего, что вызывало бы у меня специальный интерес. И когда подошло время определяться, мама положила передо мной «Волжскую коммуну». «Коммуна» к концу каждого учебного года отдавала целую полосу под объявления институтов города, которые приглашали абитуриентов. Мама положила передо мной газету и говорит: «Выбирай». И я выбрал факультет, который показался мне интересным по названию – «Автоматика и телемеханика». На дневное не поступил, поступил на вечернее и в результате стал инженером-электриком, о чем свидетельствует диплом, которым я так ни разу и не воспользовался. Институт вообще мало что определял в моей жизни, а уж когда на третьем курсе я увлекся дискотекой, и вовсе отошел на задний план.

Школа тоже прошла по биографии тенью?
65-я, на Безымянке. Обычная школа.

Зато район фуражистый.
Я и сам фуражку носил. Пока не переехал. А фуражки на Безымянке тогда, по-моему, все подростки носили. Но фураги тоже были разные. И кто-то входил, наверное, в какие-то полубандитские группировки, а кто-то носил просто потому, что модно было. И как-то я не помню каких-то кровопролитных разборок. В футбол бились. Дом на дом. Мой – угловой, Ново-Вокзальная, 12. Одной стороной выходит на Ново-Вокзальную, другой – на проспект Победы, по которому тогда трамваи ходили. Но в 75-м папа дождался очереди на квартиру, и мы переехали на Маяковского. Возле цирка стали жить, другой стала компания, потом начались дискотечные тусовки...

«Удачный звук» как возник?
После меня, спустя буквально несколько месяцев, в дискотеку ГМК пришел Костя Лукин, сейчас главный редактор «Радио-Самара-Максимум». Он был значительно более продвинут в деле, чем мы. У него друзья какие-то за границей были, он отлично знал английский и сразу же начал вести дискотеки так, как их вели на Западе. Мы плохо себе это представляли. У нас не было информации, а у него была. Он легко влился в наш коллектив и в конце концов стал его лидером, а когда построили Дом молодежи и нас туда пригласили, мы стали именоваться Lucky Sound – «Удачный звук». Вы представляете, как слово «удачный» по-английски пишется? Lucky. Созвучно фамилии Кости – Lukin.

Состав?
Диджеи – Константин Лукин, Александр Голубев, Павел Маргулян. Максим и Юрий уже оставили это дело. А дискотека «Удачный звук» стала известна не только в Самаре, но и в Союзе. Во всяком случае, именно нас Максим Полищук, который к тому времени трудился уже в ЦК ВЛКСМ, порекомендовал для работы на центральной площадке московской Олимпиады – в Международном спортивном лагере. И в марте 80-го мы с Костей Лукиным поехали на смотрины: сотрудники ЦК ВЛКСМ выясняли, можно ли нам доверить такое ответственное дело. Я оттуда, кстати, из Москвы, поехал жениться в Ташкент.

В дискотеке «Удачный звук». В первом ряду *справа налево): Константин Лукин, Павел Маргулян, Андрей Спиридонов

Ваша жена узбечка?
Она у меня еврейка, но жила в Ташкенте. Наши родители были знакомы, мы встречались несколько раз, и нам этого хватило, чтобы понять, что мы друг для друга значим. Я, между прочим, опоздал на самолет и чуть было не опоздал на свадьбу. Но это отдельная история, как и почему я опоздал на самолет. Скажу лишь, что мне пришлось продать в аэропорту блок дефицитных сигарет BT, чтобы набрать денег на следующий рейс, и долго уговаривать кассиршу отдать именно мне билет, освободившийся от брони за час до отлета. Ну а когда вернулся в Самару, мы стали готовиться к выступлениям. Но Куйбышевский обком ВЛКСМ решил не рисковать и, как стало потом известно, написал в ЦК, что не рекомендует приглашать нас на такую серьезную площадку.

Чего это вдруг?
Ну, Костя же «увлекался Западом», носил длинные волосы, говорил в микрофон со сцены, то есть общался с большой аудиторией. Такие люди всегда под наблюдением соответствующих органов. Но одно дело провинция, а другое – столица. Тем более, Олимпиада, перед которой город буквально зачищали от порочащего советский строй элемента. Точно сказать, что за терки у Кости были с органами, я не могу. Этим не принято было интересоваться, а сам он ничего не рассказывал. Короче, ЦК нам отказал. Но мы так готовились! Накапливали записи, приобретали аппаратуру...
Мы решили ехать, во что бы то ни стало. И мы поехали. Но без Кости. Он отправился к друзьям в Таллинн, а мы – в Москву. Максим Полищук договорился, что наша группа будет работать в Парке Горького, и я все время, пока шла Олимпиада, вел там дискотеки. Огромная, с футбольное поле, площадка, и тьма людей собиралась. Со всего Союза народ, думаю, и из зарубежья было немало.
А жили мы в очень интересных условиях. Максим поселил нас в гостинице «Юность», но сказал, что это временно, поскольку мы в Москве не по приглашению ЦК, а по собственной инициативе. И вскоре мы перекочевали в здание администрации Парка Горького и жили там на полуподпольном положении, покидая по утрам помещение до того, как туда придет уборщица.

Москва, наверное, на себя не была похожа.
Поздно вечером – вообще никого, ни людей, ни машин. Идем как-то Ленинским проспектом, после дискотеки решили пройтись, – пусто. До светофора далеко, и ребята говорят: «Давайте тут перейдем. Нет же никого». До середины дороги дойти не успели – два милиционера из кустов появляются: нарушаете.

Бдительность была на высоте?
На очень большой высоте. Оператора нашего, Игоря Бабурина, как-то замели. Мы накупили билетов на спортивные соревнования, но на одно из этих соревнований пойти не получалось, и Игорь решил билеты продать. Было несколько точек, где билеты не только продавали, но и перепродавали. Толкучки. На одной из них Игоря и повязали ОБХССники. Дело в том, что все билеты, которые мы купили, а это штук, наверное, тридцать-сорок, они у Игоря были, и ОБХССники решили, что он спекулирует в особо крупных размерах. Ну и сидим мы в администрации Парка Горького, заходит Игорь, а следом – двое в штатском и вручают нам повестки на Петровку, 38.

Но кончилось благополучно?
Вроде бы да. Но вскоре я опять оказался в руках милиции. Недалеко от Парка Горького была гостиница «Октябрьская», а во дворе – ресторан. Ну и идем мы как-то мимо «Октябрьской» и видим, что во дворе что-то горит и того и гляди огонь на гостиницу перекинется. А незадолго до Олимпиады горела уже одна гостиница – «Россия», и в этом пожаре много людей погибло. Конечно, все повторения страшно боялись. Ну и мы, как сознательные граждане, бросились на подмогу тушившим. Начали оттаскивать в сторону какие-то ящики, что возле ресторана были навалены. А выглядели мы, как и должны были выглядеть диск-жокеи: длинные волосы, джинса... Хиппи! Подъезжает милиция, видит – какие-то длинноволосые таскают ящики, рядом что-то горит, ну и сгребли нас. И в какую-то подсобку на допрос. Стали выяснять, не диверсанты ли. Но тоже в конце концов отпустили…

Она ведь долго идет, Олимпиада?
Московская недели две, наверное, шла. И где-то к концу первой мы вдруг узнаем, что умер Высоцкий. Дня через три выходим из метро на «Таганской» и видим – всё забито людьми. Даже на крышах газетных киосков, на крышах троллейбусов люди. И мы понимаем, что попали на похороны Высоцкого. А народ в это время скандирует: «Портрет! Портрет!» Требовали выставить портрет Высоцкого в окне театра. Не было портрета. И вот тогда я первый раз увидел милиционера с разбитым лицом. До потасовки же дело дошло. До настоящей драки. Милиция требует очистить проезжую часть, а очистить невозможно – такая плотная толпа. Но как-то все-таки расступились, и мы увидели автобус, в котором сидела Марина Влади, и на лице у нее была такая полуулыбка. Видимо, ей было приятно, что так много людей пришло проводить Высоцкого... Я с женой там был. Свадьбу отгуляли в марте, она осталась в Ташкенте, а я в Куйбышев полетел. Встретились в июле на Олимпиаде.

Необычное у вас было свадебное путешествие. Деньжат-то хоть заработали на первое время семейной жизни?
Вообще никаких денег. Всё было на добровольных началах. Мы настолько были этим увлечены! Просто кайфовали и всё. И в ГМК нам ничего не платили. Билеты на дискотеку продавали, наверное, но их продавал ГМК. Куда шли деньги, я не знаю. Для нас это было чистое увлечение, это не было заработком.

Хотя у ваших дискотек была сумасшедшая популярность. Билеты в Дом молодежи невозможно было достать.
На нас это не отражалось. Мы с Костей были даже на каких-то ставках в Доме молодежи, но…

Смешные деньги?
Может, чуть больше студенческой стипендии. Нет, я не помню, чтобы на этом тогда разбогател. Помню, что всё время в доме не было денег. Хотя мы даже в Сочи на гастроли ездили. В «Жемчужине» работали. Гостиница с огромным киноконцертным залом. И тоже никакого заработка. Проезд нам оплачивали, проживание... Всё. Но это было престижно – выступать в таком месте. Коммерциализировать свое увлечение мы начали уже после перестройки. Хотя и до этого халтурки случались. На что, собственно, мы и жили. Свадьбы, например, вели. Даже на цыганской работали. В Доме молодежи на первом этаже – кафе, вот там все торжества и проходили. Но цыганская свадьба – это нечто совершенно особенное. Шла два дня, с полудня до часу ночи, и старший брат подарил жениху автомобиль «Волга». И было это в то время, когда я дарил в аналогичных случаях 25 рублей. И мы там наблюдали картину... Ну это традиция, видимо, у цыган такая, такой ритуал: лишение невесты девственности.

Подождите, как это – «наблюдали»? Ее публично, что ли, девственности лишали?
Полупублично, скажем так. Вечером первого дня жених с невестой уединились в отдельном помещении, которое им предоставила администрация кафе Дома молодежи. Через какое-то время туда отправились родственники жениха и невесты и через минуту-другую выскочили счастливые, держа на поднятых руках испачканную кровью простыню. Это означало, что невеста была девственницей, и всё хорошо, и замечательно, и празднество возобновилось с новой силой.

Слушайте, я в 90-х брала интервью у гинеколога, и в числе прочего она мне рассказала о новой услуге, которую на платной основе предоставляет ее кабинет, – восстановление девственной плевы хирургическим способом. Имитационное, как я понимаю, но вполне убедительное, поскольку поток клиенток не оскудевал. И, по словам доктора, среди них было довольно много цыганок.
Цыганская свадьба, на которой мне довелось быть, – это начало 80-х. Я с Костей Лукиным на этой свадьбе работал, и, когда ватага родственников с простыней появилась в зале, мы вынуждены были залечь за пульт, потому что в момент демонстрации простыни все 150 гостей радостно схватили свои тарелки, разбили их об пол, и в нас полетели осколки.
А как-то халтурили в Энгельсе Саратовской области и, прогуливаясь, помню, по небольшому этому городку, интересовались у местных жителей, как пройти на улицу Деникина. Кто-то пожимал плечами, а кто-то начинал лихорадочно прикидывать, где у них может быть такая улица.
Нет, халтуры у нас были, на них мы, как я уже говорил, жили. Выступали с Костей в Казани, в Доме молодежи. И там не только диджеили, но и танцевали перед пультом, что тоже тогда было в новинку. А за дискотеки не получали ничего, напротив, много вкладывали и денег, и сил, и эмоций.
Мы очень серьезно занимались первой частью дискотек, которая переросла из просто рассказов о музыке в настоящие драматические постановки. У нас был пантомимист, Володя Черняев, покойный, и мы поставили с Володей в главной и единственной в этом спектакле роли рассказ Брэдбери «Уснувший в Армагеддоне» на музыку Жана-Мишеля Жарра, тогда здесь мало кому известного. Участвовали с этим спектаклем во всероссийском конкурсе дискотек и чуть ли не первое место заняли. Это было нечто совершенно новое. Вот это сочетание дискотечных вещей – музыки, слайдов, света – с драматическим действом. Мне кажется, и профессиональные театры такого еще не знали. Долго мы над этой постановкой бились. На прогон пригласили Володю Муравца, тогдашнего режиссера ТЮЗа. Он посмотрел и выдал нам то, что мы чувствовали, но никак не могли сформулировать. «Вы, – спросил, – поняли, какая у Брэдбери в этой повести контрзадача?» Мы говорим: «Какая?» – «Усыпить человека. А сверхзадача – не спать. Спать нельзя. Иначе тобой завладевают чужие».

Сон разума рождает чудовищ.
Оно самое. И когда он нам открыл глаза на это дело, мы, учитывая эту контрзадачу, отшлифовали постановку. Она, конечно, еще ярче заиграла, и популярность у нее была сумасшедшая. Лебединая песня «Удачного звука».

На дискотеках у вас, как я понимаю, в основном западная музыка звучала. А там ведь и весьма скользкие с точки зрения господствовавшей тогда идеологии вещи попадаются. За вами в этом смысле присматривали?
В ГМК я вообще ничего такого не помню. Видимо, ГМК как-то сумел оградить себя от слишком драконовского контроля. Откровенно говоря, я толком и не знал, чем ГМК занимался, кроме дискотек. Я и из администрации ГМК никого не знал. Хотя мы участвовали в организации и проведении гастролей группы «Машина времени» в Куйбышеве в 78-м. Слава «Машины» уже тогда была всесоюзной, и зал строительного института, где они выступали, забили битком. А вообще мы жили вечерней жизнью. Когда ГМК заканчивал все свои мероприятия, приходили мы, дискотечники, и делали свои «темные» дела. В том смысле темные, что слайды, цветомузыка и пр.

А в Доме молодежи как с этим было? Я про присмотр.
Здесь программу смотрели до того, как она появлялась на дискотеке. Художественным руководителем Дома был Боря Мазур, Виктор Долонько курировал дискотечное движение. Он в управлении культуры тогда, по-моему, работал. Но эти люди понимали, что к чему, и я не помню никакого давления. Да мы и сами уж слишком многого себе не позволяли, поскольку наша дискотека – это дискотека обкома ВЛКСМ фактически. И, наверное, что-то и обкомовцы смотрели. Но прессинга и с их стороны не было, слава Богу.

А в «Гаудеамус» вы как перебрались?
Да очень просто. Пришли Саша Новиков и Витя Долонько – они тогда в университете работали – и сказали: «Не хочешь ли перейти к нам?» И я подумал-подумал и перешел. А там уже был Саша Астров, автор первого рэпа на русском языке в СССР. Ну и вот мы с ним уже вели дискотеку, которая называлась «Канон» и тоже ставила спектакли, и участвовали в фестивалях. На областном конкурсе – в Тольятти был – победу одержали. С «Сорок первым» ездили – спектакль по повести Лавренева. Моя жена играла Анютку, а Толя Шенсон – белогвардейского поручика, которого Анютка полюбила, а потом застрелила. И вот там как раз мы и показали рэп Саши Астрова, который исполняла группа «Час пик». На YouTube есть запись, недавно парень какой-то ссылку прислал. Пишет: «Я с истфака университета, мы вас всех помним и любим – и группу «Час пик», и дискотеку «Канон». Мы тут сегодня все собираемся и выпьем за вас за всех». И это спустя 35 лет! Я был потрясен.

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)
Окончание – в следующем номере

Человек и его мозаика извечных страхов

Сергей ГОЛУБКОВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Страх в человеческой жизни бесконечно разнообразен. Он может иметь разную природу – физиологическую, психологическую, социальную; он может быть нормальной эмоцией и эмоцией явно патологической. Наличие страшного в повседневной социальной жизни (его объем, степень распространенности и укорененности) может стать выразительным индикатором общественного благополучия или, напротив, досадного неблагополучия. Многообразны формы проявления страха у животных и человека. Разнообразны и формы художественного воплощения страха в искусстве.

Существует огромное число жизненных явлений, которые становятся причиной того или иного страха. Типология ликов страха чрезвычайно велика. Безусловен и вполне понятен испытываемый каждым человеком страх смерти. Лев Толстой в своей этико-философской и религиозной итоговой книге 1910 года «Путь жизни» размышлял об этом страхе смерти и пытался объяснить естественность финального перехода из пространства жизни в иное пространство:


[Spoiler (click to open)]«Животное умирает, не видя смерти и потому не страдая от страха ее. За что же человеку дано видеть ожидающий его конец и почему он кажется ему так ужасен, что раздирает его душу иногда до того, что заставляет убивать себя от страха смерти? Не могу сказать, отчего это, но знаю, для чего: для того, чтобы сознательный, разумный человек переносил свою жизнь из жизни телесной в жизнь духовную. Перенесение это не только уничтожает страх смерти, но делает ожидание смерти чем-то подобным чувству путника, возвращающегося домой. <…> Если смерть страшна, то причина этого не в ней, а в нас. Чем лучше человек, тем меньше он боится смерти. Для святого нет смерти».
В начале ХХ века Владимир Гиляровский отозвался на премьеру спектакля по пьесе Льва Толстого «Власть тьмы» эпиграмматическим трехстишием: «В России две напасти: внизу власть тьмы, а наверху тьма власти».
Дмитрий Мережковский еще в 1906 году в знаменитой статье «Грядущий Хам» размышлял о трагической участи русской интеллигенции, находящейся между этими двумя тьмами, стихиями, безднами. Он писал об опасности мещанского измельчания, вспоминал слова Герцена о «самодержавной толпе сплоченной посредственности»: «Мироправитель тьмы века сего и есть грядущий на царство мещанин, Грядущий Хам. У этого Хама в России – три лица. Первое <…> – лицо самодержавия, мертвый позитивизм казенщины. Второе <…> – мертвый позитивизм православной казенщины, служащий позитивизму казенщины самодержавной. Третье лицо будущее – под нами, лицо хамства, идущего снизу – хулиганства, босячества, черной сотни – самое страшное из всех трех лиц».
Эти три лица Хама угрожали уникальности и свободному проявлению человека, осознающего себя Личностью.
Испуг перед жизнью, боязнь реальной действительности – это фактически сквозная чеховская тема. Боязнь реальности включает страх перед быстротекущим временем, страх возможного испытания опасностями (войны, катастрофы, природные бедствия). Нередко это и страх перемен, страх нового, еще непонятого. Да, новое нередко может быть чревато разрушением, смертью. И человека душевно подтачивает боязнь печальных новостей.
Маяковский в лирике периода Первой мировой войны призывал: «О закройте глаза газет!»
Как обычно говорят, лучшие новости – это отсутствие новостей. Неизведанное рождает безотчетный страх и недоумение.
Вспомним строки рассказа «Такыр» Андрея Платонова: «Заррин-Тадж села на полу кибитки в недоумении перед чужбиной. На родине она с шести лет собирала хворост и отсохшие сучья в горных рощах Хорасана для своего господина, у которого жила за пищу два раза в день. Там жизнь была привычна, и годы юности проходили без памяти следа, потому что тоска труда стала однообразна и сердце к ней притерпелось. Лучшее время – то, которое быстро уходит, где дни не успевают оставлять своей беды».
***
Человек достаточно остро переживает страх недоверия, отсутствия искренности. Не случайно опубликованная в декабрьском номере журнала «Новый мир» за 1953 год статья Владимира Померанцева «Об искренности в литературе» стала своеобразным знамением времени, первым шагом на пути преодоления страхов эпохи тоталитаризма.
В сознании творческого человека всегда в той или иной степени присутствует страх непонимания, непризнания, что весьма болезненно для ранимой, чувствительной души. Порой это подспудный страх, прикрываемый манифестируемой внешней гордыней. У Арсения Тарковского есть примечательное стихотворение «Поэт», запечатлевшее память от встречи с Осипом Мандельштамом:
Эту книгу мне когда-то
В коридоре Госиздата
Подарил один поэт;
Книга порвана, помята.
И в живых поэта нет.
Говорили, что в обличье
У поэта нечто птичье
И египетское есть;
Было нищее величье
И задерганная честь.
Как боялся он пространства
Коридоров! Постоянства
Кредиторов! Он, как дар,
В диком приступе жеманства
Принимал свой гонорар.
И далее Тарковский пишет еще об одном страхе поэта:
Гнутым словом забавлялся,
Птичьим клювом улыбался,
Встречных с лету брал в зажим,
Одиночества боялся
И стихи читал чужим.
Так и надо жить поэту.
Я и сам сную по свету,
Одиночества боюсь,
В сотый раз за книгу эту
В одиночестве берусь.
История искусства показывает, что репутацию человек получает, бывает, совершенно случайно. Слава – дама, действительно, весьма капризная и своевольная. Иногда ей просто способствует счастливое стечение обстоятельств. Есть два разных понятия: успех и удача (когда просто по-настоящему повезет!). Любая творческая личность не застрахована от возможной неудачи. Наряду со страхом материального разорения, бездомности, нищеты обретает особую пронзительность страх творческого разорения, унылого бесплодия, внутренней саморастраты.
Булат Окуджава выразил это в таких примечательных строках:
Отчего ты печален, художник –
живописец, поэт, музыкант?
На какую из бурь невозможных
ты растратил свой гордый талант?
На каком из отрезков дороги
растерял ты свои медяки?
Все надеялся выйти в пророки,
а тебя занесло в должники.
Словно эхо поры той прекрасной,
словно память надежды былой –
то на Сретенке профиль твой ясный,
то по Пятницкой шаг удалой.
Так плати из покуда звенящих,
пот и слезы стирая со щек,
за истертые в пальцах дрожащих
холст и краски, перо и смычок.
Такой страх влечет за собой иногда сопутствующую боязнь показаться смешным. Отсюда порой избыточно серьезное отношение к самому себе, выступающее своеобразной кольчугой самозащиты.
А есть еще и страх самого себя, своей слабости, безволия, наконец, безумия. Вспомним пушкинские строки:
Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
***
Во всех этих разновидностях страха есть очень важный общий компонент – ожидание чего страшного. Стефан Цвейг писал: «Страх – хуже наказания. В наказании есть нечто определенное. Велико ли оно или мало, все лучше, чем неопределенность, чем нескончаемый ужас ожидания».
Хронически испытываемый личностью страх меняет поведение человека, делает его алогичным. Человек становится жалким рабом паники, он теряет способность рационально рассуждать. Вспомним поведение Лисовича в романе Булгакова «Белая гвардия», прячущего на внутренней стороне столешницы ассигнации, совершенно абсурдны и алогичны его слова: «Никто не догадается, все в городе так делают».
Могут быть два страха, связанные с осознанием человеком своего места в социуме: страх оставленности, вселенского одиночества, сиротства в самом широком значении этого слова; и, напротив, страх совершенного, беспредельного растворения в массе, обезличивания, бессмысленная потеря себя в «икре голов», в равнодушном людском множестве.
Существуют самые различные способы преодоления страха. Истовый трудоголик оглушает себя беспрестанной работой, заслоняя возможные тревожные душевные импульсы. Кто-то уходит в вещизм, в потребительство, превращая накопление материальных ценностей в некий спасительный заслон. Вещи в таком случае создают иллюзию относительной защищенности, стабильности положения.
Аналогично и карьеристское тяготение к должностям, которые позволяют избавиться от страха быть незамеченным. За этим стоит парадоксально-смехотворная боязнь быть просто человеком как таковым (так сказать, «голый» человек: без постов, званий, официального статуса). К этому можно отнести и стремление обрасти многомерными человеческими связями, погружение в социальные сети по пресловутому принципу «Не имей сто рублей, а имей сто друзей». И всегда есть неизбежный страх потерять все это, лишиться своего места в социуме.
Вспомним эпизод из повести Юрия Трифонова «Дом на набережной», когда главный герой Вадим Глебов мучительно перебирает в сознании варианты собственного поведения в связи с предложением публично выступить против своего научного руководителя. Профессор Николай Васильевич Ганчук подвергается травле. И организаторы этой гнусной кампании решают использовать в качестве своего наиболее убедительного аргумента выступление Глебова как аспиранта Ганчука. Так сказать, громкое, демонстративное отречение ученика от своего учителя. И Вадим вместо того, чтобы сразу безоговорочно отказаться от такого сомнительного предложения, чисто рационально взвешивает, как ему поступить. Прийти и выступить «за», выступить «против», выступить ни «за» ни «против», не прийти совсем. Таким образом, в сферу интуитивно ощущаемых нравственных чувств вступает унылый голый расчет, за которым стоит элементарный страх потерять свое место в социуме, утратить под ногой надежную ступеньку на восходящей карьерной лестнице.
«Но ведь Николай Васильевич честнейший, порядочнейший человек, вот же в чем суть! И напасть на него – значит, напасть как бы на само знамя порядочности. Потому что всем ясно, что Дороднов – одно, а Никвас Ганчук – другое. Иногда малосведущие спрашивают: в чем, собственно, разница? Они просто временно поменялись местами. Оба размахивают шашками. Только один уже слегка притомился, а другому недавно дали шашку в руку. Поэтому, если напасть на одного, это вроде бы напасть и на другого, на всех размахивающих шашками. Но это не так. Все же они делают разные движения, как пловцы в реке: один гребет под себя, другой разводит руки в стороны. Ах, боже мой, да ведь разницы действительно нет! Плывут-то в одной реке, в одном направлении. Тут просто вот что: навсегда расстаться с Соней. С ее любовью. А ведь – это такая невозвратимость, такой горький отлом души: лишиться любви к себе хотя бы одного человека… И не только, не только! Тут будет со всех сторон: и проклятие, и держание рук за спиной, чтобы, не дай бог, не оскверниться рукопожатием. Потом кто-нибудь пришлет телеграмму: «Поздравляем с высокой наградой – тридцатью сребрениками имени Грибоедова». На всё это можно наплевать. Потому что он получит вдруг такое ускорение, что отлетит далеко-далеко, те исчезнут с его горизонта, сгинут навеки со своими улыбочками, презрением, своими прекрасными шорами на глазах. Не видеть того, что все уже решено с Ганчуком! Спасать его – всё равно что грести против течения в потоке, в котором несутся все. Выбьешься из сил, и выбросит волною на камни. Неужели один страх – оказаться вдруг на камнях, в крови, с переломанной ключицей? Тогда не догадывался о страхе. Ведь страх – неуловимейшая и самая тайная для человеческого самосознания пружина».
За всеми этими самооправданиями героя, его внутренними успокаивающими тревожную совесть монологами стоит именно этот страх выпасть в одночасье из потока жизни, стать «никем» в глазах окружающих.
Порой человек пытается преодолеть подстерегающую его опасность погрузиться во всеобщее забвение с помощью забавной «приватизации» истории, при этом совершенно забывая о россыпи мудрых арабских пословиц: «Не говори громко о себе, пусть другие о тебе хоть тихо скажут»; «Кто хочет казаться большим – маленький»; «Венец мужества – скромность».
Ничтоже сумняшеся, человек стремится создать удобный автомиф, увлекается сочинением мемуарных текстов, в которых акцентирует читательское внимание на своей особо значительной роли в социокультурном процессе, фиксирует мельчайшие подробности своего жизненного опыта, имеющие значение чаще всего только для него самого.
Мы подобные явления наблюдаем повсеместно. Стареющие эстрадные звезды оплачивают услуги журналистов, чтобы те напоминали о существовании былых кумиров. Казалось бы, цельная творческая биография человека уже сложилась, из большой истории искусства имя никак не выкинешь, что еще надо? Нет, берет верх тщеславная суетность, изнанкой которой выступает все тот же страх сгинуть в пучине сиюминутной, сегодняшней безвестности. История искусства историей, а хочется жить здесь и сейчас. И взор затягивает пелена ревности, когда на эстраду выходят новые (молодые, черт возьми, у них все впереди!) персоны и срывают аплодисменты, становясь кумирами нового времени. Ох, как не хочется делиться славой и не хочется верить избитым словам, что под солнцем всем места хватит! Именно этот разъедающий душу грех себялюбия имел в виду Станиславский, когда говорил: «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве».
Преодоление такого страха безвестности может приобретать форму безудержного коллекционирования внешних знаков внимания. И тогда на стену рабочего кабинета того или иного деятеля вывешивается бессчетное число грамот, дипломов, сертификатов, а квартира превращается в музей.
***
Страх можно заговорить, можно вполне разумно объяснить причины его возникновения, обнаружить свое понимание. Прав был Анатоль Франс, отметивший однажды: «Тревожит то, чего не понимаешь». Объясненное, в самом деле, уже не так страшно. И напротив, как сформулировал Стивен Кинг: «Если страх нельзя выразить словами, он непобедим».
А Лев Толстой видел способ преодоления страха смерти во всепоглощающей любви: «Любовь уничтожает не только страх смерти, но и мысль о ней. <…> Старушка-крестьянка за несколько часов до смерти говорила дочери о том, что она рада тому, что умирает летом. Когда дочь спросила: почему? – умирающая отвечала, что она рада потому, что зимой трудно копать могилу, а летом легко. Старушке было легко умирать, потому что она до последнего часа думала не о себе, а о других».
Заполоняющий душу человека страх приводит к изменению его социального поведения. Можно наблюдать крайности поведенческих метаморфоз. Тут и отшельничество, своеобразная добровольная робинзонада, сознательный уход от общества. Тут и возникающее с возрастом ограничение связей с людьми, тяготение иной личности к герметизации персонального бытия.
Можно наблюдать и совершенно обратное: безудержное странничество, азартное накопление калейдоскопически пестрых внешних впечатлений, осуществление давних и еще не осуществленных мечтаний, исполнение которых все время откладывалось. Проживаемое человеком время приводит и к пересмотру ценностной шкалы, причем порой к пересмотру радикальному. И как следствие – самоограничение в быту, аскетизм, иное отношение к обиходным мелочам.
Суетная действительность, многоголосие пестрой толпы подталкивают человека к пониманию досадной инфляции слов, избыточного многоглаголания, к сознательному погружению в немногословность, в содержательное молчание. Конечно, неисправимые «тусовщики» продолжают упиваться общением, шумными застольями, компаниями. Этим они, возможно, стремятся заглушить страх наступающей старости, неизбежного физического оскудения, близости смерти.
Понятно, что социальное поведение человека напрямую зависит от структуры общества, от функционирования отдельных его элементов. Чрезвычайно важен уровень демократизации, наличие внимания (не на словах, а на деле!) к обычному человеку, понимание ценности каждого, ощущение многомерного социального симфонизма. В настоящее время, увы, стало господствовать искаженное толкование понятия «элита», когда совершенно безнадежно путаются подлинно глубинная, основанная на силе духовных аргументов авторитетность той или иной личности и внешняя авторитарность, опирающаяся на бездуховные аргументы силы (власть, должности, деньги, созданные пропагандой и рекламой образы и модели).
Поведение личности зависит от интереса социума к участию отдельного человека в общественной жизни, интереса искреннего, результативного, а не только декларируемого. С различными широковещательными декларациями у нас как раз все в порядке, однако огромное количество деклараций вопреки известному закону диалектики отнюдь не переходит в желанное качество. И ответной реакцией на игнорирование социумом мнения отдельного человека становится его инертность. Ведь активное социальное поведение личности возможно лишь в условиях широкого диалогизма, заинтересованного общения всех слоев социума на равных (и по вертикали, и по горизонтали!), а не в условиях директивно-административного монологизма, когда общение идет только по вертикали на языке инструкций и циркуляров, которые «спускают сверху». Ощущая свой естественный страх быть неуслышанным, непонятым, невостребованным, отвергнутым, отдельный человек отвечает демонстративным равнодушием и уходит в себя, в свое параллельное существование. И понять его в такой ситуации можно.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Тряпочки

Сегодня – день рождения Зои Михайловны! Зоя, солнечного настроения! Оптимизма! И много новых текстов – устных и письменных! А пока – публикация в последнем номере «Свежей газеты».

Зоя КОБОЗЕВА *

Дни расплетают тряпочку, сотканную Тобою.
И она скукоживается на глазах, под рукою.
И. Бродский

Когда всё разделилось на высокое и низкое, на глубокое и мелкое, на настоящее и подделку? Это вот, говорят одни менторы, настоящая история, а это не настоящая история. Это, вещают они дальше, настоящее искусство, а это не настоящее искусство. Это, пишут критики, настоящая литература, а это не настоящая литература. Это, подводят итоги моралисты, хороший вкус, а тут у вас, батенька, чистой воды мещанство. Эти люди, строчат сочинения школьники, высоких порывов, а эти так, с мелкой и неказистой душонкой, тряпичники, барахольщики…


[Spoiler (click to open)]
Так получилось, что я начинаю этот текст с грусти. Когда села писать, пришло печальное – вновь, опять, вести с войны – печальное и скорбное известие: не стало чудесного историка Андрея Германовича Удинцева. Для всех тех историков, которые работали и работают в архиве, это большая потеря. Для всех добрых, искренних, чутких людей – это большая потеря. Потому что такое впечатление, что ковид забирает самых хороших, самых добрых, самых талантливых, которые были бы лишними в этой нашей рваческой и какой-то уж совсем не лирической современной повседневности, из которой ушли рыцари, менестрели, прекрасные дамы и поэты.
Последнее, что я получила в личном сообщении от Андрея Германовича 1 августа, перед тем, как он попал в больницу, было объявление из газеты «Коммуна» за 4 августа 1925 года: «Советую всем моим заказчикам, желающим иметь хорошо сшитое мужское и дамское верхнее платье принять к сведению и сообщить своим знакомым, что мастерская закройщика Цирина переведена на Кооперативную ул. (б. Соборная) № 141, к углу Красноармейской. Качество и выполнение вне конкуренции и к уговоренному сроку.
С почтением С. Г. Цирин (окончил Парижскую академию кройки)»
.
Далее в личном сообщении шло: «Для желающих продолжить изучение «модной» темы смотреть: СОГАСПИ: ф. 149 (Самарская губернская контрольная комиссия ВКП(б), оп. 1, д. 981 «Конфликтное дело – Цирин С. Г., 1922 г., на 7 л.».
И, вы думаете, что я написала в ответ? Я написала в ответ: «Спасибо большое!» И оставила на потом. Как и мы в нашем беге оставляем на потом сказать, сделать, подойти, обнять, пожелать, пожалеть, приголубить, дать немного своего тепла и внимания. А видите ли, как сейчас в нашей жизни особенно активно стало происходить: потом может и не быть.
Андрей Германович был очень глубокий историк-архивист. Знал толк в темах. И всё время нашего общения он нет-нет да и присылал мне в личных сообщениях документы не из жизни сословия «мещанство», а из недр нашего такого милого, между прочим, всегда спасающего, между прочим, мещанства и вещизма.
***
Из другого личного сообщения от Андрея Германовича: «В «Коммуне» от 23 июля 1927 года было напечатано сообщение: «Буржуазные нравы: жена – собственность мужа – отстригла волосы супротив запрета мужа на это – получила клеймо «продажной женщины, опозорившей домашний очаг». Муж подал иск в суд о разводе с такой женой – суд встал на сторону мужа».
Вы думаете, что я ответила? «Спасибо большое».
Еще одно, более раннее сообщение от Андрея Германовича: «07 июля 1928 года из столицы Китая г. Пекина на телеграфную ленту поступило сообщение об опубликовании распоряжения, предписывавшего «китайцам-мужчинам отрезать косы, а женщинам – прекратить носить колодки, уродующие ноги». Для выполнения распоряжения установлен месячный срок. За нарушение распоряжения предусматривалось строгое наказание».
Я не заметила этого сообщения и даже не написала «Спасибо».
Перед этим еще одно сообщение: «Зоечка ты сама-то здоро́ва? Корона по размеру не подошла?!»
Я ответила что-то такое дежурное. У меня же уже выросла к этому моменту «корона», которую я называла «чувство ответственности», из-за которой я всё бежала, выступала с лекциями, зарабатывала, а такой теплый человек со мной шутил на тему, которая для него, пережившего инсульт и много других всяких болячек, была достаточно серьезной.
***
Перед этим, когда был февраль и мы все радостно уже ждали весну и научились жить «в ковиде», Андрей Германович писал мне в личном сообщении, вернее, перепечатывал отрывок из «Коммуны» от 5 сентября 1923 года: «1 сентября 1923 года на набережной р. Самарки, близ кирпичных заводов, обнаружен труп мужчины лет 25. На трупе огнестрельная рана. Причины и личность убитого выясняются. 12 февраля 1924 года самарская газета «Коммуна» сообщила о результатах уже судебного рассмотрения убийства на набережной р. Самарки 1 сентября 1923 года. Убийца – 18-летний канцелярист Алексей Кашинцев, убитый – его товарищ Иван Банников. Накануне рокового выстрела приятели повздорили из-за попытки кражи приводных ремней из машинного отделения кирпичного завода. И Кашинцев решил отомстить Банникову, выстрелив в правый висок спящему Банникову. На суде Кашинцев заявил, что Банников «перед этим сам стрелял» в него 2 раза «из-за брюк «клёш», которые, видимо, Кашинцев и отобрал у Банникова за якобы долг с весны 1923 года в 350 миллионов. В итоге, после выслушивания объяснений Кашинцева, суд приговорил его к 8 годам строгой изоляции».
Я опять отвечаю: «Спасибо!» Андрей Германович пишет: «Пожалста!»
28 января 2021 года Удинцев присылает мне статью из «Коммуны» за 28 января 1926 года: «95 лет назад в Турции имело место «антишляпное движение» – контрреволюционные выступления, возглавлявшиеся фанатичными религиозными лидерами, – вызванное декретом о замене тюрбанов и фесок европейскими головными уборами. Турецкое руководство во имя спокойствия было вынуждено изолировать вредные элементы.
В 1828 году султан Махмуд II сделал обязательным ношение фесок всеми военными и чиновниками. После этого фески быстро прижились в Османской империи. Ношение тюрбанов и фесок также имело религиозный аспект, считалось, что они соответствуют требованиям ислама. Европейские же шляпы считались атрибутом «неверных», их ношение осуждалось исламскими религиозными лидерами.
В XVI веке шейх аль-ислам Османской империи Эбуссууд-эфенди выпустил фетву, в которой говорилось: «Те, кто носят шляпы, подобные иностранным, совершают куфр». В популярном исламском катехизисе Mızraklı İlmihal европейские шляпы также осуждались, их ношение приравнивалось к ношению христианского креста.
В 1925 году в Турецкой республике был принят «закон о шляпах», в соответствии с которым всё мужское население Турции было обязано отказаться от ношения фесок и тюрбанов в пользу европейских шляп. Нарушители карались штрафом либо тюремным арестом на срок вплоть до шести месяцев. Среди всех реформ Ататюрка именно «закон о шляпах» вызвал наибольшее неприятие в обществе. По всей Турции против отказа от тюрбанов и фесок прошли акции протеста, которые подавлялись силой. Для подавления протестов в городе Ризе правительству даже пришлось отдать приказ об обстреле города орудиями крейсера «Хамидие». Кроме того, 57 противников реформы, отказавшихся снимать тюрбаны, были повешены.
Одним из наиболее ярых противников нового закона был исламский активист Искилипли Атыф Ходжа, который в своём памфлете «Имитация Запада и шляпа» высмеял «закон о шляпах». В декабре 1925 года Искилипли был арестован, после этого он предстал перед трибуналом, который через два дня признал Искилипли виновным в работе на Британию и приговорил к казни через повешение.
Жесткие меры, применявшиеся к нарушителям «закона о шляпах», привели к постоянному высокому спросу на шляпы, именно благодаря торговле шляпами сумел разбогатеть Виталий Хакко, основатель торговой марки Vakko. В 2004 году во время посещения Турции Еврокомиссией ее члены осудили «закон о шляпах». На тот момент он ещё действовал, хотя практически не применялся. Наказание за нарушение закона о шляпах было отменено лишь в 2014 году».
Андрей Германович прекрасно понимал, что мир вещей – это не порицаемое мещанство, это мир, в который человек может спрятаться от всех бурь большой истории. А большая история, как ищейка, порой суёт свой нос, лезет в это святая святых, в ту рубашку, которая ближе всего к телу, потому что это своя рубашка, хранящая наше тепло, уютная рубашка частной жизни.
И я не понимаю, почему показывать объективные исторические процессы, окружать исследовательской любовью великих реформаторов или основателей заводов, газет, пароходов почетнее, чем изучать, к примеру, как копошился самарский рынок, кто чем торговал, кто кого обзывал за ношение необычных брюк или странных причесок, как ссорились, лукавили, модничали, украшали свой дом, покупали на барахолке всякие шарманные штучки наши с вами соседи-горожане, соседи по веку, по десятилетию, по улице, по нравам и обычаям. Только сегодня, когда будете читать этот мой текст, не забудьте, пожалуйста, не просто чиркнуть «спасибо» своему соседу, другу, знакомому, а что-то очень теплое приписать; может, даже сложить в конвертик, приклеить марку и отправить по почте.
***
Я в воскресенье зашла на Главпочтамт. Был такой светлый, теплый, прохладный осенний денек. Так мило, когда стало прохладно. Можно снова гулять, а не маяться под вентилятором. Я только что выступила с лекцией в Струковском саду, прождала своего опаздывающего визави около бронзового Шостаковича, поплакала от досады, поругалась, а потом мы пошли на Главпочтамт.
Нет такого самарца, который не обожал бы Ленинградскую. И Главпочтамт. Объяснить не можем, просто там кто-то живет. В этих эркерах, в этом глобусе, в этих подворотнях, увитых виноградом и хмелем. В виднеющихся древних лестницах гулких дворов. Там живут, наверное, все те, с кем мы дружили, кого любили, кто ушел на время из сообщений во «ВКонтакте», но остался на скрипучих вторых этажах легким скрипом. Остался на балкончиках с геранью вялыми осенними бабочками. В закатах за Волгой остался и в перышках ее прощальных облаков.
Зачем мы пошли на Главпочтамт? Даже не знаю. Посмотреть марки на конвертах. Потом скользнули вниз по Ленинградской. А там – божественный магазинчик-подвальчик-барахольчик-старьевщик. Спускаешься в этот мирок – там старые пластинки и всякий «милый хлам барских усадеб». Только, конечно, не барских, а советских. Клипсы, кофты, кассеты, пластинки, значки, брошки. Прям Питер-Питер по ощущениям. Я, конечно, купила перстень за неприлично большие деньги – 250 рублей. Но как греет! Я б купила и зонт какой-нибудь фрекен, или фрау, или мадам. И лису на воротник, съеденную молью. Знаете, почему? Потому что в этом во всём очень тепло жить, без великих порывов и буревестников.
Точно! Я – пингвин, который прячет тело жирное в утесах, пока буревестник взывает к революции. Мне даже в комментариях моего эфира на «Эхе» кто-то так и написал, типа, как вам не стыдно быть такой милой и доброй и так радостно звенеть о мещанском прошлом Самары, надо же бороться с несправедливостью. А кто вам всем сказал вообще, что пингвин не бросится защищать свой мирок, своих близких, если возникнет угроза его любимым?
Мир мещанский и вещизм – это теплая мамина кофта и бабулины рейтузы с начесом, это деревянная ложка для штопки шерстяных носков и старенькая цигейковая шубка с кушачком. Когда закончилась эпоха лозунгов, знамен, парадов и решений пленумов, на Куйбышевской открылся ресторанчик «Жили-были». Там висела клетка с канарейкой. На окнах – милые занавески. Стульчики с облупившейся краской, дизайнерские, конечно, но ностальгические. В меню: грибочки, осетрочки, водочка, наливочка. Уменьшительно-ласкательные суффиксы.
Всем захотелось вот этих самых мещанских ценностей, все до одурения соскучились именно по вещизму, по тряпочкам, в том числе по таким же, как в фильмах французских из 1970-х с Бельмондо, Пьером Ришаром, Луи де Фюнесом, которые мы не могли достать в эпоху демонстраций, а просто очень, ну очень хотелось узкие вельветовые штаны и пиджак с заплатками на локтях, да и батник, и да, сапоги чешские. Еще кто-то, кто долго судил на партсобраниях моральный облик строителя, пытался и после перестройки судить низкое, ненастоящее, наносное, чуждое. Но вы же понимаете, что в этом мирке просто уютно и тепло.
Мы бежим. Я сбежала недавно с одного музыкального действа. Оно как раз было о мирке, об одесском мирке. И я не поверила и сбежала. Зато буфет, вернее буфетчица в этом заведении – просто невероятная, шикарная. Я бежала не одна, а со своими бывшими студентами. Так весело сбежали, как с пары. В Самаре теперь такая Европа! Гуляли, заходили в ресторанчики, пили вино, с улиц раздавался джаз. А я так и не успела написать теплый ответ замечательному человеку, который прекрасно всё понимал про жизнь. Спасибо, дорогой Андрей Германович!
– Пожалста!..
Зеленая нитка, следом за голубою,
становится серой, коричневой, никакою.
Уж и краешек, вроде, виден того батиста.
Ни один живописец не напишет конец аллеи.
Знать, от стирки платье невесты быстрей садится,
да и тело не делается белее.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Кухня как дух времени

Я – из того поколения, что мешалось между родительских ног, когда они на кухнях вели бесконечные разговоры о вечном и сиюминутном со своими бессчетными гостями. Понимать я тогда был в состоянии ничтожную малость услышанного, но когда я всё-таки выцыганил у Миши ФАЕРМАНА книжку его воспоминаний, фрагменты, посвященные Кухонным сидениям, всколыхнули воспоминания, и я попросил свою коллегу по кафедре Ирину КОЛЯКОВУ порассуждать о феномене «советская кухня». Без ее заметок Мишины мемуары – очень личные и очень эмоциональные – будут, как мне показалось, не до конца поняты. Ирина согласилась – и вашему вниманию ее эссе и фрагменты из книги воспоминаний Михаила (я вывесил их в Сети сегодня утром).

Ирина КОЛЯКОВА *
Рисунок Сергея САВИНА

Цифровизация жизни совершила революцию коммуникаций, породила новые повседневные практики и ритуалы, втолкнула человека в иное культурное, информационное пространство. Поколение цифровых кочевников иначе воспринимает информацию, меняя и логику критического мышления. Новые реалии изменили представление о местах и пространствах, на понимании которых строилась история. В этих условиях остается уповать на память о событиях, ритуалах и значимых местах.


[Spoiler (click to open)]
Для трапезного российского менталитета это особенно характерно. Интересным и во многом знаковым пространством, иллюстрирующим многие исторические, культурные и идеологические изменения ХХ века, была кухня.
Намек на сложность и глубину понимания культурного пространства кухни встречаем еще в словаре. У Ожегова читаем: «Кухня – 1. Отдельное помещение (в доме, квартире) с печью, плитой для приготовления пищи… 4. перен. Скрытая сторона какой-н. деятельности, чьих-н. действий: «Посвятить кого-н. в свою кухню».
На протяжении ХХ века отношение к этому пространству и его функции часто менялись. До 1917 года кухня – это утилитарное пространство, связанное в основном с приготовлением пищи, скрытое от глаз посторонних. Послереволюционный коммунальный быт новой коллективной повседневности изменил вид и конструкцию этого помещения: в коммунальных квартирах кухня стала общим пространством, в котором и готовят, и стирают, и умываются, и сушат белье, конфликтуют, подслушивают, выводят на чистую воду тех, кто съел чужие щи, и делятся последними запасами. В 1930–1940-е гг. кухня – важное пространство коммуникаций для советского человека. «Мы с тобой на кухне посидим, сладко пахнет белый керосин», – писал Осип Мандельштам в 1931 году.
Советская кухня не просто утилитарное помещение, это пространство фиксации и передачи культурной памяти. Теория культурной памяти Я. Ассмана описывает культурную память как непрерывный процесс, в котором социум формирует и поддерживает свою идентичность посредством реконструкции собственного прошлого, в котором «прошлое сворачивается в символические фигуры, к которым прикрепляется воспоминание»; таким коллективным воспоминаниям-идентичностям «присуща торжественность, приподнятость над уровнем повседневности».
Социокультурное значение кухни как пространства, отражающего развитие идей, ценностей и ритуалов, находит объяснение и в концепции «мест памяти» Пьера Нора. По его мнению, «местами памяти» могут быть не только географические точки, но также события, люди, здания, традиции, которые окружены особой символической аурой, выполняют символическую роль напоминания о прошлом, придающего смысл жизни в настоящем.
«Места памяти» возникают как сопротивление угрозе разрушения памяти, поддерживая чувство продолжения истории. Отсюда такое большое значение придавалось и придается образам, связанным с «местом»: например, у Евгения Евтушенко: «В нашенской квартире коммунальной кухонька была исповедальней».
Изменение представления о кухне как «месте памяти» стало следствием исторических коллизий, которые переживало советское общество во второй половине ХХ века.
ХХ съезд партии, речь Хрущёва «О культе личности и его последствиях» привели к тому, что в сознании интеллигенции сложилось представление о готовности власти к диалогу с обществом. Декларировав отказ от тоталитаризма, подтвердив политической реабилитацией граждан намерение оздоровить ситуацию в стране, партийное руководство вдохновляло граждан с оптимизмом ждать перемен, основанных на новых ценностях толерантности, уважения иной, отличной от собственной точки зрения, ответственности за судьбу страны, готовности к жертвенному служению правде. «Совесть, Благородство и Достоинство – вот оно, святое наше воинство», – провозгласил лозунг надежд Б. Окуджава.
Роль самого деятельного субъекта диалога взяла на себя литературная общественность: критики, поэты, писатели, которые воспринимали свою эпоху как эру нравственного возрождения. Время стремилось к самоидентификации и находило самоопределения: «оттепель» (И. Эренбург) – для эпохи, «пятидесятники» (В. Иоффе) и «шестидесятники» (Ст. Рассадин) – для поколения.
Кухня в жизни советского человека, несмотря на начало реализации жилищной программы, – всё еще пространство коммунальное и в большей степени утилитарное. Надежды на диалог с властью, свое право на высказывание советский чело-век вполне реализовывал в форме открытых писем, студенческих диспутов и, конечно, публичных чтений, начало которым было положено в 1958-м на открытии памятника Маяковскому в Москве.
В событийном плане начальный период «оттепели» напоминал качели: от репрессий (травля Пастернака, разгром выставки художников в Манеже, «воспитательные меры» в отношении Вознесенского, Аксёнова) до поддержки (открытие «Современника», «Таганки», появление журнала «Юность»). «Оттепель» оказалась совсем не «весной свободы», на открытый диалог власти и общества надеяться перестали.
В повседневной культуре это породило феномен интеллигентских кухонь, соединивших черты литературного салона и политического диспута. Кухня становится пространством, где реализуется потребность советского человека высказаться и быть услышанным, не привлекая ненужное внимание системы.
Для такой социокультурной трансформации пространства кухни уже имелись и инфраструктурные возможности: кухня как место для посиделок и разговоров появляется вместе с «маленковками» и «хрущевками», когда начинается расселение коммуналок. Теперь на кухне не умываются – для этого есть ванная, но размеры типовой «хрущевской» кухни невелики, и это усиливает камерность и даже сакральность кухонных диспутов.
Людмила Алексеева вспоминала об этом так: «Людей как прорвало, они стали говорить друг с другом, даже со встречными на улице – такой был отложенный спрос на общение. Именно тогда начались эти безумные московские компании: те, кто жил в это время, помнят, мы только и делали, что ходили из компании в компанию. Моя университетская подружка сказала тогда: мы не сопьемся, мы стреплемся. Потому что пили мало (на большую компанию одна бутылка на вечер), а разговоры были чуть не до утра. Говорили, говорили, говорили, говорили».
Несостоявшийся диалог власти и общества сместился внутрь своей среды – в пространство единомышленников.
В 1970-х постулат, предложенный ЦК КПСС обществу, – построение развитого «зрелого» социализма, который нуждается лишь в «совершенствовании», – не получил у трудящихся искреннего отклика и понимания. В конце 1970-х обозначился рост критических, негативных настроений в отношении политики партии, номенклатуры и советских чиновников.
Именно отсутствие открытого общественного обсуждения политических и социальных вопросов привело к тому, что «советский человек, боясь сказать что-то лишнее, был приучен обсуждать насущные проблемы через слухи, сплетни, кухонные разговоры, политические анекдоты». И кухня становится удобным и понятным местом рефлексии. Кухня как чувство места, формирующее отношение человека к пространству, где происходит идентификация человека с близкой ему интеллектуальной и ценностной средой. Чувство места определяется не столько физическими параметрами, воспринимаемыми человеком, сколько уверенностью в том, что у каждого места есть своя особая, только ему присущая, локальная ценность, определяемая часто как дух места.
По мере того, как этот дух места набирал силу, пространство кухонь становилось тесным, и в 1980-е разговоры на интеллигентских кухнях превращаются в квартирники, посиделки в художественных мастерских, котельных. Они совсем не обязательно про политику: темой их становятся альтернативная музыка, новая иностранная литература, кинематограф, дефицитные вещи. Но можно сказать, что отечественный андеграунд родился на советской интеллигентской кухне 1960–70-х.

* Кандидат исторических наук, доцент кафедры социологии и культурологии Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Бурная жизнь Ильи Эренбурга

Татьяна ЖУРЧЕВА *

Жизнь каждого человека извилиста и сложна, но, когда глядишь на нее с высоты, видишь, что есть в ней своя скрытая прямая линия.
Илья Эренбург. «Люди. Годы. Жизнь»

Есть в жизни каждого читающего человека книги, которые читаются и перечитываются всю жизнь. В моей жизни таких несколько. Одна из них – «Люди. Годы. Жизнь» Ильи ЭРЕНБУРГА.


[Spoiler (click to open)]
Его имя запало мне в память задолго до того, как я начала сама его читать. В 1962–1967 годах издавалось собрание сочинений Ильи Эренбурга в 9 томах. В последних двух была напечатана полностью книга «Люди. Годы. Жизнь», уже нашумевшая, известная по публикациям в «Новом мире», ставшая одним из главных литературных событий этого отнюдь не бедного на события времени.
Книжки в те времена были в дефиците. Раздобыть подписку на собрание сочинений – огромная удача. Отец – великий книгочей – собранием сочинений Эренбурга дорожил чрезвычайно. А последние два тома особенно берег и не раз перечитывал. Я сама прочла и эти тома, и другие существенно позже, но уже тогда осознала, что лаконично оформленные серые книжки – одна из главных ценностей нашей домашней библиотеки.
***
Илья Эренбург, может быть, в большей степени, чем любой из его современников, вместил в себя свою эпоху во всей ее сложности, многогранности и противоречивости. Он родился в 1891 году, когда начинала ломаться русская жизнь и рождался русский модернизм. Отрочество совпало с тревожным началом ХХ века, с разочарованиями и ожиданиями, с ростом революционных настроений.
В гимназии, где учился Эренбург, действовала подпольная большевистская организация, и он был одним из самых деятельных ее участников. Кстати, первый его революционный наставник – Бухарин, с которым у Эренбурга сохранились добрые отношения вплоть до гибели Николая Ивановича в 1938-м и о котором он много и благодарно пишет в своей книге, хотя тогда, в 60-е, Бухарин всё еще оставался «врагом народа» – его реабилитируют только в 1988-м.
Семнадцати лет он оказался в эмиграции, ходил на лекции и собрания, встречался с Лениным и другими большевистскими лидерами, строил планы нелегального возвращения в Россию, чтобы делать революцию. Именно в революции ему виделся единственный способ самореализации и обретения свободы не только для всего человечества, но прежде всего для себя самого. Искусство же таило угрозу этой свободе: «Я боялся всего, что может раздавить человека: меня тянуло к искусству, и я его ненавидел».
Тем не менее, искусство победило. Подавило ли оно его или, напротив, помогло обрести свободу? Наверное, и то, и другое случалось в его долгой жизни. Потому что, даже отойдя от партийной работы, фактически прервав все свои отношения с политической эмиграцией и даже разочаровавшись в ней, он никогда не прятался от реальной жизни.
***
Десять лет эмиграции, скудных, голодных, стали для недоучившегося гимназиста лучшей школой – и жизненной, и художественной. Он изъездил (когда были деньги) и исходил пешком (когда денег не было) чуть не всю Европу. Рядом с ним в бедных комнатках, за столиками в парижских кафе жили, писали стихи и картины Гийом Аполлинер, Макс Жакоб, Пабло Пикассо, Амедео Модильяни, Фернан Леже, Диего Ривера… Список тех, с кем он был знаком, дружил, общался в течение этих десяти лет, можно продолжать и продолжать. Спустя годы, уже в статусе советского писателя, он по-прежнему оставался своим и для Пикассо, и для Риверы, и для многих других. Этим охотно пользовалась власть, и, может быть, это сыграло свою роль в том, что он, вопреки всякой логике, пережил и 20-е, и 30-е, и 40-е и умер все-таки своей смертью в 1967-м.
Там же, в Париже, истоки разнообразия его занятий, его интересов, его, может быть, порой поверхностных (он сам это признавал), но весьма обширных познаний об искусстве, о философии, о людях. Прежде всего – о людях. Недаром именно это слово стоит первым в названии его главной книги.
Для заработка начал заниматься переводами и журналистикой. Писал, главным образом, для московских газет, где его печатали и откуда присылали небольшие гонорары, несмотря на статус политического эмигранта, которого, вернись он на родину, ждала бы тюрьма. Трудно представить что-либо подобное в советское время, да и в постсоветское тоже.
Серьезную журналистскую школу прошел Эренбург в годы Первой мировой войны. Вместе с корреспондентами французских и иностранных изданий он выезжал на фронт и описывал свои впечатления о войне, о жизни и быте воюющей Франции в статьях и заметках для русских газет.
***
«Стихи я начал писать неожиданно для себя». Спустя более полувека старый, опытный человек безжалостно оценивает подражательные и беспомощные первые свои стихотворные опыты. Но 18-летний мальчик в стихах искал спасения от одиночества и сомнений, от раздирающих душу противоречий и тоски по дому.
Первая попытка напечатать стихи провалилась: редактор журнала «Аполлон» известный критик Сергей Маковский посоветовал автору выбрать другую профессию. И он было смирился с этим суровым приговором. Однако «вдруг почувствовал, что стихи поселились во мне, их не выгонишь, и я продолжал писать».
В 1916 году он издал свою первую книжку – «Стихи о канунах», на которую откликнулся Валерий Брюсов. И не только упомянул в обзоре, а написал личное письмо, признав в молодом поэте пусть младшего, но собрата. После «Канунов» были и другие книги, о которых критика отзывалась в основном благосклонно.
Обратившись к прозе, Эренбург не расстается со стихами. Хотя, по его собственному признанию, был большой перерыв с 1924-го по 1937-й год. И лишь в Испании, во время войны, вдруг «неожиданно, как некогда, начал шевелить губами и сочинять стихи <…> потому, что нужно было сказать о настоящем». Потому что «стихами можно сказать то, чего не скажешь прозой».
Вот только одна цитата:
Будет день, и прорастет она –
Из костей, как всходят семена, –
От сетей, где севера треска,
До Сахары праздного песка,
Всколосятся руки и штыки,
Зашагают мертвые полки,
Зашагают ноги без сапог,
Зашагают сапоги без ног,
Зашагают горя города.
Выплывут утопшие суда,
И на вахту встанет без часов
Тень товарища и облаков…
О войне написано много стихов – пронзительных, трагических, может быть, более совершенных, чем эти строчки, но в них поражает предчувствие, предвидение того, о чем тогда, в 1940 году, еще никто не думал: каждая война имеет свое начало, ни одна война не имеет конца.
***
«Эренбург – поэт пророческих видений, поэт гневного сарказма, циничный и стыдливый, грубый и нежный, жестокий и жалостливый, в своих религиозных исканиях всегда находящийся на грани разрыва с искусством вообще и только против воли остающийся в границах поэзии, которые всегда стремится переступить, почти презирая себя за то, что он еще поэт. Он наделен безжалостно четким ви́дением действительности, которая постоянно прорывается и разверзается под его взглядом, он реалист и мистик подобно испанским поэтам – монахам средневековья». Так Максимилиан Волошин писал в 1919 году об Эренбурге, недавно вернувшемся из эмиграции, мучительно переживавшем хаос революции и гражданской войны. Прозорливый критик и внимательный читатель Волошин увидел всю противоречивость натуры Эренбурга, отразившуюся в его поэзии. А через два года появился первый роман – «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников».
В 20-е годы он пишет одну книжку за другой, очень быстро и, как кажется, легко. Но если вчитаться, за легкостью стиля, отточенностью фразы, за иронией и экспериментами с формой – мучительные размышления, осознание необходимости сделать, наконец, выбор.
Он не забыл своей большевистской юности, но пришедших к власти большевиков долго принять не мог. Хотя в конце концов смирился, потому что другие показались еще хуже. Разрушенная, искалеченная мировой войной Европа переживала свой закат (первый том «Заката Европы» Освальда Шпенглера вышел в 1918 году), но и Россия виделась ему скорее «во мгле», как Герберту Уэллсу. «Хулио Хуренито» как раз об этом и о том, что случится дальше: Эренбург раньше, чем кто бы то ни было, предсказал появление германского фашизма и Холокост.
Странно, но книга понравилась Ленину. То ли сыграли свою роль сентиментальные воспоминания о восторженном мальчике, увлеченном революцией, то ли он, уже не совсем здоровый к тому времени, не всё понял, а может, наоборот, понял слишком много – кто сейчас это знает. Да и была ли эта история на самом деле или это один из многочисленных мифов?
Так или иначе, книга вышла и имела успех. Ее, правда, изрядно ругали – и за идеологическую невыдержанность, и за художественные промахи. Юрий Тынянов увидел в Эренбурге эпигона Андрея Белого. Более благожелателен был Виктор Шкловский. Кстати, именно Шкловский назвал его «Павел Савлович», имея в виду евангельского Савла, который, уверовав в Христа, стал его апостолом по имени Павел. Шкловский, как до него Волошин, тоже увидел внутренние противоречия, мучившие Эренбурга.
Вся его проза 20-х годов – о необходимости и трагической невозможности выбора, о близкой смерти. Замыкает этот ряд «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (1927), история о бедном гомельском портном, который по нелепой случайности попадает из страны в страну, из тюрьмы в тюрьму. Несчастный простак, он вынужден становиться плутом, чтобы хоть как-то выжить. И только мудрые притчи, которых он знает великое множество, как-то скрашивают его горестную жизнь, хотя и не спасают от несчастий. И нет ему места нигде, даже в земле обетованной, где он, наконец, умирает. «Спи спокойно, бедный Ройтшванец! Больше ты не будешь мечтать ни о великой справедливости, ни о маленьком ломтике колбасы», – завершает автор свое повествование.
Это единственный роман Эренбурга, который никогда вплоть до 1989 года не печатался в Советском Союзе. Забавную историю поведал в комментарии к роману Яков Фрезинский. В 1934 году на одном из неофициальных правительственных приемов на даче Максима Горького к Эренбургу по очереди подходили члены Политбюро и высказывали свое мнение о «Лазике». Ворошилов и Калинин хвалили, но упрекнули за антисемитизм. Каганович хвалил, но тоже упрекнул – за еврейский национализм. Поистине – книги имеют свою судьбу.
***
Эренбург – один из очень немногих, для кого в железном занавесе были оставлены персональные маленькие щелочки. Его назначили образцово-показательным советским писателем-интеллигентом-евреем (три в одном), который должен был представлять за рубежом советскую культуру, демонстрировать добрую волю, гуманизм и интернационализм советской власти.
Не сразу, но он смирился с такой ролью, принял правила игры. Бенедикт Сарнов объясняет этот компромисс так. К концу 20-х годов в Италии, а затем и в Германии активно развивается и обретает все большую силу фашизм. Хорошо знавший Европу и европейских политиков Эренбург не верил (и, как оказалось, был прав), что в Европе найдутся силы, способные фашизму противостоять. Выбирая между Гитлером и Сталиным, он выбрал последнего. И потом до конца жизни выполнял принятые на себя обязательства лояльного гражданина и советского писателя.
К началу 30-х годов он, судя по всему, утратил всякие иллюзии и окончательно простился с образом интеллигента в романе «День второй» (1931), посвященном Кузнецкстрою – грандиозной стройке первой пятилетки. Центральный герой Володя Сафонов, интеллигентный, рефлексирующий юноша, от отчаяния, от осознания невозможности стать частью трудовой массы, полноправным строителем нового мира кончает жизнь самоубийством.
Примерно в то же время и, по сути, о том же Юрий Олеша написал свою «Зависть».
И Пастернак:
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней?
В общем, «сдача и гибель советского интеллигента» (название книги Аркадия Белинкова об Олеше) состоялись, на смену ему пришли совсем другие люди. Не обязательно худшие, просто другие. А Эренбург написал еще несколько вполне соцреалистических, умело сделанных, но совершенно неинтересных романов. Все они прочно забыты, кроме последнего – «Оттепель» (1956), давшего название короткой, но прекрасной эпохе.
Главным делом второй половины его жизни стала публицистика, поистине блестящая, активная общественная деятельность и стихи для себя.
***
Последние десять лет Эренбург посвятил своей главной книге, в которой воплотил и талант прозаика, и общественный темперамент, и внутренние противоречия, и стремление понять себя, свое время, своих современников. «Мы слишком часто бывали в размолвке с нашим прошлым, чтобы о нем хорошенько подумать», – так он написал в первой вступительной главе. И дальше: «Когда очевидцы молчат, рождаются легенды». Он взял на себя нелегкий труд очевидца, осознавая всю меру субъективности своих воспоминаний и своих суждений. Избежать субъективности нельзя, ее можно компенсировать только честностью. И он честен в этой книге, насколько это позволила ему внешняя и внутренняя цензура. Он вернул из небытия десятки имен, снял хрестоматийный глянец с классиков, оживил и приблизил к нам далекую историю, пытался, сколько мог, донести правду о репрессиях, о Холокосте, о советском антисемитизме. Но и о радости жизни, об искусстве, о дружбе и любви.
Как знать, может быть, именно в этом и есть весь смысл и главный сюжет его непростой, действительно бурной и полной опасностей жизни: быть очевидцем, способным размышлять над прошлым, чтобы понять настоящее и не страшиться будущего.

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)