Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Культурный код

«Я не повел бы вас за собой в землю обетованную, даже если бы мог, потому что, если я сумею довести вас туда, кто-нибудь другой сумеет вас оттуда вывести». Это из романа «42-я параллель» Джона Дос Пассоса.
Вот, собственно, за это я и не люблю большевиков. Не большевиков-ленинцев, а большевиков вообще – тех, кто оказался во власти и немедленно уверовал в собственную непогрешимость, в то, что это возвышение/восхождение – результат их исключительного интеллекта. В памяти, правда, остаются те, кто позволял себе сомневаться и советоваться. В доброй памяти. Но большевики, как правило, успевают столько всего натворить – переделать, раскурочить…
Главная беда в том, что Они начинают ускоренными темпами менять базовые жизненные принципы, этическую систему, традиционный уклад. А как же иначе: Они же самые лучшие, Они победители и уверены в том, что все остальные – «лузеры» – мечтают походить на них. И понеслось! Реформируем систему образования – ведь Они вполне себе обходятся без ее излишеств. Снижаем до неприличного стипендии – ведь Они вместо не обязательных занятий грузили в свое время мешки на железнодорожных станциях (и выжили!). Делаем необязательным художественное воспитание в общеобразовательных школах – Они же вполне без этого обходятся!


[Spoiler (click to open)]
Еще печальнее, когда под руку Им попадается что-то, что дорого тебе с детства. Например, городской ландшафт, в котором ты вырос. Тут уж большевики беспощадны и в ход идет сарказм – издевательская гипербола в отношении замшелых двориков старого города, злая ирония – «да какой это памятник истории, что вы носитесь с этой развалюхой? Вот в столице, вот в Петербурге, вот… вот…»
И уже «Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след», а ты живешь внутри ультрасовременных дворов-колодцев, окантованных высотками из стекла и бетона, ходишь на выставки сломанных в дремучем лесу веток, слушаешь сонаты для двух водосточных труб, пилы-болгарки и скрипучей входной двери. А главное – тратишь прорву усилий на то, чтобы не оказаться в потоке вечно куда-то мчащихся земляков, потому что «нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее».
Зачем страна всё время куда-то бежит? Или это не страна, а только ее срез, который я вижу? Но ведь из всех производств развиваются только нанофабрики и прокатные станы в цифре, однако не цифрой же единой…
***
Вот это и есть смена культурного кода р-р-революционным путем. Конечно, не след щи лаптем хлебать, за водой с коромыслом всякий раз к колодцу ходить и каждую выгребную яму XVI века ограждать охранными грамотами, свидетельствующими о ее уникальности, но зачем же верить рецептам всех докторов кряду, ведь может оказаться, что свои дипломы они купили в каком-нибудь переходе метро или вместо лекций грузили где-нибудь апельсины бочками, а репутация – всего лишь результат пиара, самого божественного из всех искусств и наук.
Не бойтесь сумы, не бойтесь тюрьмы,
Не бойтесь пекла и ада,
А бойтесь единственно только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо
Об этом мы с Сергеем Лейбградом, поэтом, культурологом, публицистом, говорили на дискуссии «Культурный код региона: формирование и особенности», проходившей в Струковском саду в рамках фестиваля «Время читать» (подробно о нем – на 20-й странице).
Вот, кстати, один их самых удачных примеров культурной практики последнего времени. Из всех причин успешности книжного форума главная – в том, что его делали профессионалы, а вмешательство функционеров касалось исключительно их компетенции – ресурсной поддержки.
И не о страхах мы с Сергеем говорили, а о том, что, минимизируя учебные нагрузки и сокращая время обучения – и количество обучающихся, – мы как манкуртовым обручем рихтуем целое поколение, а исключая из его обязательного круга высокое искусство, мы еще и расшатываем и без того хрупкую этическую систему.
Это ведь генералам нельзя доверять принятие решения о начале войны, а решения в сфере образования и художественной культуры имеют право принимать только профессионалы.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Устный гоблинский

Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное

С понедельника по субботу я работала с утра до вечера. В воскресенье педагогическая инерция еще не выдыхалась, и почему-то она уходила в курсы лекций по операм Моцарта и сонатам Скарлатти. Сейчас уже не вспомнить причину столь странного выбора. Видимо, обнаружила белые пятна в музлитературном образовании ребятишек и со всем пылом молодости кинулась эти пробелы ликвидировать.
Сейчас-то думаю – всё равно, кто и что преподает. Важно что-то совсем другое. Алексей Васильевич Фере добавочно давал мне уроки у себя дома и преподнес курсы по «Парсифалю» Вагнера и по вокальному циклу Хиндемита «Житие Марии». В лекциях по истории изобразительных искусств в Гнесинке рассказывали о художественном времени у Пушкина. Евдокимова ни про диплом мой, ни про диссертацию слова мне не сказала. Я просто жила рядом, под крылышком, под тенью и под сенью. Слушала ее рассуждения о мессах Палестрины, любовных победах и мистических историях ее жизни. Иногда она меня кормила. А иногда я ей приносила мандарины и бананы. Мир ее праху!


[Spoiler (click to open)]
Да, так о неприятностях. Моцарт и Скарлатти по воскресеньям. Наша воскресная школа была рассекречена. Кто-то проговорился кураторше группы. Она устроила скандал им и мне. Их дело – по клавишам пальцами дубасить, они пианисты, и спросится при поступлении в консерваторию первым делом специальность. А до коллоквиума еще надо продержаться, не вылететь с первого же экзамена.
В чем-то она была права. Вот так и запустили конвейер по выпуску пустоголовых исполнителей.
Эльфы так и порхали вокруг меня в Самарском музучилище. Ангельскими голосами пели, себе на челестах и цитрах аккомпанировали. А анонсированные в заглавии гоблины? А как же, бывали и гоблины. Я складывала их экзаменационные ответы в сусеки.
Экзамен по гармонии. Надо отдать должное гоблину: у него прекрасный слух, может сыграть все что угодно. Но есть и устная часть ответа. Что бы его спросить полегче?
«Волдемор-р-р-р, – говорю ему на гоблинском, – что такое доминантсептаккор-р-р-д?» Гоблин озадачен. Облегчаю ему задачу: «На какой ступени строится септаккор-р-р-д второй ступени?»
Гоблин делает неуловимо гоблинский жест. Молчит. «На второй. Ну-ка постройте! В до мажоре!»
Броня крепка, и танки наши быстры. Где в его броне ахиллесова пята?
«Вот гамма до мажор. Где в ней первая ступень?»
Юноша пожимает плечами. «Вот первая ступень: до. Где вторая?» – «?» – «Ну вот первая ступенечка лестницы. Вторая по соседству». Молодой гоблин тычет в си. Тоже, конечно, по соседству. Ничего, я полна терпения. «На лестнице первая ступень вот. А вторая где? Выше или ниже?»
Тут еще вопрос: пользуются ли гоблины лестницами?
Есть ответы и покороче. Молодая гоблинчиха лицом кругла, красна. Никогда ее не видела. Ну, мало ли… Она ведь заочница и мои четыре лекции в сессию пропустила. Что бы ее попроще спросить? «Сочинял ли Шопен вальсы?» Сама незаметно головой киваю. Девушка молчит. Может, по-гоблински «шопен» – то, что покупается на шопингах?
Ну хорошо. «Кто такой Моцарт?» Размышляет. В мозгах что-то брезжит. «Композитор?» Угадала…
Задаю вопрос уже из чистого любопытства. «Ну а вы кто такая?» Девушка оживляется: «Я повар! Очень хороший! Высокой квалификации! Вернулась из кулинарного техникума в родную деревню, а там во мне так нуждались! Но вакансия у них была только завклубом. Взяли и послали за высшим образованием!» Их жизнь… Обычаи и нравы гоблинов. Угадайте, в кастрюлю меня гоблины сунули, на сковородочке поджарили или сырьем съели.
***
В общей сложности я преподавала лет 50. Устного гоблинского наслушалась! (А письменного у них и нет.)
Поначалу всё шло гладко. На первый год работы в музучилище нагрузили меня как безотказного начинающего осла тринадцатью предметами. Коллеги с наслаждением скинули с себя, что заставляло чесать в затылке.
Я ввязалась в педпроцесс ретиво, не взбрыкивая. По неопытности взялась за гуж, не соизмеряя свои силы, не учитывая возможности-максимум и возможности-минимум ученика, игнорируя некоторую разницу в гнесинских методиках и реальной жизни. Наверное, я их любила, этих педагогически неприсмотренных и неухоженных детишек. Может, даже уважала. Пришла, осмотрелась – крупные какие экземпляры! Красивые! На голову выше меня! Им меня хоть видно-слышно? Объекты советского профессионального и идеологического насилия вздохнули и стали расправлять смятые лепестки.
Система многоэтажна. На нижнем этаже, подо мной, учащиеся пасутся. Теперь их стали называть «студенты» – и прекрасно! Звучит солидно и поднимает статус!
Я на втором этаже? Этому не бывать! Малодушно ныряю в студенческое море. Насилие, контроль, избиения палкой, наказания – увы. Не умею. В педагогических статьях рекомендуют: обязательно наказывать студентов! А накопилось в душе что негативное – немедленно скандал закатывайте! То же самое советуют и психологи, консультируя пап-мам. Берет такой устрашающего вида Папмам большой тамтам. Берет палку-колотушку. Надо спросить у дочери – я ее хоть раз наказывала?
Коллеги (кроме любимого и великого Ахматова) брезгливо кривились. Третий этаж – старшие товарищи и наставники – присматривали за мной, злорадно потирали ручки, ожидая провала, позора, падения престижа – что там еще на букву «п» есть? Перераспределение!
***
На экзамены по русской музлитературе пришла, в роли надзирательницы и Карающей Руки, завуч наша. Назовем ее ГП. Она обладала рядом больших достоинств: прекрасно импровизировала, сочиняла очень неплохую музыку. Только преподавать не умела. Текст, мысли всякие, сам процесс говорения – это было не ее стихией. Проецируя свои худшие качества на меня (свои лучшие оставляла себе), ГП вошла в класс. Сейчас устроит погром!
Сдавали вокалисты. Гнесинские методики предупреждали: вокалисты – инвалиды умственного труда. Обсевки музыкального сообщества. С ними попримитивнее надо! «Обсевки» мои букетами класс завалили – пионы, сирень. Обилие цветов усиливало подозрительность ГП. Подхалимаж какой!
Жара в Самаре в это время стояла обычная майская, сиренево-пионная, но ребятишки пришли в парадных концертных костюмах. Модные пиджаки – кажется, даже галстук-бабочку надели: они будущие солисты, им надо себя к сцене готовить. И вот выходит первый мальчик отвечать. Увы, забыла фамилию. Очень красивый – это у вокалистов профессиональное качество. Огромные серые глаза. Билет ему достался – «Четвертая симфония Танеева». ГП напряглась. «Сейчас его удрючу! Провал неминуем! Что Н. Э. в Танееве понимает, с ее-то Бахом да Бетховеном?!» Напрасно ждала: я понимала всё. В учебнике о Танееве мало, но ноты у нас были, я на учебник не опиралась, сама рассказывала.
Мальчик очень подробно и грамотно пустился пересказывать мою лекцию. (Вокалист – профессиональная хорошая память!) ГП в нетерпении рыла копытом землю. Ну, сколько можно теории! Музыку-то, небось, не знает?! «Хватит говорить. Темки поиграйте». – «А я вокалист! Я фортепиано не владею!» ГП когти выпустила и воспарила. Студент продолжил: «Я вам лучше спою». Спел все темы симфонии. Разочарованная ГП покинула класс. Певец тоже покинул, с пятеркой в зачетке.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)
и 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Эрна Сэт: «Без музыки и театра не представляю своей жизни…»

Анна ЛАЗАНЧИНА *

В конце июля отметила свой юбилей Эрна Карловна СЭТ – кандидат педагогических наук, почетный работник высшего профессионального образования, театральный критик, член Союза театральных деятелей России, ученый, преподаватель и просветитель, внесший значительный вклад в развитие музыкально-хоровой культуры Самары. Ее многочисленные статьи, рецензии и монографии, связанные с Самарским театром оперы и балета, положили начало изучению его истории. Недаром А. И. Каган метко расшифровала фамилию Сэт: «Самарская энциклопедия театра».


[Spoiler (click to open)]
В судьбе Эрны Карловны многое связано со словом «первый». Она стала первой выпускницей Куйбышевского государственного педагогического института – преподавателем молодого музыкально-педагогического факультета, первым кандидатом наук на своем факультете, организатором любительского хора английской песни на факультете иностранных языков.
Круг ее интересов, определенный многогранным талантом, чрезвычайно разнообразен. Природная музыкальность поначалу проявилась в занятиях хореографией. Во Дворец пионеров маленькую девочку привел случай: гуляющих на улице подружек привлекла музыка, доносившаяся из окон; они зашли и записались в танцевальную студию.
На одном из концертов ее заметил Александр Павлович Нерославский и пригласил в студию балета при театре оперы и балета. Так она попала в театр, который полюбила сразу и навсегда. Серьезные занятия не отпугнули ее, а развили ценные качества: старательность, самодисциплину, ответственность. А уж целеустремленности ей было не занимать. Параллельно с классической хореографией она дополнительно обучалась игре на фортепиано.
Высокую девочку стали занимать и в балетных, и в оперных спектаклях. Она танцевала в марше из «Щелкунчика», позже – в сегидилье из «Дон Кихота», исполняла роли в мимансе. Цепкая детская память прочно запечатлела любимые образы, сцены и целые спектакли тех лет. Потому рассказы Эрны Карловны и ее статьи о солистах и артистах куйбышевского театра не только достоверны и информативны, но и наполнены личными впечатлениями.

Склонность к языкам привела ее после школы в педагогический институт. Новые знания и здесь давались ей легко, она уверенно шла на красный диплом. И вдруг – поворот судьбы. Она попала на занятия студенческого хора, которым руководил Николай Кузьмич Куранов. В один из вечеров хормейстер заметил девушку, скромно сидевшую в зале, и пригласил ее дополнить группу альтов. Петь в хоре ей очень понравилось: музыка не просто обволакивала или увлекала в горние дали, мелодия рождалась в ней и лилась, усиленная звучанием множества голосов.
Несколько месяцев занятий – и вот дирижер уже доверят ей разучить партии с новичками. Еще несколько месяцев – и он зовет ее поступать в музыкальное училище на дирижерско-хоровое отделение, к себе в класс. Теперь жизнь студентки несется в темпе Allegro: утром занятия в училище, затем в педагогическом институте, вечером – спектакль в театре или концерт в филармонии, которые невозможно пропустить. Сейчас это кажется невероятным, но она все успевала. Оба учебных заведения были окончены с красными дипломами. Дальнейший профессиональный путь определился ясно: ее ждала консерватория.

Училась Эрна Карловна много и с большим желанием. Годы в Горьковской консерватории и аспирантуре при Московской консерватории, наполненные яркими событиями, пролетели быстро. Они подарили радость общения с такими мастерами, как М. А. Саморукова, Е. Н. Горкунов, О. А. Апраксина, и многими другими.
А затем началась преподавательская деятельность. Трудно назвать число учеников класса Эрны Карловны Сэт – их, вероятно, гораздо более ста. Конечно, не все стали музыкантами, но думается, что каждый вспоминает ее уроки с благодарностью. Яркая, статная, эффектная, она привлекала студентов мощным педагогическим темпераментом, внутренней энергетикой, как бы сейчас сказали, харизмой. Своей фанатичной влюбленностью в музыку и театр она не просто щедро делилась, а буквально заряжала окружающих.
Освоение дирижерского ремесла в ее классе базировалось на методе погружения. Детально изучалась не только сама партитура, но и ее контекст: история создания произведения, его поэтический источник, творческий облик и стиль композитора, разнообразные исполнительские прочтения. Развитие профессиональных навыков на ее занятиях являлось лишь частью более важного процесса вовлечения молодого человека в активное самообразование, эти уроки способствовали воспитанию личности. Не случайно она сама очень тепло отзывается о своих студентах: «У меня были очень хорошие ученики, все по-разному. Одни в одном превосходили, другие – в ином. Со многими сложились прекрасные отношения, по-человечески близкие. Ирина Лаврентьева, Светлана Зоголь, Надежда Ануфрикова – всех не перечислить».
Она организовала студенческие хоры на факультете иностранных языков педагогического института и в медицинском институте, под ее руководством эти коллективы принимали участие в фестивалях и конкурсах, выступали в концертах и на городских мероприятиях.
Работа в вузе побудила заняться научной деятельностью. Способность к аналитическому мышлению и склонность к четкой систематизации информации нашли отражение в диссертации на тему «Формирование творческой активности студентов в классе хорового дирижирования». Эта работа Э. К. Сэт дала путевку в жизнь научным инициативам многих преподавателей и выпускников музыкально-педагогического факультета.
Все коллеги Эрны Карловны, с которыми мне удалось пообщаться в процессе подготовки этой статьи, отмечали высочайший уровень ее профессионализма и потрясающую энциклопедичность знаний, заинтересованность и дружелюбие по отношению ко всему новому, связанному с музыкальным творчеством и развитием хорового исполнительства в нашем городе. Вот только некоторые из огромного количества отзывов.
«В течение моей творческой жизни Эрна Карловна остается для меня одним из самых авторитетных критиков, чье мнение всегда профессионально, обоснованно и честно» (Наталья Герасимова).
«Эрна Карловна – открытый для общения человек, самоотверженный преподаватель и просветитель, принципиальный в профессиональном отношении» (Ирина Горбунцова).
«Прекрасный знаток хоровой литературы, добрый и мудрый наставник, для нашего хора «Апрель» она дорогой друг, пристрастный слушатель и счастливый талисман» (Марина Платонова).
Главной сферой творчества Эрны Карловны, вобравшей в себя все виды ее деятельности – просветительскую, научную, журналистскую и педагогическую, – является музыкальное краеведение. В журналах и газетах ею опубликовано огромное количество статей, посвященных истории Самарского академического театра оперы и балета, рецензий на его спектакли; более 10 очерков – в монументальном двухтомном издании «История в портретах». Ее учебно-методическое пособие «Пушкиниана на оперной сцене: история и современность» получило гриф УМО министерства образования РФ, а книга «Синяя птица Александра Дольского» – единственное издание об этом замечательном певце. Она автор и ведущая передач на радио и телевидении, посвященных артистам нашего оперного театра. Отзывы, рецензии и исторические статьи Эрны Карловны о самарском театре проникнуты искренней и бескорыстной любовью, глубоким знанием оперного искусства. В них ярко выражена нравственная позиция автора, осуждающего режиссерский произвол и выступающего за главенство музыки в оперном театре.

Говорят, что голос отражает характер и состояние души человека. Недаром итальянцы раньше вписывали эту характеристику в паспорт. Голос у Эрны Карловны по-прежнему молодой, чуть подрагивающий, когда она говорит на волнующие, близкие и важные для нее темы: «Так получилось, что меня попросили – и я стала писать о театре. Это я люблю. Я бы еще много могла написать».
Скоро начнется новый сезон, и вы обязательно встретите Эрну Карловну в оперном театре или в зале филармонии. Увидите и прочитаете ее статьи в газетах, услышите на радио – и попадете в ауру ее магического воздействия, почувствуете ее неповторимую интонацию и ритм речи. Пожелаем же ей здоровья, сил и долгие лета!

* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент СГИК.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Прыжок в ширину

В российской культуре новый тренд – культурные индустрии. Новый тренд, а не новое явление. Помню, что спецкурс по творческим индустриям я начал читать в середине «нулевых» сразу после выхода в русском переводе труда социологического хулигана и шутника Ричарда Флориды «Креативный класс: люди, которые меняют будущее» и за год до знакомства с Чарльзом Лэндри и его публицистической книгой «Креативный город». За всё это большое спасибо Лене Зеленцовой и ее ежегодному форуму «Культура и бизнес».
Акцент на термине «креативный» взамен «творческого» с иронией объясняли ссылкой на советский анекдот: «Почему социализм развито́й? Чтобы не путать с ра́звитым капитализмом».
Никакой угрозы от всей этой креативности не ощущалось: замечательная схема, доступная к тому же пониманию поколения бухгалтеров, ставших у руля нашей многострадальной родины. Но главное – индустрии эти самые не претендовали на первенство в культурном процессе. Было высокое искусство и всё остальное – культура light. Тень беспрекословно знала свое место. К тому же театрально-концертная деятельность никак под эти индустрии не подходила, что признал даже отец стандартизированного маркетинга Филипп Котлер, написавший «Все билеты проданы».
И вот теперь тренд, то есть основная тенденция. И начали повсеместно возникать площадки для креатива, что было бы прекрасно, если бы не одно но: их нужно чем-то заполнить. Площадки строятся, а подготовкой творцов никто не озабочен. Федеральное министерство культуры наложило (извините за мой французский) запрет на открытие творческих вузов в провинции (консерваторий прежде прочего), обоснуя это тем, что они не могут отвечать высоким требованиям, каковым отвечают столичные вузы. И те, кто успел до запрета.
Это бред. Для того, чтобы Московский университет стал, простите, «топовым», прошло два с лишним века, а ведь Елизавете Петровне куда проще было отправить дюжину отроков по Болоньям и Парижам, чем начинать многотрудный путь развития. Но до этой простой мысли культуртрегерам и их начальникам, уничтожившим остатки воспитательных процессов в учебных заведениях всех типов и рангов, дела, конечно, нет.

И что же в итоге? Уверенно превратить креативные площадки в места для художественного мыловарения и искусства украшать обеденный стол. Либо другой вариант – отдаться на откуп столичным миссионерам, которым дела нет до развития культуры «на местах». Они озабочены продвижением своих личных проектов. Хороших, плохих – неважно, поскольку в самом механизме заложен принцип отрицательного отбора: никто не занимается взращиванием культуры зрителей/слушателей и т. п., они безальтернативно превращаются в потребителей, и тогда выставка ржавого металлолома на пляже конгениальна Эль Греко и Тициану.
Что делать? Признать очевидное: уроки живописи, пения и танца столь же обязательны в общеобразовательных учреждениях, как физика и математика (это я как математик по первому базовому образованию смело утверждаю). Что без МХК (мировая художественная культура, кто забыл) нельзя обойтись, даже если всё образование настроено на выпуск специалистов по «чесанию пяток» у элиты. Что уроки МХК – это в первую очередь знакомство с произведениями искусства, а не лекции с пересказыванием того, что кто-то видел и как-то слышал. И что никакая цифровизация не заменит живых чувств.
А что с креативными индустриями? Развивать! Они же – прямое продолжение «клубов по интересам и любительских объединений». Так это называлось в 70–80-е. Потом о них по недомыслию забыли, а теперь, естественно, выдают за революционный шаг в стратосферу.
Кстати, забавно, но киноиндустрией – «номером первым» в чреде креативных собратьев – никто (кроме руководства Якутии и Бурятии) всерьез в провинции и не занимается. Даже кинолетописью – кивают на телепрограммы, но, скорее всего, просто боятся: вдруг кто-то там, в вечности, увидит, что мы тут натворили. Ведь когда речь идет о вечном, и агностикам страшно, не говоря уж об атеистах.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Осмысление прошлого

Анна ЛУКЬЯНЧИКОВА *
Фото автора

Сразу две выставки открылись в тольяттинском Музее актуального реализма. Авторские фотоработы под девизом «Было, но прошло» Дмитрия СНИГИРЕВА дополнила экспозиция «Кое-что из жизни кукол» с участием Веры АНИСИМОВОЙ и Елены ИЩЕНКО. Работы объединили категория времени, ведущего обратный отсчет, и ностальгия по прошлому.

В разножанровой выставке много перекличек, связей и тонких ассоциативных цепочек. Организаторы уловили ценность воспоминаний через фотосерии и кукольный мир и явно добились цели. Интересно здесь всем: и зрелым, и убеленным сединой, и молодым. Для кого-то это реальность совсем недавняя либо припорошенная песочком забвения, а для кого-то – новейшая отечественная история в артефактах. Помимо двух «кукольных залов», имеется и реминисценция прошедшей в ноябре 2020 года выставки выдающегося художника-графика, мультипликатора Сергея Алимова и подаренных музею экспонатов из Центрального театра кукол имени Образцова. А основу экспозиции составляют работы Дмитрия Снигирева – фотохудожника, путешественника, общественного деятеля.
70 запечатленных кадров явились частью серий про те российские места, где Дмитрий бывал и чьи «изюминки» ему сильно отозвались: Абхазия, Пермь, Республика Тыва. Дмитрий родился в Казахстане в семье военного. С фотографией познакомился в пятилетнем возрасте благодаря своему дяде – профессиональному фотографу. С тремя высшими образованиями, два из которых связаны с юриспруденцией, работал как специалист по судебным процессам. В 2017 году оставил юридическую практику и занялся любимым делом: «Моим родителям было сложно объяснить, что меня влечет только фотография, поэтому после школы выбор был невелик – либо становиться военным, либо юристом. К счастью, потом получилось переиграть».

Дмитрий Снигирев на фоне работ

[Spoiler (click to open)]
Для подтверждения серьезности намерения он окончил колледж по специальности фотографа, фотолаборанта и ретушера в Санкт-Петербурге, занялся аналоговой фотографией, посещал множество лекций, мастер-классов и в июне 2021-го окончил фотошколу «ЦЕХ» российского мастера документальной фотографии Сергея Максимишина. С 2019 года Дмитрий Снигирев – член Творческого союза художников России, и прямо на открытии выставки Ольга Левченко, председатель Тольяттинского отделения ТСХР, вручила ему золотую медаль союза «За вклад в отечественную культуру».
Стиль Снигирева можно назвать фотоисторией в деталях. Сторителлинг на тольяттинской выставке имеет занятный фон. Например, это настоящие газетные кулечки из-под семечек рядом с пермскими снимками, где береза подпирает деревянный забор на фоне искрящихся бело-синих многоэтажек: «Гуляя по Перми, понял, что важно и дорого для меня отснять часть истории края. Она тяжелая, с трудовыми, а то и с кровавыми мозолями на руках. Чего стоит только рукотворный памятник крепостному праву: 5 000 крестьян кирками и лопатами рыли канал для нужд железоделательного завода Строганова недалеко от городка Очёр. Канал надежд не оправдал, все оказалось бессмысленным. Таких мест вокруг Перми немало».
Фото заброшенных санаториев в Абхазии выхватывают то покрытые мхом гипсовые скульптуры детей, то затаившийся в деревьях архетипичный памятник Ильичу с неизменно вздернутой правой рукой. Ностальгия по сталинскому «ампиру» чувствуется в полуразрушенных балюстрадах, лепнинах потолка, пилястрах, красных креслах и вздыбленных паркетных досках. Фотоэкспозицию дополняют документы в витринах – ветхие курортные карты, открытки из Гагр, остатки лент кинохроники.
Целью путешествия на тувинскую землю у Дмитрия было погружение в кочевую жизнь местного народа. Вообще его влечет мир Азии – сначала в маршрутах были бывшие республики СССР и родной Казахстан, затем появились Пакистан, Индия. Фото и фрагменты демонстрируемого на выставке фильма выхватывают быт пастухов: юрты, печки-буржуйки, национальные блюда, перемещение по пастбищам. «Тувинская тайга примирила меня с временем, научила ценить настоящее», – отмечает фотохудожник. Такое пристальное внимание к осколкам прошлого у молодого человека видеть удивительно, а его желание постичь дзен через свое осознание деталей поражает. «Торопитесь взглянуть, скоро все исчезнет!» – такое тревожное и вместе с тем утешительное послание дают работы Снигирева. Их стоит посмотреть воочию, чтобы убедиться: мир продолжает хранить стабильность, несмотря на нынешний турбулентный режим.
***
Мир кукол представили две серьезные дамы-мастерицы. Елена Ищенко – художник-график, преподаватель Поволжского православного института, кандидат культурологии, бывший руководитель кафедры дизайна в Тольяттинской академии управления. Первая выставка ее авторских кукол прошла некоторое время назад в Библиотеке Автограда: «Это был мир зайчиков и белочек с советских открыток. Захотелось заглянуть в него объемно, заселить сказочных животных в домики и румбоксы. К кукольным образам людей подступилась позже, ведь это – почти живое! Однажды в руки попалась антикварная фарфоровая кукла-итальянка и покорила меня. Так начала создаваться коллекция разнообразных персонажей».

Куклы Елены Ищенко

Елена убеждена, что куклы ценны не сами по себе – через них должна быть рассказана история, проявится какое-то бытовое их назначение. Есть куклы-игольницы и куклы-шкатулки, выполненные в смешанной технике – с использованием самоотвердевающего пластика, проволоки, текстиля. Вокруг кукольной коллекции в выставочном зале расположились авторские графические работы и иллюстрации.
Вера Анисимова пришла в кукловедение из профессии экономиста, а вот сам взгляд на мир кукол скорее философский: «Куклы всегда находились рядом с человеком. Это были талисманы, обереги, и только с течением времени они превратились в игрушки, а уже затем стали элементами декора».

Вера Анисимова. Карл Иванович, из петербургских ангелов

В ее работах сквозит ирония, имеющая лирическую подоплеку, что неслучайно: кукольный мастер пишет стихи. Ее любимый стиль – винтаж, навеянный старыми афишами, открытками. Лики ангелов и эльфов просвечивают через человеческие лица, а использование полимеров, папье-маше, текстиля, кожи и пряжи делает образы многомерными, объемными… В процессе работы мастер ищет на блошиных рынках кусочки уникального плюша, лоскуты батиста и старинного кружева. Иногда художница Вера Анисимова делает эскизы и зарисовки к своим кукольным историям, а итоговый результат с ними расходится. Это еще раз подтверждает мысль о непредсказуемости творчества, где, как в детстве, случается много чудес…

* Музыковед, преподаватель Тольяттинского музыкального колледжа имени Р. К. Щедрина.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

На улице Агранович

Татьяна ГРУЗИНЦЕВА
Фото Валерия АФРИМОВИЧА

В «Волгаре» появилась улица, названная в честь Софьи Залмановны АГРАНОВИЧ.

Самара стала вторым городом в России, в котором улица получила название в рамках проекта Сбербанка «Во имя женщин». В рамках проекта улицам присваиваются имена наших выдающихся соотечественниц.
На этот раз событие уникальное, и не только потому, что улица получает имя женщины, ученого, но и потому, что она получает имя ученого-филолога. Много ли таких улиц в России?
Софья Агранович – литературовед, фольклорист, профессор кафедры русской и зарубежной литературы Самарского государственного университета, кандидат филологических наук, автор 12 книг и множества статей. Она – одна из тех, кто сделал наш филологический факультет таким, каким его знают по всей стране и за рубежом.
Улицы Агранович как таковой еще нет. Улицу, названную в честь Софьи Залмановны, еще только предстоит отстроить. Все очень надеются, что дети, которые вырастут в этих домах, захотят узнать историю своего района, своего города, захотят прочитать биографию Агранович. А пока дорога, ведущая в сторону леса, и поле вокруг. Просторно, легко. Наверное, ей понравилось бы.

[Spoiler (click to open)]
Есть такая поговорка: «Жизнь прожить – не поле перейти», хотя Софья Залмановна объясняла, что прежде поговорка звучала иначе: «Жизнь прожить, что поле перейти». Поле, находящееся за границами обжитого мира, в представлении древних таило опасность. Попробуй, перейди это поле, кто там притаился? Что за мифологические существа? И что за ним, за полем, уж не царство ли мертвых?
«Софья Залмановна перешла это поле. Она уже за пределами этой жизни», – сказала на открытии профессор Ирина Саморукова.

К счастью, официальное открытие прошло не совсем официально (в хорошем смысле). Было мало, практически не было дежурных речей. Только теплые слова людей, которые знали, ценили, любили Софью Залмановну. От университета новую улицу открывали проректор университета Михаил Леонов, декан факультета филологии и журналистики Анна Безрукова.

На открытии, которое состоялось в день рождения Софьи Залмановны – 24 июня 2021 года, была ее большая семья студенты, коллеги. Очень многие ходили к ней домой, многим она помогала. Многие из тех, кто был близко знаком с Софьей Залмановной, не пришли: потому, что еще не улеглось. Хотя с ее кончины прошло 16 лет.
«Нелегко говорить о человеке, который во многом меня сделал. У каждого из нас есть учителя, которых мы помним всегда. С которыми мы соотносим свои действия, сколько бы нам ни было лет. Факультет подарил мне несколько таких человек, и, пожалуй, самый главный учитель – это Софья Залмановна, – произнесла Елена Сергеева, доцент кафедры русской и зарубежной литературы и связей с общественностью. – Когда на первом курсе ставили ее лекции, это было своего рода посвящение в филологи. Ребята, пришедшие в вуз после школы, где требовалось только запомнить, выучить и повторить, оказывались вдруг в присутствии человека, который перед ними творил науку».
Вуз – структура достаточно иерархичная, но Софья Залмановна эти иерархии обычно сбивала, над ними смеялась, но при этом испытывала пиетет перед разумом, свободной мыслью, умением посмотреть на проблему с другой стороны.
Она изучала мифы, объясняла их. Она при жизни стала личностью почти мифологической, которую многие не знали лично, но много слышали о ней. Слышали, что за порогом повседневной жизни она видит какие-то удивительные вещи, считывает сакральные смыслы.
Возможно… Хотя нет – наверняка в будущем, из-за частого произнесения «на углу Агранович и Осетинской», «между Агранович и Солженицына», затеряются инициалы С. З. А может, и вовсе свяжут название улицы с названием поселка Гранного, ведь он недалеко. Это значит, что появится еще один миф. Софья Залмановна наверняка посмеялась бы.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Ирина Цветкова: «Мы вне политики»

Беседовал Виктор ДОЛОНЬКО

29 июня состоится отчетно-выборная конференция Самарского отделения Союза журналистов Российской Федерации. В преддверии этого события мы встретились с председателем Самарского отделения и секретарем СЖ России, шеф-редактором «Свежей газеты. Культуры» Ириной ЦВЕТКОВОЙ.

[Spoiler (click to open)]

Что изменилось за эти пять лет, в числе которых – полтора года пандемии и особенная работа Союза в этот период?
Пять лет для такой организации, как наша, – срок довольно приличный… За это время в Союз вступило очень много молодых интересных журналистов. Для нас очень важно, что состав организации обновляется и наряду с ветеранами появляются новые авторы.
Если говорить о пандемии, некоторые мероприятия начали проводить в несколько ином формате. Несмотря на непростые условия, провели нашу акцию «Благородство». Решили, что она обязательно должна состояться, но если в предыдущие годы мы чествовали наших лауреатов в большом зале, приглашали людей из районов и городов области, то сейчас, поскольку нельзя было собрать большое количество людей, члены совета общественной акции «Благородство» выезжали в районы и на местах награждали наших лауреатов. Получилось довольно интересно, поскольку лауреатам было приятно, что на получении награды в зале присутствуют их земляки.
Как изменилась наша работа? Во время пандемии стало больше видеоконференций, обучающих семинаров в режиме онлайн. Журналисты губернии принимали участие в семинарах, которые проводили москвичи, петербуржцы… А когда начались послабления, они уже приняли участие в заключительных семинарах и тренингах непосредственно в Москве и Санкт-Петербурге.
Во время пандемии и сейчас мы продолжаем работу с ветеранами: участвовали в акции «Мы вместе», вручали продуктовые наборы... Естественно, со многими из них мы на связи: есть ветераны, у которых нет родных и близких. Они особенно нуждались в какой-то поддержке.

В советское время члены творческих союзов бурчали: союзы созданы партией, чтобы держать творческих работников на коротком поводке и жестко контролировать их деятельность. Прошло 20 с небольшим лет, и совершенно неожиданно стали появляться идеи о превращении Союза журналистов в некий информационный центр, то есть, по сути, установлении жесткого контроля за профессиональной деятельностью посредством формирования кем-то запрограммированного контента. Слава богу, поддержки это не находит. Пока. А что сейчас, в начале 20-х годов XXI века, для Союза самое главное?
Я сразу соглашусь с тобой. Помню, как 20 лет назад Владимир Семенович Мокрый мне сказал: «Мы не обком партии и не собираемся контролировать работу СМИ». И действительно, все годы, что я работаю в Cоюзе журналистов, мы старались выстраивать партнерские отношения с властью. Нам никто никогда не говорил, что мы должны делать, что мы должны сказать. И я считаю, что так и должно быть. Мы должны быть вне политики. Как только Союз журналистов начинает заниматься политикой, поддерживать ту или иную партию, то, как мне кажется, это уже не профессиональный творческий союз. Было такое выражение: «подручные партии». Я считаю, это важно для творческого союза. Любого союза. Но для Союза журналистов – особенно. Как только мы начнем агитировать за кого-то, внутри самого Союза тут же произойдет раскол, потому что у каждого журналиста свой взгляд, свои политические пристрастия. Мы вне политики.
А самое главное сейчас и всегда, как мне кажется, – повышение профессионального уровня журналистов. Мы часто в последние годы говорили о том, что к журналистам вообще изменилось отношение общества. Был момент, когда нас начали оскорбительно называть «журналюгами». Хотелось бы вернуть доброе имя представителям нашей профессии. Но для этого многое предстоит сделать. Мы – в начале этого пути. Всё, что касается профессии, является важным. Важно, чтобы журналисты понимали: когда они вместе, проще решить очень многие вопросы, связанные с профессиональной деятельностью.

Здесь вряд ли достаточно воздействовать только на профессиональное сообщество. То, каков журналист, зависит от того, каково общество. И когда Градский придумал слово «журналюги», это было сделано в отношении не всего журналистского сообщества, а только появлявшихся тогда в стране «желтых» изданий. Сейчас же страна в основном ориентирована на тексты меньше чем 4 096 знаков, и для нее что журналист, что блогер – одно и то же.
Я тебе больше скажу. Санкт-петербургская журналистская организация теперь принимает блогеров. Это всё равно что Оля Бузова на сцене МХАТ выступает.

Чего не хватает у блогера по сравнению с журналистом?
Ответственности. Блогеры никакой ответственности не несут. Они не думают о последствиях того, о чем пишут, о чем говорят… А какой к них язык…

Ну, все-таки: воздействие на общество, на изменение его интересов, на изменение его отношения к самой разной прессе – печатной, электронной, какой угодно – со стороны Союза как-то это происходит? Или будет происходить?
Наверное, неслучайно выходит «Свежая газета. Культура». Да простят меня читатели, наша газета уникальна, но хотелось, чтобы и в других изданиях появлялись глубокие материалы, материалы, способствующие формированию личности, повышению ее уровня знаний. Журналист не имеет права опускаться до уровня звездных сплетен, говоря «ну, это же читателю/зрителю/слушателю интересно», он должен стараться сделать так, чтобы было интересно что-то другое.

Но нам повезло с учредителем. А зачастую учредитель рассматривает издание как «пиарный» листок, а не как СМИ.
Соглашусь и не соглашусь. Можно сочетать и то, и другое. Это и есть показатель профессионального уровня. Когда ты не просто публикуешь фотографии первых лиц, хвалебные материалы… Конечно, должно быть и о первых лицах. Мы помним, как появилась первая отечественная газета, кто был ее редактором – Петр I. СМИ должно рассказывать о делах государственных. Но журналисты порой проявляют излишнюю услужливость, я бы сказала. Ведь даже во времена цензуры журналисты умудрялись доносить до своих читателей то, что на первый взгляд казалось донести невозможным.

Как и ты, соглашусь и не соглашусь. Наша газета в большей степени стратифицирует общество. Читатели нашей газеты – одна страта, те, кто ее не читает, – другая. И это страты, которые в ближайшем будущем не сольются в экстазе.
Надо пытаться. Мне рассказывали, что 7-летний мальчик берет нашу газету в библиотеке и читает.

Ну, у мальчика хорошая мама.
Вот пусть будет больше таких мам. Значит, мы и с ними должны работать, чтобы их дети тянулись к слову.

Меня все-таки печатные издания и вопросы, связанные с их развитием, интересуют в большей степени. В последнее время появилось множество малотиражек. Было время, когда они исчезли. И вдруг оказалось, что они необходимы: в вузах, больницах, на заводах, в научно-исследовательских институтах… Малотиражных газет в Самаре уже сотни. В связи с чем?
Дело в недостатке информации, мне кажется. Хотя, я тебе скажу, это присутствовало всегда. Был небольшой спад, но через небольшое профильное издание проще дойти до нужной аудитории.

Безусловно. Это касается и районных газет. Кто-то выписывает, или покупает, или читает в Сети какое-то областное или федеральное издание, но вторым изданием обязательно является своя газета.
В районах своя газета даже на первом месте.

Ну, а на втором месте – Интернет.
В районах? Не везде есть возможность пользоваться Интернетом.

АО «Печать» еще не добило печатную прессу окончательно?
Слава богу, нет.

Мы разговариваем до выборов нового руководства Самарского отделения Союза журналистов, до них осталось меньше недели. С чем вы идете на выборы? Ты и команда, которая у тебя уже есть?
Эти пять лет были очень насыщенными. Нам не стыдно. Нам есть что рассказать о сделанном.
Важный исторический момент для Союза журналистов – 100-летие организации, было очень много мероприятий, с этим связанных. Но что было – уже было, и нужно думать о том, что впереди, куда мы должны двигаться, в каком направлении. И сейчас мы уже работаем над тем, какими могут быть новые проекты. Одно из перспективных направлений – работа с молодежью: с юнкорами, со студентами, с журналистами, которые только пришли в профессию. И сейчас мы будем готовить большой красивый проект, связанный как раз с этим направлением. Хотелось бы, чтобы в этой работе сложилась некая система. Если мы работаем с юнкорами – чтобы это движение расширилось и объединило в одно направление юнкоров и Самары, и Тольятти, и районов.

Ты прекрасно знаешь мое отношение к журналистскому образованию. Я абсолютно уверен в том, что журналистское образование может быть только вторым. Сначала человеку необходимо получить знания в какой-то профессии, а потом он научается эти знания отражать на страницах, экранах, в эфирах. А юнкоры уже готовятся к журналистике как к профессии, как к первому образованию. Не логичнее ли сместить акцент на работу с молодыми людьми, которые уже получили первое образование и хотят стать журналистами после этого?
Даже слушатели Школы молодого журналиста, которая работает при нашем отделении Союза, не все потом пойдут учиться на журфак. Мне кажется, важнее общение юнкоров с журналистами и друг с другом. Общение, в котором формируется личность. До журфака доходят единицы.

Мы начали с того, что Союз журналистов – это и социальная работа, работа по социальной поддержке своих членов. Вы ведь самый большой творческий союз в России. Какие у вас направления социальной поддержки членов Союза?
Конечно, мы не коммерческая структура, которая может одаривать своих сотрудников, но мы стараемся и помогаем им. Работаем по разным направлениям. Это нормально, так и должно быть. Мы делаем не для того, чтобы на каждом углу потом рассказывать. Но среди них есть одна акция – «Журналист попал в беду». В ее рамках работающие журналисты помогают своим коллегам, попавшим в беду. В этой акции принимают участие и помогают своему коллеге журналисты, которые даже лично его не знают.

Ира, хочу пожелать тебе и твоим коллегам успехов на отчетно-выборной конференции. Чтобы ваша многогранная работа получила достойную оценку и ваши новые проекты были реализованы.

Записала Юлия АВЛЕЕВА

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)

Джульетта бежала в самарском июне

Зоя КОБОЗЕВА *

Столь легкая нога
Еще по этим плитам не ступала.
У. Шекспир. Ромео и Джульетта

Совершенно особенный город, особенного климата. Иногда наползает на этот город липкая и удушливая жара. Жара живет в разных уголках планеты. Влажная жара мучает какие-нибудь деревни и городки мира, истязает их, давит, но наша волжская, июньская, прелая, комариная, с литрами неразверзшихся тропических ливней, зажатых между небом и землей, древнекаменная, как все Жигулевские и Сокольи горы вместе взятые, – она стремится придавить нас, сирых.
Жара – это самарское Саргассово море. Полный штиль. Ни ветерка. Липнет мозг, как корабль, водорослями обмотанный. Липнет одежда. Едут автобусы, в которых липнут к поручням задыхающиеся в пекле пассажиры. Плавится асфальт. Мошки лезут в клеточки и поры человечьих тел.


[Spoiler (click to open)]
Крепко выпивают в самый жар жители города и едят раскаленные щи или уху. Аж до пота. И всё нипочем! «Дух, дух, выйди вон!» – как пели в своих бешеных плясках «хлысты». Дух, дух, самарский дух, выйди вон! И молится что-то жалкое внутри, под названием душа или сердце, – о пощаде, о прохладе, о ветре, о ветерке, о послаблении июньского режима. И не бросишься в Волгу: вода еще жесткая, ледяная, какая-то ангинная. Ведь нет ничего печальнее июньских ангин – распластаться и лежать, мучимый обнаженным горлом.
И где же счастье? Счастье – это молить о том, что вот соберутся тучи, построят свою божественную пирамидку, промокнет тучная каша, потемнеет, пригорит. И вот заполыхало, заурчало где-то за тем берегом, поползла чернота. Засверкали молнии. Все жадно ждут. Затаились. Напряглись. Вот-вот прорвет. Как бабахнет, как громыхнет, как разверзнется – и ливень всех освободит. И вот туча тужится, Волга темнеет и тоже тужится, кряхтит природа, тишина сгустилась, все примолкли, ждут. Вот-вот Илья-пророк на колеснице поскачет.
А глядишь – погромыхало, тучи разорвались, солнце беспощадное выперлось, духота всех снова сковала. Только сейчас еще обиднее. Ведь так ждали светопреставления. А оно не состоялось. Дух, дух, выйди вон! Самарские леса макушками машут, врут безбожно, что ветер. А внизу – колом встала жара, как плохой коньяк.
Именно в такие времена разрывает фейерверком самарскую культуру от мероприятий. Не тихих, а масштабных. Говорят, чем меньше город, тем масштабнее его замашки. Но это и правильно. Я вот тоже маленького роста, а перстни люблю гигантские, сумки люблю огромные, серьги – во весь рост. Иду, мелкая, а вокруг меня звон стоит. И юбки люблю в пол, пышные, чтоб в подолах путаться. Почему нет? Как же еще возвестить миру, что я иду?
И люблю громко. Вот один мудрый мужчина сказал мне однажды: «Люби меня тихо». У маленьких тихо не получается. Маленькое разговаривает громко.
***
Все высыпали на набережную. В июньской жаре – праздник. И как-то сразу вспоминается чудесный герой культуры нашего города Константин Павлович Головкин. Он тоже описывал один такой «национально-государственный» самарский праздник, «Похороны чехони» назывался.
Чехонь – это волжская рыба из породы селедок. Рынки в Самаре XIX столетия изобиловали самыми шикарными рыбинами по смехотворной цене, и к чехони народ относился с пренебрежением, а рыбаки обыкновенно выбрасывали ее, пойманную сетями, обратно в Волгу.
И вот первое воскресенье после Троицы жители Самары праздновали как день похорон чехони. Захватывали с собой самовары, а главное – много выпивки и ехали или на другой берег Волги, или на острова. Возвращались к вечеру навеселе и сильно помятые.
Откуда такой праздник появился в Самаре? Головкин рассказывает в своих «Краеведческих записках» о предании, что однажды после разлива Волги на берегу осталось огромное количество чехони. Рыба стала гнить. Администрация привлекла горожан к закапыванию этой чехони за расплату водкой. Люди были довольны. И со следующего года ввели праздник «Похороны чехони».
Вот его-то в жаркий июнь я, наверное, и видела на берегу. Правда, он теперь переменил название.
А пока народ веселился на берегу, в одном музее города проходила встреча. Вот вместо волжского праздника я случайно на нее и попала. В дар музею, пока весь народ был на берегу, ветераны одного удивительного, связанного с воинской славой училища принесли его архив. Они были со своей учительницей французского языка, которая преподавала в 1950-е годы им, будущим офицерам, гордости страны.
Я оказалась там случайно, в то мгновение, когда весь город был на берегу, изобретая очередной самарский праздник. А эти люди, отдавшие всю свою жизнь за безопасность Родины, принесли в дар свой архив, тихо и незаметно. И с ними была их учительница. И я вдруг начала реветь. Глупо, неправильно, так как-то по-девчачьи разревелась, потому что то, что я видела, – было очень Настоящее. А это такая редкость в нашей современной жизни – увидеть Настоящее…
Но и без «похорон чехони» городу нельзя. Это же простая радостная повседневность, городской веселый праздник…
***
К вечеру жар поселяется в дубовом лесу раскаленным кирпичом. Что-то там, в этом лесу, происходит странное. Вроде бы в тени листвы прохлада, но она давящая и вызывающая «куриную слепоту». А цветочки «куриной слепоты» – такие милые. Вот ведь, право, как красота и уродство в этой жизни соседствуют. Комары – полудохлые от пережитого пекла, но жадные. Трепещущими своими тельцами прилипают к плоти человеческой. И пьют. Ландыши перезрелые ковром уходят в чащу. Там бурелом и запахи пряных корешков и коры. Тяжко в лесу. А выйдешь на простор, в луга, – там ветерок тебя легонько обовьет. Но спасение – только в древних грунтовых водах и болотцах, подходящих местами к поверхности. От них водная прохлада расстилается. Неожиданно.
Вот шел ты, шел, как Иванушка из сказки: «Алёнушка, сестрица моя, пить хочется». А вдруг – тебя как окунают подземные ключи в прохладу. Солнце-шар, наконец, сваливается за другой берег (в других землях это называется «горизонт», а у нас – «на той стороне» или «другой берег»). Ночь не наступила. Просто выключили в самарском мире свет до белой ночи питерской. И вот тогда – садишься в траву. Там всё мерцает спокойным синим. Одуванчики, хищные малиновые мышиные горошки, репейники, мышки-полевки. Понятно, что не всем дано сесть в траву. Кто-то живет среди львов-маскаронов и итальянских фонтанов центра. А такие, как я, выброшенные случайными застройками города в дачный мир, сидят вечерами в траве и наблюдают ее тайные страсти.
И это всё город. Город набережной, город старых дворов, город хрущевок, город музеев, город промышленной Безымянки, город бывших дач. Это всё – наш город. И в нем, правда, очень много настоящего, что не на виду, не блестит, не звенит, а затаилось где-то в двухэтажных бараках или в краснокирпичных «сталинках» Победы.
***
Я люблю один городской музей, где живут картины. Когда я была еще крошечкой, а музей этот располагался в здании оперного театра, самым праздничным праздником было подниматься с папой за ручку по его лестницам и смотреть на огромную картину в золотой барочной раме. Такая несусветная роскошь для советского детства со львовскими автобусами, увозящими тебя в самую жару в степи деревень и козьего духа. А тут – новые туфли, лаковые. И картина в барочной раме.
Музей потом переехал. И вот у меня снова новые туфли, и музей открывает для меня один из своих залов – для лекции про Джульетту. Я три дня и три ночи искала вдохновение для этой лекции. Садилась в траву. Шла в лес, давящий на плечи своими дубовыми стволами. Зарывалась в книги. Смотрела картины. Слушала музыку. Искала образы.
И лекция получилась, состоящая из трех новелл. Первая новелла была посвящена великой балерине Галине Улановой, ее знаменитому «бегу Джульетты», который никто никогда не смог повторить. От чего бежала Джульетта–Уланова? Какой внутренний бег повторил и продрожал рукой с намотанным плащом ее гений?
Вторая новелла была посвящена бегству костюма от готики к «бродячему декольте» ренессансной Венеции. И вдруг, абсолютно неожиданно, в эту вторую новеллу вторглась книжка «Принцесса на горошине» с иллюстрациями Платона Швеца. Это было одно из сильнейших чувственных потрясений детства – видеть прекрасную принцессу в струящихся, обнажающих хрупкое тело темно-синих одеждах и в феерическом эннене на голове (колпак такой длинный со шлейфом, введенный в моду Изабеллой Баварской). В интервью П. Ю. Швец говорит, что при создании иллюстраций к «Принцессе на горошине» вдохновлялся полотнами любимых художников Возрождения.
Третья новелла из лекции была посвящена «Джульетте» XVII века, Марии Сибилле Мериан, и ее «Метаморфозам насекомых Суринама». В 52 года эта удивительная женщина отправилась в Суринам изучать там гусениц, бабочек, зарисовывала их и издала книги, до сих пор пользующиеся известностью в мире. То есть ее бег или бегство были такие же страстные, как и у других «Джульетт», но завершившиеся удачно.
Пока я читала в залах любимого музея лекцию, состоящую из трех новелл, в обрамлении уникальной выставки календаря Pirelli «В поисках Джульетты», в зале среди слушателей сидели известные художники города, известные фотографы города, литературоведы, музыковеды, искусствоведы, специалисты в негуманитарных знаниях, медики. А среди них, с последнего ряда, на меня смотрела женщина. Блондинка. Высокая. И я лекцию читала ей.
Мне потом, после лекции, даже сделали замечание знакомые: «Почему ты смотрела только на нее?» Вовсе не потому, что это была директор музея. Не потому, что я хотела именно ей как-то особым вниманием ответить на гостеприимство. Просто она так смотрела. Она так полноводно, так умно, так проникновенно смотрела из глубин зрительного зала, что я посвящала весь дискурс бабочек, которые гонят вон из своих коконов, именно ей. Ну скажите, ведь это красиво?! Когда в городе есть музей, в котором директор слушает лекцию из последнего ряда?.. Это про Настоящее.
***
А вы никогда не задумывались о красоте самарских оврагов? Ведь они, эти древние щели, разрезают лучиками весь город. И дают прохладу. Там кожица городской земли нежнее всего. И через нее пульсирует подземная ледяная вода. Обращали внимание, что если в жару идти по Ново-Садовой, то где-то от Гастелло неожиданно твои выжженные жаром ноги обдает стылой прохладой?
Божественные щели города. Они не совсем понятны для жителей «центра». Там тиной прёт и старыми колодцами от дворовых мест. Комары Самарки и волжских пристаней наполняют рыбьим духом этот «центр». Овраги начинаются по мере удаления города от Самарки.
Хотя Головкин описывает овраги, идущие к Самарке, и сетует, что их засыпали по мере роста города: «На Полицейской площади, на том месте, где сейчас государственный элеватор, был большой крутой и глубокий овраг, дна не видать, как рассказывают старожилы. Здесь на верху, на площади Вшивого базара, примыкая к этому оврагу, стояла ветхая избушка в два окна, в которой жил палач. Этот палач по приговору суда производил на Троицкой площади экзекуции над осужденными. Поэтому овраг и назывался Палачёвым».
Самый, пожалуй, живописный из оставшихся на сегодняшний день городских оврагов – Постников, или Подпольщиков. Проходишь мимо и понимаешь: там живет какой-то неизвестный тебе нерв города. Так и хочется свернуть с широкой Ново-Садовой в этот заброшенный мир. «Заброшенные миры»…
В город приезжают люди и в одном общем волнительном, юном, не знающем прошлого порыве «хоронят чехоню». Карнавалят и хоронят, хоронят и карнавалят. А из щелей-оврагов дышит на мир новоделов самарская «Джульетта». От нее и осталось только холодное дыхание в жару, воспоминание на стекле музея, наклоненная фигура высокой женщины в последнем ряду, шепот ирисов в витражах, бесстрастные кошки на завалинках мещанских домов и удивительная красавица с ниткой бус – учительница французского, с которой мне выпала честь познакомиться в тот момент, когда ее ученики, суворовцы из 1950-х, преподносили в дар музею свой архив.
Влюбленный дух, наверно, невесом,
Как нити паутины бабьим летом...

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)

Из новейшего бестиария

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

ЕГЭбля – животное из разряда хищных и ползучих. Родилось на свет в головах и коридорах чиновников от образования, благополучно слопало десятилетиями складывавшуюся в школах и вузах систему подготовки будущих абитуриентов к получению высшего образования, проникло в юные головы и обосновалось там, как у себя дома. Мором его морили, морозом вымораживали, петициями гнали. Но не выморозили и не выгнали, только едва-едва купировали хвост и подрезали уши.


[Spoiler (click to open)]
1

«В начале жизни школу помню я…» И, разумеется, школьные экзамены. Были ли экзамены переводные – не скажу, забылось, а вот выпускные – помнятся. На тот момент, когда оканчивал школу автор этих строк, выпускных экзаменов было четыре: два обязательных и два по выбору. Обязательные – сочинение и математика, а «по выбору» – в моем случае – литература и история.
Что касается сочинения, то писал я его почти до самого конца школы почти что вслепую. В школе почему-то предполагалось, что этому не учат. В конце концов, кто учит ребенка жевать или работать ложкой? Вот и с сочинением почти такая же история: жить захочешь – и научишься.
В памяти осталось одно сочинение «по картине», которое было задано нам на дом то ли в четвертом, то ли в пятом классе. До сих пор прекрасно помню картину, репродукция которой помещалась в конце школьного учебника по русскому языку. Картина называлась «Спасение знамени» и представляла собой изображение двух или трех подростков, тревожно смотревших в окно комнаты, за которым уже появились первые фашисты. Один из подростков, задрав рубаху, обматывал себя красным полотнищем под одобрительные вздохи товарища или товарищей.
Школьником я был впечатлительным, и спасение знамени ранило меня в самое пионерское сердце, а потому, придя домой, я уселся поудобнее и написал в школьной тетради в линейку целую повесть о том, как сейчас отважные подростки, крадучись огородами, будут пробираться к своим, по пути перегрызут километры колючей проволоки и съедят всю на свете сапожную кирзу, всех обхитрят и обманут, но донесут святыню до партизанского отряда. В общем, спасал я знамя так, как умел, а когда спас, начал ждать заслуженной награды.
И награда нашла героя: прочитавшая сочинение молоденькая учительница русского языка, как казалось, была в полном восторге, читала мою патриотическую поэму про себя и вслух, приводила в пример, а еще через два дня вернула мне мое сочинение с тройкой и красной размашистой записью: «Мне нужен не рассказ, а сочинение по картине!» Так я, признаться, тогда и не понял этого педагогического кульбита, но зато запомнил, что сочинение – это не рассказ, и нечего тут. Поэтика жанра била не в бровь, а в глаз. А вот зато за год до конца школы, на подготовительных курсах в университет, про сочинение всё рассказали: ясно, просто и четко, и поэтому на школьное выпускное сочинение я шел уже, хорошо представляя, что к чему. И никакие шпаргалки, борьбой с которыми, в частности, мотивировали необходимость введения единого государственного по русскому языку, были мне после подготовительных курсов не нужны.
К математике я не готовился: не знал, с чего начинать и чем заканчивать. Списал что мог и получил совершенно незаслуженную четверку: мои школьные учителя были умнее компьютеров и понимали, что у гуманитария Перепёлкина два правых полушария и ни одного левого.
А вот про экзамены «по выбору» можно сказать всего одной фразой: «именины сердца». Правда, в школьном варианте это были еще не именины – так, репетиция, а вот зато на вступительных экзаменах в университет абитуриентов ждали настоящие именины.
На вступительных экзаменах на филфак я получил четырнадцать баллов из пятнадцати: четверку за сочинение и две пятерки – по русскому/литературе и истории. Но запомнились абитуриенту 91-го, прежде всего, не экзаменационные вопросы, а совершенно невероятные прически и наряды тех, кто шел навстречу экзаменующимся в корпусах на Академика Павлова школьникам. Это были они, студенты!
Юноши в драных – но как драных?! Драных совершенно особым образом! – куртках и джинсах, с какими-то огромными значками на груди и таинственными буквами в них – «А», «БэГэ» и прочими. Девушки в головокружительно длинных юбках, с невероятными серьгами и запредельно волнующим смехом. Иногда проходили и преподаватели. Впрочем, нет, не проходили – перемещались, чуть-чуть не касаясь земли, чуть-чуть паря над ней. Неужели свершится чудо, и мы будем одними из них, будем посвящены и тоже отрастим волосы и научимся смеяться этим же смехом? Чур-чур, этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.
Помню, что на консультациях перед экзаменами я жадно читал надписи на столах в аудиториях: ироничные и отчаянные, цензурные и не очень, закавыченные высказывания древних и незакавыченные – недревних. Впрочем, консультации тоже запоминались, потому что сразу погружали в другое интеллектуальное пространство. И хоть экзамены были еще впереди, но ты уже, кажется, чувствовал: скоро Сезам впустит тебя – вот только поднажми плечом на эту тяжелую дверь, вот только сделай два-три шага…
Сдав вступительные экзамены в университет, в августе перед первым курсом я уже начал собираться «на картошку», но здесь выяснилось, что флаг у нас теперь трехцветный (привет тройке за «Спасение знамени»!), президент – свой, российский, а картошку мы больше не убираем, ибо хватит. Началась учеба в университете и – университетские экзамены, про которые разговор особый и не в этот раз.

2

Где-то с начала нулевых хорошо отлаженную и прекрасно работающую систему выпускных школьных экзаменов и вступительных экзаменов в вузы начала трясти мелкая лихорадка. Вначале – едва заметная, но с каждым годом всё более ощутимая. Пытаясь выжить в условиях демографической ямы, вузы отправляли экзаменаторов в школы, и школьники, не успев ничего как следует понять, становились первокурсниками еще до получения аттестатов о среднем образовании.
Борцы с коррупцией то тут, то там хватали за руки тех, кто хотел поживиться на экзаменационной ниве. Попадалась, впрочем, одна мелюзга – крупная рыба давно и ловко научилась обходить все сети в мире. А в чиновничьих кабинетах между тем уже зрела тонкая и замечательная, как все на свете кабинетные идеи, мысль о ее, ЕГЭбли, рождении. Дескать, вот появится на свет ЕГЭбля, и наступит тогда мир во всем мире: коррупционеры иссякнут, Филиппки из Малых Щей поступят в столичные университеты, а заодно государство наведет порядок во всём и объединит всех со всеми.
Последствия рождения ЕГЭбли не замедлили дать о себе знать, во всяком случае – если речь о ЕГЭбле литературной. Как только эта зверюга стала выползать из норы и у нее отросли зубы, вашего покорного слугу перестали приглашать читать лекции школьным учителям. Если до сих пор считалось, что эти лекции необходимы словесникам, чтобы быть в курсе того, о каких проблемах и на каком языке думают сейчас наука и высшая школа, то теперь все эти проблемы и языки оказались никчемушными. Какой там Толстой с Достоевским, полифония и диалектика души? Что такое глубина смысла и нерешенность каких-то там вопросов? Правильные вопросы нерешенными не бывают! И, пожалуйста, не умничайте – с умниками у нас не здесь и не так разговаривают.
Абитуриенты тоже изменились – и абитуриенты, и студенты, и даже выпускники (ЕГЭбля, как вскоре выяснилось, проникает глубоко в организм и не поддается лечению и выветриванию даже за все студенческие годы). Когда-то, еще в самом начале моей преподавательской деятельности, абитуриентка по имени Даша, учившаяся у меня в Школе юного филолога, сделала на одном из занятий вывод, который я потом долго цитировал в качестве педагогической удачи: «Вот, блин, как всё, оказывается, круто связано!»
Но абитуриентам, знакомым с ЕГЭблей, больше не нужно это «всё». Абитуриенты стали разборчивыми и берут на себя ровно столько, сколько нужно, чтобы прокормить ЕГЭблю при встрече с ней. А ведь литература, заметим мы в скобках, это «всё» и есть: все существующие в мире смыслы, которые переживаются и каждый раз заново выстраиваются в новый порядок теми, кто эту самую литературу создает. Позже, уже во время учебы на факультете, таким абитуриентам гораздо сложнее, чем прежним, войти в нормальное академическое состояние и усвоить смысл лекций и семинаров: призрак ЕГЭбли продолжает преследовать их даже тогда, когда следы от её когтей покрываются летним загаром и зарастают новым слоем кожи.
Нечувствительность к смыслам – заметное, но не единственное отрицательное качество нашего зверя из кабинетов. Может быть, в других областях знания это ощущается меньше, а вот в гуманитаристике – ощущается. ЕГЭбля молчалива – она, в принципе, не издает никаких звуков, лишена мимики и равнодушна к интонациям. Она, увы, не способна к диалогу, в силу чего мне иногда кажется, что те, кто её придумал, были неженаты или не замужем, не родили детей и с друзьями у них тоже как-то напряженно. А яблоко от яблони, как известно, недалеко падает.
ЕГЭбля не умеет разговаривать, не отвечает на вопросы, не хвалит и не ругает. На все вопросы у нее ответ один: «Ты с критериями знаком? Ну, вот то-то, если что – приходи на апелляцию!» С критериями-то я знаком, но, забыв почти всё, что я рассказывал когда-то на вступительных экзаменах в университет, хорошо помню, как со мной общались экзаменаторы, как были удивлены и обрадованы, когда, говоря об «Онегине», я сказал, что знаком с комментариями Лотмана и что-то оттуда процитировал, – вот это я запомнил и помню до сих пор. ЕГЭбля не только отучает молодых людей работать со смыслами, она отучает общаться, делает все голоса одинаковыми, а мимику – невыразительной.

3

«Если вы пожелаете увидеть прекраснейший в мире пейзаж, вам надо подняться на верхушку Башни Победы в Читоре. Там с кругового балкона открывается вид на все стороны света. К балкону ведет винтовая лестница, но взойти по ней дерзают лишь те, кто не верит легенде. А легенда гласит следующее. Испокон веков на винтовой лестнице Башни Победы живет некое существо, чувствительное ко всем оттенкам человеческой души и известное под именем А Бао A Ку. Обычно оно спит на нижней ступеньке, но при приближении человека в нем пробуждается таинственная жизнь, и тогда в недрах этого существа начинает теплиться внутренний свет. Одновременно его тело и почти прозрачная кожа приходят в движение…»
Это – Борхес, «Книга вымышленных существ». Открывается существом А Бао A Ку, завершается Цербером и Химерой. На «е» в этой книге один только Единорог.
Будете писать свою «Книгу», начните с сами теперь знаете кого. Не встречались с ней лично – порасспрашивайте детей и племянников, они расскажут вам много интересного. Но главное не забудьте: зверюга эта хищная и ненасытная.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)