Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Осмысление прошлого

Анна ЛУКЬЯНЧИКОВА *
Фото автора

Сразу две выставки открылись в тольяттинском Музее актуального реализма. Авторские фотоработы под девизом «Было, но прошло» Дмитрия СНИГИРЕВА дополнила экспозиция «Кое-что из жизни кукол» с участием Веры АНИСИМОВОЙ и Елены ИЩЕНКО. Работы объединили категория времени, ведущего обратный отсчет, и ностальгия по прошлому.

В разножанровой выставке много перекличек, связей и тонких ассоциативных цепочек. Организаторы уловили ценность воспоминаний через фотосерии и кукольный мир и явно добились цели. Интересно здесь всем: и зрелым, и убеленным сединой, и молодым. Для кого-то это реальность совсем недавняя либо припорошенная песочком забвения, а для кого-то – новейшая отечественная история в артефактах. Помимо двух «кукольных залов», имеется и реминисценция прошедшей в ноябре 2020 года выставки выдающегося художника-графика, мультипликатора Сергея Алимова и подаренных музею экспонатов из Центрального театра кукол имени Образцова. А основу экспозиции составляют работы Дмитрия Снигирева – фотохудожника, путешественника, общественного деятеля.
70 запечатленных кадров явились частью серий про те российские места, где Дмитрий бывал и чьи «изюминки» ему сильно отозвались: Абхазия, Пермь, Республика Тыва. Дмитрий родился в Казахстане в семье военного. С фотографией познакомился в пятилетнем возрасте благодаря своему дяде – профессиональному фотографу. С тремя высшими образованиями, два из которых связаны с юриспруденцией, работал как специалист по судебным процессам. В 2017 году оставил юридическую практику и занялся любимым делом: «Моим родителям было сложно объяснить, что меня влечет только фотография, поэтому после школы выбор был невелик – либо становиться военным, либо юристом. К счастью, потом получилось переиграть».

Дмитрий Снигирев на фоне работ

[Spoiler (click to open)]
Для подтверждения серьезности намерения он окончил колледж по специальности фотографа, фотолаборанта и ретушера в Санкт-Петербурге, занялся аналоговой фотографией, посещал множество лекций, мастер-классов и в июне 2021-го окончил фотошколу «ЦЕХ» российского мастера документальной фотографии Сергея Максимишина. С 2019 года Дмитрий Снигирев – член Творческого союза художников России, и прямо на открытии выставки Ольга Левченко, председатель Тольяттинского отделения ТСХР, вручила ему золотую медаль союза «За вклад в отечественную культуру».
Стиль Снигирева можно назвать фотоисторией в деталях. Сторителлинг на тольяттинской выставке имеет занятный фон. Например, это настоящие газетные кулечки из-под семечек рядом с пермскими снимками, где береза подпирает деревянный забор на фоне искрящихся бело-синих многоэтажек: «Гуляя по Перми, понял, что важно и дорого для меня отснять часть истории края. Она тяжелая, с трудовыми, а то и с кровавыми мозолями на руках. Чего стоит только рукотворный памятник крепостному праву: 5 000 крестьян кирками и лопатами рыли канал для нужд железоделательного завода Строганова недалеко от городка Очёр. Канал надежд не оправдал, все оказалось бессмысленным. Таких мест вокруг Перми немало».
Фото заброшенных санаториев в Абхазии выхватывают то покрытые мхом гипсовые скульптуры детей, то затаившийся в деревьях архетипичный памятник Ильичу с неизменно вздернутой правой рукой. Ностальгия по сталинскому «ампиру» чувствуется в полуразрушенных балюстрадах, лепнинах потолка, пилястрах, красных креслах и вздыбленных паркетных досках. Фотоэкспозицию дополняют документы в витринах – ветхие курортные карты, открытки из Гагр, остатки лент кинохроники.
Целью путешествия на тувинскую землю у Дмитрия было погружение в кочевую жизнь местного народа. Вообще его влечет мир Азии – сначала в маршрутах были бывшие республики СССР и родной Казахстан, затем появились Пакистан, Индия. Фото и фрагменты демонстрируемого на выставке фильма выхватывают быт пастухов: юрты, печки-буржуйки, национальные блюда, перемещение по пастбищам. «Тувинская тайга примирила меня с временем, научила ценить настоящее», – отмечает фотохудожник. Такое пристальное внимание к осколкам прошлого у молодого человека видеть удивительно, а его желание постичь дзен через свое осознание деталей поражает. «Торопитесь взглянуть, скоро все исчезнет!» – такое тревожное и вместе с тем утешительное послание дают работы Снигирева. Их стоит посмотреть воочию, чтобы убедиться: мир продолжает хранить стабильность, несмотря на нынешний турбулентный режим.
***
Мир кукол представили две серьезные дамы-мастерицы. Елена Ищенко – художник-график, преподаватель Поволжского православного института, кандидат культурологии, бывший руководитель кафедры дизайна в Тольяттинской академии управления. Первая выставка ее авторских кукол прошла некоторое время назад в Библиотеке Автограда: «Это был мир зайчиков и белочек с советских открыток. Захотелось заглянуть в него объемно, заселить сказочных животных в домики и румбоксы. К кукольным образам людей подступилась позже, ведь это – почти живое! Однажды в руки попалась антикварная фарфоровая кукла-итальянка и покорила меня. Так начала создаваться коллекция разнообразных персонажей».

Куклы Елены Ищенко

Елена убеждена, что куклы ценны не сами по себе – через них должна быть рассказана история, проявится какое-то бытовое их назначение. Есть куклы-игольницы и куклы-шкатулки, выполненные в смешанной технике – с использованием самоотвердевающего пластика, проволоки, текстиля. Вокруг кукольной коллекции в выставочном зале расположились авторские графические работы и иллюстрации.
Вера Анисимова пришла в кукловедение из профессии экономиста, а вот сам взгляд на мир кукол скорее философский: «Куклы всегда находились рядом с человеком. Это были талисманы, обереги, и только с течением времени они превратились в игрушки, а уже затем стали элементами декора».

Вера Анисимова. Карл Иванович, из петербургских ангелов

В ее работах сквозит ирония, имеющая лирическую подоплеку, что неслучайно: кукольный мастер пишет стихи. Ее любимый стиль – винтаж, навеянный старыми афишами, открытками. Лики ангелов и эльфов просвечивают через человеческие лица, а использование полимеров, папье-маше, текстиля, кожи и пряжи делает образы многомерными, объемными… В процессе работы мастер ищет на блошиных рынках кусочки уникального плюша, лоскуты батиста и старинного кружева. Иногда художница Вера Анисимова делает эскизы и зарисовки к своим кукольным историям, а итоговый результат с ними расходится. Это еще раз подтверждает мысль о непредсказуемости творчества, где, как в детстве, случается много чудес…

* Музыковед, преподаватель Тольяттинского музыкального колледжа имени Р. К. Щедрина.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

На улице Агранович

Татьяна ГРУЗИНЦЕВА
Фото Валерия АФРИМОВИЧА

В «Волгаре» появилась улица, названная в честь Софьи Залмановны АГРАНОВИЧ.

Самара стала вторым городом в России, в котором улица получила название в рамках проекта Сбербанка «Во имя женщин». В рамках проекта улицам присваиваются имена наших выдающихся соотечественниц.
На этот раз событие уникальное, и не только потому, что улица получает имя женщины, ученого, но и потому, что она получает имя ученого-филолога. Много ли таких улиц в России?
Софья Агранович – литературовед, фольклорист, профессор кафедры русской и зарубежной литературы Самарского государственного университета, кандидат филологических наук, автор 12 книг и множества статей. Она – одна из тех, кто сделал наш филологический факультет таким, каким его знают по всей стране и за рубежом.
Улицы Агранович как таковой еще нет. Улицу, названную в честь Софьи Залмановны, еще только предстоит отстроить. Все очень надеются, что дети, которые вырастут в этих домах, захотят узнать историю своего района, своего города, захотят прочитать биографию Агранович. А пока дорога, ведущая в сторону леса, и поле вокруг. Просторно, легко. Наверное, ей понравилось бы.

[Spoiler (click to open)]
Есть такая поговорка: «Жизнь прожить – не поле перейти», хотя Софья Залмановна объясняла, что прежде поговорка звучала иначе: «Жизнь прожить, что поле перейти». Поле, находящееся за границами обжитого мира, в представлении древних таило опасность. Попробуй, перейди это поле, кто там притаился? Что за мифологические существа? И что за ним, за полем, уж не царство ли мертвых?
«Софья Залмановна перешла это поле. Она уже за пределами этой жизни», – сказала на открытии профессор Ирина Саморукова.

К счастью, официальное открытие прошло не совсем официально (в хорошем смысле). Было мало, практически не было дежурных речей. Только теплые слова людей, которые знали, ценили, любили Софью Залмановну. От университета новую улицу открывали проректор университета Михаил Леонов, декан факультета филологии и журналистики Анна Безрукова.

На открытии, которое состоялось в день рождения Софьи Залмановны – 24 июня 2021 года, была ее большая семья студенты, коллеги. Очень многие ходили к ней домой, многим она помогала. Многие из тех, кто был близко знаком с Софьей Залмановной, не пришли: потому, что еще не улеглось. Хотя с ее кончины прошло 16 лет.
«Нелегко говорить о человеке, который во многом меня сделал. У каждого из нас есть учителя, которых мы помним всегда. С которыми мы соотносим свои действия, сколько бы нам ни было лет. Факультет подарил мне несколько таких человек, и, пожалуй, самый главный учитель – это Софья Залмановна, – произнесла Елена Сергеева, доцент кафедры русской и зарубежной литературы и связей с общественностью. – Когда на первом курсе ставили ее лекции, это было своего рода посвящение в филологи. Ребята, пришедшие в вуз после школы, где требовалось только запомнить, выучить и повторить, оказывались вдруг в присутствии человека, который перед ними творил науку».
Вуз – структура достаточно иерархичная, но Софья Залмановна эти иерархии обычно сбивала, над ними смеялась, но при этом испытывала пиетет перед разумом, свободной мыслью, умением посмотреть на проблему с другой стороны.
Она изучала мифы, объясняла их. Она при жизни стала личностью почти мифологической, которую многие не знали лично, но много слышали о ней. Слышали, что за порогом повседневной жизни она видит какие-то удивительные вещи, считывает сакральные смыслы.
Возможно… Хотя нет – наверняка в будущем, из-за частого произнесения «на углу Агранович и Осетинской», «между Агранович и Солженицына», затеряются инициалы С. З. А может, и вовсе свяжут название улицы с названием поселка Гранного, ведь он недалеко. Это значит, что появится еще один миф. Софья Залмановна наверняка посмеялась бы.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Ирина Цветкова: «Мы вне политики»

Беседовал Виктор ДОЛОНЬКО

29 июня состоится отчетно-выборная конференция Самарского отделения Союза журналистов Российской Федерации. В преддверии этого события мы встретились с председателем Самарского отделения и секретарем СЖ России, шеф-редактором «Свежей газеты. Культуры» Ириной ЦВЕТКОВОЙ.

[Spoiler (click to open)]

Что изменилось за эти пять лет, в числе которых – полтора года пандемии и особенная работа Союза в этот период?
Пять лет для такой организации, как наша, – срок довольно приличный… За это время в Союз вступило очень много молодых интересных журналистов. Для нас очень важно, что состав организации обновляется и наряду с ветеранами появляются новые авторы.
Если говорить о пандемии, некоторые мероприятия начали проводить в несколько ином формате. Несмотря на непростые условия, провели нашу акцию «Благородство». Решили, что она обязательно должна состояться, но если в предыдущие годы мы чествовали наших лауреатов в большом зале, приглашали людей из районов и городов области, то сейчас, поскольку нельзя было собрать большое количество людей, члены совета общественной акции «Благородство» выезжали в районы и на местах награждали наших лауреатов. Получилось довольно интересно, поскольку лауреатам было приятно, что на получении награды в зале присутствуют их земляки.
Как изменилась наша работа? Во время пандемии стало больше видеоконференций, обучающих семинаров в режиме онлайн. Журналисты губернии принимали участие в семинарах, которые проводили москвичи, петербуржцы… А когда начались послабления, они уже приняли участие в заключительных семинарах и тренингах непосредственно в Москве и Санкт-Петербурге.
Во время пандемии и сейчас мы продолжаем работу с ветеранами: участвовали в акции «Мы вместе», вручали продуктовые наборы... Естественно, со многими из них мы на связи: есть ветераны, у которых нет родных и близких. Они особенно нуждались в какой-то поддержке.

В советское время члены творческих союзов бурчали: союзы созданы партией, чтобы держать творческих работников на коротком поводке и жестко контролировать их деятельность. Прошло 20 с небольшим лет, и совершенно неожиданно стали появляться идеи о превращении Союза журналистов в некий информационный центр, то есть, по сути, установлении жесткого контроля за профессиональной деятельностью посредством формирования кем-то запрограммированного контента. Слава богу, поддержки это не находит. Пока. А что сейчас, в начале 20-х годов XXI века, для Союза самое главное?
Я сразу соглашусь с тобой. Помню, как 20 лет назад Владимир Семенович Мокрый мне сказал: «Мы не обком партии и не собираемся контролировать работу СМИ». И действительно, все годы, что я работаю в Cоюзе журналистов, мы старались выстраивать партнерские отношения с властью. Нам никто никогда не говорил, что мы должны делать, что мы должны сказать. И я считаю, что так и должно быть. Мы должны быть вне политики. Как только Союз журналистов начинает заниматься политикой, поддерживать ту или иную партию, то, как мне кажется, это уже не профессиональный творческий союз. Было такое выражение: «подручные партии». Я считаю, это важно для творческого союза. Любого союза. Но для Союза журналистов – особенно. Как только мы начнем агитировать за кого-то, внутри самого Союза тут же произойдет раскол, потому что у каждого журналиста свой взгляд, свои политические пристрастия. Мы вне политики.
А самое главное сейчас и всегда, как мне кажется, – повышение профессионального уровня журналистов. Мы часто в последние годы говорили о том, что к журналистам вообще изменилось отношение общества. Был момент, когда нас начали оскорбительно называть «журналюгами». Хотелось бы вернуть доброе имя представителям нашей профессии. Но для этого многое предстоит сделать. Мы – в начале этого пути. Всё, что касается профессии, является важным. Важно, чтобы журналисты понимали: когда они вместе, проще решить очень многие вопросы, связанные с профессиональной деятельностью.

Здесь вряд ли достаточно воздействовать только на профессиональное сообщество. То, каков журналист, зависит от того, каково общество. И когда Градский придумал слово «журналюги», это было сделано в отношении не всего журналистского сообщества, а только появлявшихся тогда в стране «желтых» изданий. Сейчас же страна в основном ориентирована на тексты меньше чем 4 096 знаков, и для нее что журналист, что блогер – одно и то же.
Я тебе больше скажу. Санкт-петербургская журналистская организация теперь принимает блогеров. Это всё равно что Оля Бузова на сцене МХАТ выступает.

Чего не хватает у блогера по сравнению с журналистом?
Ответственности. Блогеры никакой ответственности не несут. Они не думают о последствиях того, о чем пишут, о чем говорят… А какой к них язык…

Ну, все-таки: воздействие на общество, на изменение его интересов, на изменение его отношения к самой разной прессе – печатной, электронной, какой угодно – со стороны Союза как-то это происходит? Или будет происходить?
Наверное, неслучайно выходит «Свежая газета. Культура». Да простят меня читатели, наша газета уникальна, но хотелось, чтобы и в других изданиях появлялись глубокие материалы, материалы, способствующие формированию личности, повышению ее уровня знаний. Журналист не имеет права опускаться до уровня звездных сплетен, говоря «ну, это же читателю/зрителю/слушателю интересно», он должен стараться сделать так, чтобы было интересно что-то другое.

Но нам повезло с учредителем. А зачастую учредитель рассматривает издание как «пиарный» листок, а не как СМИ.
Соглашусь и не соглашусь. Можно сочетать и то, и другое. Это и есть показатель профессионального уровня. Когда ты не просто публикуешь фотографии первых лиц, хвалебные материалы… Конечно, должно быть и о первых лицах. Мы помним, как появилась первая отечественная газета, кто был ее редактором – Петр I. СМИ должно рассказывать о делах государственных. Но журналисты порой проявляют излишнюю услужливость, я бы сказала. Ведь даже во времена цензуры журналисты умудрялись доносить до своих читателей то, что на первый взгляд казалось донести невозможным.

Как и ты, соглашусь и не соглашусь. Наша газета в большей степени стратифицирует общество. Читатели нашей газеты – одна страта, те, кто ее не читает, – другая. И это страты, которые в ближайшем будущем не сольются в экстазе.
Надо пытаться. Мне рассказывали, что 7-летний мальчик берет нашу газету в библиотеке и читает.

Ну, у мальчика хорошая мама.
Вот пусть будет больше таких мам. Значит, мы и с ними должны работать, чтобы их дети тянулись к слову.

Меня все-таки печатные издания и вопросы, связанные с их развитием, интересуют в большей степени. В последнее время появилось множество малотиражек. Было время, когда они исчезли. И вдруг оказалось, что они необходимы: в вузах, больницах, на заводах, в научно-исследовательских институтах… Малотиражных газет в Самаре уже сотни. В связи с чем?
Дело в недостатке информации, мне кажется. Хотя, я тебе скажу, это присутствовало всегда. Был небольшой спад, но через небольшое профильное издание проще дойти до нужной аудитории.

Безусловно. Это касается и районных газет. Кто-то выписывает, или покупает, или читает в Сети какое-то областное или федеральное издание, но вторым изданием обязательно является своя газета.
В районах своя газета даже на первом месте.

Ну, а на втором месте – Интернет.
В районах? Не везде есть возможность пользоваться Интернетом.

АО «Печать» еще не добило печатную прессу окончательно?
Слава богу, нет.

Мы разговариваем до выборов нового руководства Самарского отделения Союза журналистов, до них осталось меньше недели. С чем вы идете на выборы? Ты и команда, которая у тебя уже есть?
Эти пять лет были очень насыщенными. Нам не стыдно. Нам есть что рассказать о сделанном.
Важный исторический момент для Союза журналистов – 100-летие организации, было очень много мероприятий, с этим связанных. Но что было – уже было, и нужно думать о том, что впереди, куда мы должны двигаться, в каком направлении. И сейчас мы уже работаем над тем, какими могут быть новые проекты. Одно из перспективных направлений – работа с молодежью: с юнкорами, со студентами, с журналистами, которые только пришли в профессию. И сейчас мы будем готовить большой красивый проект, связанный как раз с этим направлением. Хотелось бы, чтобы в этой работе сложилась некая система. Если мы работаем с юнкорами – чтобы это движение расширилось и объединило в одно направление юнкоров и Самары, и Тольятти, и районов.

Ты прекрасно знаешь мое отношение к журналистскому образованию. Я абсолютно уверен в том, что журналистское образование может быть только вторым. Сначала человеку необходимо получить знания в какой-то профессии, а потом он научается эти знания отражать на страницах, экранах, в эфирах. А юнкоры уже готовятся к журналистике как к профессии, как к первому образованию. Не логичнее ли сместить акцент на работу с молодыми людьми, которые уже получили первое образование и хотят стать журналистами после этого?
Даже слушатели Школы молодого журналиста, которая работает при нашем отделении Союза, не все потом пойдут учиться на журфак. Мне кажется, важнее общение юнкоров с журналистами и друг с другом. Общение, в котором формируется личность. До журфака доходят единицы.

Мы начали с того, что Союз журналистов – это и социальная работа, работа по социальной поддержке своих членов. Вы ведь самый большой творческий союз в России. Какие у вас направления социальной поддержки членов Союза?
Конечно, мы не коммерческая структура, которая может одаривать своих сотрудников, но мы стараемся и помогаем им. Работаем по разным направлениям. Это нормально, так и должно быть. Мы делаем не для того, чтобы на каждом углу потом рассказывать. Но среди них есть одна акция – «Журналист попал в беду». В ее рамках работающие журналисты помогают своим коллегам, попавшим в беду. В этой акции принимают участие и помогают своему коллеге журналисты, которые даже лично его не знают.

Ира, хочу пожелать тебе и твоим коллегам успехов на отчетно-выборной конференции. Чтобы ваша многогранная работа получила достойную оценку и ваши новые проекты были реализованы.

Записала Юлия АВЛЕЕВА

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)

Джульетта бежала в самарском июне

Зоя КОБОЗЕВА *

Столь легкая нога
Еще по этим плитам не ступала.
У. Шекспир. Ромео и Джульетта

Совершенно особенный город, особенного климата. Иногда наползает на этот город липкая и удушливая жара. Жара живет в разных уголках планеты. Влажная жара мучает какие-нибудь деревни и городки мира, истязает их, давит, но наша волжская, июньская, прелая, комариная, с литрами неразверзшихся тропических ливней, зажатых между небом и землей, древнекаменная, как все Жигулевские и Сокольи горы вместе взятые, – она стремится придавить нас, сирых.
Жара – это самарское Саргассово море. Полный штиль. Ни ветерка. Липнет мозг, как корабль, водорослями обмотанный. Липнет одежда. Едут автобусы, в которых липнут к поручням задыхающиеся в пекле пассажиры. Плавится асфальт. Мошки лезут в клеточки и поры человечьих тел.


[Spoiler (click to open)]
Крепко выпивают в самый жар жители города и едят раскаленные щи или уху. Аж до пота. И всё нипочем! «Дух, дух, выйди вон!» – как пели в своих бешеных плясках «хлысты». Дух, дух, самарский дух, выйди вон! И молится что-то жалкое внутри, под названием душа или сердце, – о пощаде, о прохладе, о ветре, о ветерке, о послаблении июньского режима. И не бросишься в Волгу: вода еще жесткая, ледяная, какая-то ангинная. Ведь нет ничего печальнее июньских ангин – распластаться и лежать, мучимый обнаженным горлом.
И где же счастье? Счастье – это молить о том, что вот соберутся тучи, построят свою божественную пирамидку, промокнет тучная каша, потемнеет, пригорит. И вот заполыхало, заурчало где-то за тем берегом, поползла чернота. Засверкали молнии. Все жадно ждут. Затаились. Напряглись. Вот-вот прорвет. Как бабахнет, как громыхнет, как разверзнется – и ливень всех освободит. И вот туча тужится, Волга темнеет и тоже тужится, кряхтит природа, тишина сгустилась, все примолкли, ждут. Вот-вот Илья-пророк на колеснице поскачет.
А глядишь – погромыхало, тучи разорвались, солнце беспощадное выперлось, духота всех снова сковала. Только сейчас еще обиднее. Ведь так ждали светопреставления. А оно не состоялось. Дух, дух, выйди вон! Самарские леса макушками машут, врут безбожно, что ветер. А внизу – колом встала жара, как плохой коньяк.
Именно в такие времена разрывает фейерверком самарскую культуру от мероприятий. Не тихих, а масштабных. Говорят, чем меньше город, тем масштабнее его замашки. Но это и правильно. Я вот тоже маленького роста, а перстни люблю гигантские, сумки люблю огромные, серьги – во весь рост. Иду, мелкая, а вокруг меня звон стоит. И юбки люблю в пол, пышные, чтоб в подолах путаться. Почему нет? Как же еще возвестить миру, что я иду?
И люблю громко. Вот один мудрый мужчина сказал мне однажды: «Люби меня тихо». У маленьких тихо не получается. Маленькое разговаривает громко.
***
Все высыпали на набережную. В июньской жаре – праздник. И как-то сразу вспоминается чудесный герой культуры нашего города Константин Павлович Головкин. Он тоже описывал один такой «национально-государственный» самарский праздник, «Похороны чехони» назывался.
Чехонь – это волжская рыба из породы селедок. Рынки в Самаре XIX столетия изобиловали самыми шикарными рыбинами по смехотворной цене, и к чехони народ относился с пренебрежением, а рыбаки обыкновенно выбрасывали ее, пойманную сетями, обратно в Волгу.
И вот первое воскресенье после Троицы жители Самары праздновали как день похорон чехони. Захватывали с собой самовары, а главное – много выпивки и ехали или на другой берег Волги, или на острова. Возвращались к вечеру навеселе и сильно помятые.
Откуда такой праздник появился в Самаре? Головкин рассказывает в своих «Краеведческих записках» о предании, что однажды после разлива Волги на берегу осталось огромное количество чехони. Рыба стала гнить. Администрация привлекла горожан к закапыванию этой чехони за расплату водкой. Люди были довольны. И со следующего года ввели праздник «Похороны чехони».
Вот его-то в жаркий июнь я, наверное, и видела на берегу. Правда, он теперь переменил название.
А пока народ веселился на берегу, в одном музее города проходила встреча. Вот вместо волжского праздника я случайно на нее и попала. В дар музею, пока весь народ был на берегу, ветераны одного удивительного, связанного с воинской славой училища принесли его архив. Они были со своей учительницей французского языка, которая преподавала в 1950-е годы им, будущим офицерам, гордости страны.
Я оказалась там случайно, в то мгновение, когда весь город был на берегу, изобретая очередной самарский праздник. А эти люди, отдавшие всю свою жизнь за безопасность Родины, принесли в дар свой архив, тихо и незаметно. И с ними была их учительница. И я вдруг начала реветь. Глупо, неправильно, так как-то по-девчачьи разревелась, потому что то, что я видела, – было очень Настоящее. А это такая редкость в нашей современной жизни – увидеть Настоящее…
Но и без «похорон чехони» городу нельзя. Это же простая радостная повседневность, городской веселый праздник…
***
К вечеру жар поселяется в дубовом лесу раскаленным кирпичом. Что-то там, в этом лесу, происходит странное. Вроде бы в тени листвы прохлада, но она давящая и вызывающая «куриную слепоту». А цветочки «куриной слепоты» – такие милые. Вот ведь, право, как красота и уродство в этой жизни соседствуют. Комары – полудохлые от пережитого пекла, но жадные. Трепещущими своими тельцами прилипают к плоти человеческой. И пьют. Ландыши перезрелые ковром уходят в чащу. Там бурелом и запахи пряных корешков и коры. Тяжко в лесу. А выйдешь на простор, в луга, – там ветерок тебя легонько обовьет. Но спасение – только в древних грунтовых водах и болотцах, подходящих местами к поверхности. От них водная прохлада расстилается. Неожиданно.
Вот шел ты, шел, как Иванушка из сказки: «Алёнушка, сестрица моя, пить хочется». А вдруг – тебя как окунают подземные ключи в прохладу. Солнце-шар, наконец, сваливается за другой берег (в других землях это называется «горизонт», а у нас – «на той стороне» или «другой берег»). Ночь не наступила. Просто выключили в самарском мире свет до белой ночи питерской. И вот тогда – садишься в траву. Там всё мерцает спокойным синим. Одуванчики, хищные малиновые мышиные горошки, репейники, мышки-полевки. Понятно, что не всем дано сесть в траву. Кто-то живет среди львов-маскаронов и итальянских фонтанов центра. А такие, как я, выброшенные случайными застройками города в дачный мир, сидят вечерами в траве и наблюдают ее тайные страсти.
И это всё город. Город набережной, город старых дворов, город хрущевок, город музеев, город промышленной Безымянки, город бывших дач. Это всё – наш город. И в нем, правда, очень много настоящего, что не на виду, не блестит, не звенит, а затаилось где-то в двухэтажных бараках или в краснокирпичных «сталинках» Победы.
***
Я люблю один городской музей, где живут картины. Когда я была еще крошечкой, а музей этот располагался в здании оперного театра, самым праздничным праздником было подниматься с папой за ручку по его лестницам и смотреть на огромную картину в золотой барочной раме. Такая несусветная роскошь для советского детства со львовскими автобусами, увозящими тебя в самую жару в степи деревень и козьего духа. А тут – новые туфли, лаковые. И картина в барочной раме.
Музей потом переехал. И вот у меня снова новые туфли, и музей открывает для меня один из своих залов – для лекции про Джульетту. Я три дня и три ночи искала вдохновение для этой лекции. Садилась в траву. Шла в лес, давящий на плечи своими дубовыми стволами. Зарывалась в книги. Смотрела картины. Слушала музыку. Искала образы.
И лекция получилась, состоящая из трех новелл. Первая новелла была посвящена великой балерине Галине Улановой, ее знаменитому «бегу Джульетты», который никто никогда не смог повторить. От чего бежала Джульетта–Уланова? Какой внутренний бег повторил и продрожал рукой с намотанным плащом ее гений?
Вторая новелла была посвящена бегству костюма от готики к «бродячему декольте» ренессансной Венеции. И вдруг, абсолютно неожиданно, в эту вторую новеллу вторглась книжка «Принцесса на горошине» с иллюстрациями Платона Швеца. Это было одно из сильнейших чувственных потрясений детства – видеть прекрасную принцессу в струящихся, обнажающих хрупкое тело темно-синих одеждах и в феерическом эннене на голове (колпак такой длинный со шлейфом, введенный в моду Изабеллой Баварской). В интервью П. Ю. Швец говорит, что при создании иллюстраций к «Принцессе на горошине» вдохновлялся полотнами любимых художников Возрождения.
Третья новелла из лекции была посвящена «Джульетте» XVII века, Марии Сибилле Мериан, и ее «Метаморфозам насекомых Суринама». В 52 года эта удивительная женщина отправилась в Суринам изучать там гусениц, бабочек, зарисовывала их и издала книги, до сих пор пользующиеся известностью в мире. То есть ее бег или бегство были такие же страстные, как и у других «Джульетт», но завершившиеся удачно.
Пока я читала в залах любимого музея лекцию, состоящую из трех новелл, в обрамлении уникальной выставки календаря Pirelli «В поисках Джульетты», в зале среди слушателей сидели известные художники города, известные фотографы города, литературоведы, музыковеды, искусствоведы, специалисты в негуманитарных знаниях, медики. А среди них, с последнего ряда, на меня смотрела женщина. Блондинка. Высокая. И я лекцию читала ей.
Мне потом, после лекции, даже сделали замечание знакомые: «Почему ты смотрела только на нее?» Вовсе не потому, что это была директор музея. Не потому, что я хотела именно ей как-то особым вниманием ответить на гостеприимство. Просто она так смотрела. Она так полноводно, так умно, так проникновенно смотрела из глубин зрительного зала, что я посвящала весь дискурс бабочек, которые гонят вон из своих коконов, именно ей. Ну скажите, ведь это красиво?! Когда в городе есть музей, в котором директор слушает лекцию из последнего ряда?.. Это про Настоящее.
***
А вы никогда не задумывались о красоте самарских оврагов? Ведь они, эти древние щели, разрезают лучиками весь город. И дают прохладу. Там кожица городской земли нежнее всего. И через нее пульсирует подземная ледяная вода. Обращали внимание, что если в жару идти по Ново-Садовой, то где-то от Гастелло неожиданно твои выжженные жаром ноги обдает стылой прохладой?
Божественные щели города. Они не совсем понятны для жителей «центра». Там тиной прёт и старыми колодцами от дворовых мест. Комары Самарки и волжских пристаней наполняют рыбьим духом этот «центр». Овраги начинаются по мере удаления города от Самарки.
Хотя Головкин описывает овраги, идущие к Самарке, и сетует, что их засыпали по мере роста города: «На Полицейской площади, на том месте, где сейчас государственный элеватор, был большой крутой и глубокий овраг, дна не видать, как рассказывают старожилы. Здесь на верху, на площади Вшивого базара, примыкая к этому оврагу, стояла ветхая избушка в два окна, в которой жил палач. Этот палач по приговору суда производил на Троицкой площади экзекуции над осужденными. Поэтому овраг и назывался Палачёвым».
Самый, пожалуй, живописный из оставшихся на сегодняшний день городских оврагов – Постников, или Подпольщиков. Проходишь мимо и понимаешь: там живет какой-то неизвестный тебе нерв города. Так и хочется свернуть с широкой Ново-Садовой в этот заброшенный мир. «Заброшенные миры»…
В город приезжают люди и в одном общем волнительном, юном, не знающем прошлого порыве «хоронят чехоню». Карнавалят и хоронят, хоронят и карнавалят. А из щелей-оврагов дышит на мир новоделов самарская «Джульетта». От нее и осталось только холодное дыхание в жару, воспоминание на стекле музея, наклоненная фигура высокой женщины в последнем ряду, шепот ирисов в витражах, бесстрастные кошки на завалинках мещанских домов и удивительная красавица с ниткой бус – учительница французского, с которой мне выпала честь познакомиться в тот момент, когда ее ученики, суворовцы из 1950-х, преподносили в дар музею свой архив.
Влюбленный дух, наверно, невесом,
Как нити паутины бабьим летом...

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)

Из новейшего бестиария

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

ЕГЭбля – животное из разряда хищных и ползучих. Родилось на свет в головах и коридорах чиновников от образования, благополучно слопало десятилетиями складывавшуюся в школах и вузах систему подготовки будущих абитуриентов к получению высшего образования, проникло в юные головы и обосновалось там, как у себя дома. Мором его морили, морозом вымораживали, петициями гнали. Но не выморозили и не выгнали, только едва-едва купировали хвост и подрезали уши.


[Spoiler (click to open)]
1

«В начале жизни школу помню я…» И, разумеется, школьные экзамены. Были ли экзамены переводные – не скажу, забылось, а вот выпускные – помнятся. На тот момент, когда оканчивал школу автор этих строк, выпускных экзаменов было четыре: два обязательных и два по выбору. Обязательные – сочинение и математика, а «по выбору» – в моем случае – литература и история.
Что касается сочинения, то писал я его почти до самого конца школы почти что вслепую. В школе почему-то предполагалось, что этому не учат. В конце концов, кто учит ребенка жевать или работать ложкой? Вот и с сочинением почти такая же история: жить захочешь – и научишься.
В памяти осталось одно сочинение «по картине», которое было задано нам на дом то ли в четвертом, то ли в пятом классе. До сих пор прекрасно помню картину, репродукция которой помещалась в конце школьного учебника по русскому языку. Картина называлась «Спасение знамени» и представляла собой изображение двух или трех подростков, тревожно смотревших в окно комнаты, за которым уже появились первые фашисты. Один из подростков, задрав рубаху, обматывал себя красным полотнищем под одобрительные вздохи товарища или товарищей.
Школьником я был впечатлительным, и спасение знамени ранило меня в самое пионерское сердце, а потому, придя домой, я уселся поудобнее и написал в школьной тетради в линейку целую повесть о том, как сейчас отважные подростки, крадучись огородами, будут пробираться к своим, по пути перегрызут километры колючей проволоки и съедят всю на свете сапожную кирзу, всех обхитрят и обманут, но донесут святыню до партизанского отряда. В общем, спасал я знамя так, как умел, а когда спас, начал ждать заслуженной награды.
И награда нашла героя: прочитавшая сочинение молоденькая учительница русского языка, как казалось, была в полном восторге, читала мою патриотическую поэму про себя и вслух, приводила в пример, а еще через два дня вернула мне мое сочинение с тройкой и красной размашистой записью: «Мне нужен не рассказ, а сочинение по картине!» Так я, признаться, тогда и не понял этого педагогического кульбита, но зато запомнил, что сочинение – это не рассказ, и нечего тут. Поэтика жанра била не в бровь, а в глаз. А вот зато за год до конца школы, на подготовительных курсах в университет, про сочинение всё рассказали: ясно, просто и четко, и поэтому на школьное выпускное сочинение я шел уже, хорошо представляя, что к чему. И никакие шпаргалки, борьбой с которыми, в частности, мотивировали необходимость введения единого государственного по русскому языку, были мне после подготовительных курсов не нужны.
К математике я не готовился: не знал, с чего начинать и чем заканчивать. Списал что мог и получил совершенно незаслуженную четверку: мои школьные учителя были умнее компьютеров и понимали, что у гуманитария Перепёлкина два правых полушария и ни одного левого.
А вот про экзамены «по выбору» можно сказать всего одной фразой: «именины сердца». Правда, в школьном варианте это были еще не именины – так, репетиция, а вот зато на вступительных экзаменах в университет абитуриентов ждали настоящие именины.
На вступительных экзаменах на филфак я получил четырнадцать баллов из пятнадцати: четверку за сочинение и две пятерки – по русскому/литературе и истории. Но запомнились абитуриенту 91-го, прежде всего, не экзаменационные вопросы, а совершенно невероятные прически и наряды тех, кто шел навстречу экзаменующимся в корпусах на Академика Павлова школьникам. Это были они, студенты!
Юноши в драных – но как драных?! Драных совершенно особым образом! – куртках и джинсах, с какими-то огромными значками на груди и таинственными буквами в них – «А», «БэГэ» и прочими. Девушки в головокружительно длинных юбках, с невероятными серьгами и запредельно волнующим смехом. Иногда проходили и преподаватели. Впрочем, нет, не проходили – перемещались, чуть-чуть не касаясь земли, чуть-чуть паря над ней. Неужели свершится чудо, и мы будем одними из них, будем посвящены и тоже отрастим волосы и научимся смеяться этим же смехом? Чур-чур, этого не может быть, потому что этого не может быть никогда.
Помню, что на консультациях перед экзаменами я жадно читал надписи на столах в аудиториях: ироничные и отчаянные, цензурные и не очень, закавыченные высказывания древних и незакавыченные – недревних. Впрочем, консультации тоже запоминались, потому что сразу погружали в другое интеллектуальное пространство. И хоть экзамены были еще впереди, но ты уже, кажется, чувствовал: скоро Сезам впустит тебя – вот только поднажми плечом на эту тяжелую дверь, вот только сделай два-три шага…
Сдав вступительные экзамены в университет, в августе перед первым курсом я уже начал собираться «на картошку», но здесь выяснилось, что флаг у нас теперь трехцветный (привет тройке за «Спасение знамени»!), президент – свой, российский, а картошку мы больше не убираем, ибо хватит. Началась учеба в университете и – университетские экзамены, про которые разговор особый и не в этот раз.

2

Где-то с начала нулевых хорошо отлаженную и прекрасно работающую систему выпускных школьных экзаменов и вступительных экзаменов в вузы начала трясти мелкая лихорадка. Вначале – едва заметная, но с каждым годом всё более ощутимая. Пытаясь выжить в условиях демографической ямы, вузы отправляли экзаменаторов в школы, и школьники, не успев ничего как следует понять, становились первокурсниками еще до получения аттестатов о среднем образовании.
Борцы с коррупцией то тут, то там хватали за руки тех, кто хотел поживиться на экзаменационной ниве. Попадалась, впрочем, одна мелюзга – крупная рыба давно и ловко научилась обходить все сети в мире. А в чиновничьих кабинетах между тем уже зрела тонкая и замечательная, как все на свете кабинетные идеи, мысль о ее, ЕГЭбли, рождении. Дескать, вот появится на свет ЕГЭбля, и наступит тогда мир во всем мире: коррупционеры иссякнут, Филиппки из Малых Щей поступят в столичные университеты, а заодно государство наведет порядок во всём и объединит всех со всеми.
Последствия рождения ЕГЭбли не замедлили дать о себе знать, во всяком случае – если речь о ЕГЭбле литературной. Как только эта зверюга стала выползать из норы и у нее отросли зубы, вашего покорного слугу перестали приглашать читать лекции школьным учителям. Если до сих пор считалось, что эти лекции необходимы словесникам, чтобы быть в курсе того, о каких проблемах и на каком языке думают сейчас наука и высшая школа, то теперь все эти проблемы и языки оказались никчемушными. Какой там Толстой с Достоевским, полифония и диалектика души? Что такое глубина смысла и нерешенность каких-то там вопросов? Правильные вопросы нерешенными не бывают! И, пожалуйста, не умничайте – с умниками у нас не здесь и не так разговаривают.
Абитуриенты тоже изменились – и абитуриенты, и студенты, и даже выпускники (ЕГЭбля, как вскоре выяснилось, проникает глубоко в организм и не поддается лечению и выветриванию даже за все студенческие годы). Когда-то, еще в самом начале моей преподавательской деятельности, абитуриентка по имени Даша, учившаяся у меня в Школе юного филолога, сделала на одном из занятий вывод, который я потом долго цитировал в качестве педагогической удачи: «Вот, блин, как всё, оказывается, круто связано!»
Но абитуриентам, знакомым с ЕГЭблей, больше не нужно это «всё». Абитуриенты стали разборчивыми и берут на себя ровно столько, сколько нужно, чтобы прокормить ЕГЭблю при встрече с ней. А ведь литература, заметим мы в скобках, это «всё» и есть: все существующие в мире смыслы, которые переживаются и каждый раз заново выстраиваются в новый порядок теми, кто эту самую литературу создает. Позже, уже во время учебы на факультете, таким абитуриентам гораздо сложнее, чем прежним, войти в нормальное академическое состояние и усвоить смысл лекций и семинаров: призрак ЕГЭбли продолжает преследовать их даже тогда, когда следы от её когтей покрываются летним загаром и зарастают новым слоем кожи.
Нечувствительность к смыслам – заметное, но не единственное отрицательное качество нашего зверя из кабинетов. Может быть, в других областях знания это ощущается меньше, а вот в гуманитаристике – ощущается. ЕГЭбля молчалива – она, в принципе, не издает никаких звуков, лишена мимики и равнодушна к интонациям. Она, увы, не способна к диалогу, в силу чего мне иногда кажется, что те, кто её придумал, были неженаты или не замужем, не родили детей и с друзьями у них тоже как-то напряженно. А яблоко от яблони, как известно, недалеко падает.
ЕГЭбля не умеет разговаривать, не отвечает на вопросы, не хвалит и не ругает. На все вопросы у нее ответ один: «Ты с критериями знаком? Ну, вот то-то, если что – приходи на апелляцию!» С критериями-то я знаком, но, забыв почти всё, что я рассказывал когда-то на вступительных экзаменах в университет, хорошо помню, как со мной общались экзаменаторы, как были удивлены и обрадованы, когда, говоря об «Онегине», я сказал, что знаком с комментариями Лотмана и что-то оттуда процитировал, – вот это я запомнил и помню до сих пор. ЕГЭбля не только отучает молодых людей работать со смыслами, она отучает общаться, делает все голоса одинаковыми, а мимику – невыразительной.

3

«Если вы пожелаете увидеть прекраснейший в мире пейзаж, вам надо подняться на верхушку Башни Победы в Читоре. Там с кругового балкона открывается вид на все стороны света. К балкону ведет винтовая лестница, но взойти по ней дерзают лишь те, кто не верит легенде. А легенда гласит следующее. Испокон веков на винтовой лестнице Башни Победы живет некое существо, чувствительное ко всем оттенкам человеческой души и известное под именем А Бао A Ку. Обычно оно спит на нижней ступеньке, но при приближении человека в нем пробуждается таинственная жизнь, и тогда в недрах этого существа начинает теплиться внутренний свет. Одновременно его тело и почти прозрачная кожа приходят в движение…»
Это – Борхес, «Книга вымышленных существ». Открывается существом А Бао A Ку, завершается Цербером и Химерой. На «е» в этой книге один только Единорог.
Будете писать свою «Книгу», начните с сами теперь знаете кого. Не встречались с ней лично – порасспрашивайте детей и племянников, они расскажут вам много интересного. Но главное не забудьте: зверюга эта хищная и ненасытная.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)

Две проблемы постковидного времени

Боюсь поставить точку

Татьяна РОМАНОВА *

У поколения Z, живущего в Сети, сложилась традиция писать без знаков препинания. В особенности категорический запрет касается точки в конце высказывания. Поставила точку – как дверью хлопнула. Обиделась, значит. Конечно, я не отношусь к этой замечательной популяции, но каждый раз, когда пишу деловое письмо студенту, задумываюсь, поставить ли точку… И все-таки всегда ставлю.


[Spoiler (click to open)]
Почему же вдруг точка приобрела такой огромный символический смысл в эпоху цифровизации? Отсутствие знаков препинания – это нулевой показатель, демонстрация свободы и пренебрежения к условностям. Мне кажется, это сродни моде на рваные джинсы и стиль деграде.
С другой стороны, в условиях бесконтактного общения резко выросли в глазах общественности иконические визуальные знаки: эмотиконы, эмодзи, смайлики, мемы, гифки и другие картинки. Они «пытаются» заменить нам утраченные компоненты живой коммуникации – мимику и жестикуляцию, выражение лица собеседника и его интонацию. Однако, хотя юное поколение их с восторгом принимает и использует к месту и не к месту, никак не получается равноценной замены личному разговору с искренним выражением эмоций. Все эти поднятые большие пальцы, аплодирующие руки и пульсирующие розы часто смотрятся вульгарно (однако теперь это понятие как-то уходит из употребления). Впрочем, мода на графические способы выражения эмоций подчиняет себе всех. И даже ветераны традиционной письменной коммуникации в неофициальной переписке начинают использовать всякие картинки.
Эмодзи активно используются как заместители кавычек или маркеров, которые разбивают текст на пункты. С ними даже играют. Наверняка каждый видел текстовый пост-игру или видео, где по эмодзи нужно отгадать фильм, книгу или песню.
Визуальные знаки удобны также тем, что они, как иконические иероглифы, понятны носителям любого языка. Это облегчает интернациональное общение.
И все же коммуникация в эпоху вынужденной изоляции теряет свое главное качество – визуальный и эмоциональный контакт. Изменившиеся условия общения изменяют и форму, а также качества самого общения. Люди меньше говорят вживую и даже по телефону стали реже звонить. Больше пишут. Деловое общение в основном ушло в переписку.
Дистанционное обучение лишило студентов очень многого, прежде всего – контакта глаза в глаза с группой и с преподавателем. Лектор говорит с черным ящиком, в котором виден только список фамилий. А студент в это время полностью свободен в своих проявлениях. Кто-то отметился и пошел досыпать, кто-то решил прогуляться в парке, пошел в кафе и так далее. Лектор для них – говорящая голова или говорящая презентация, возможно, даже говорящая из кармана. Мотивировать себя к обучению в такой ситуации очень трудно. Жизнь в изоляции и дистант настолько изменили нас, что когда мы вернемся в аудиторию, нам придется перезайти, начать всё с чистого листа.
Индивидуальное общение при помощи цифровых технологий – это как любовь в водолазных костюмах. Социальное дистанцирование отдалило людей друг от друга. Возникло выражение «новое одиночество», смысл которого, наверное, понятен каждому. Кажется, будто ты один со своими проблемами. Боишься лишний раз позвонить, вторгнуться в чужое личное пространство. Все страшно заняты, и даже дома теперь офис, иногда и по выходным. Так что все домашние и даже соседи (при нашей прекрасной слышимости) становятся невольными участниками лекций, семинаров, конференций и заседаний кафедры. Это сближает. Однако страшно хочется просто поговорить с живым человеком.
Вот когда пришло время вспомнить слова Антуана де Сент-Эзюпери: «Единственная настоящая роскошь – это роскошь человеческого общения». Так что встретимся в «Зуме».

Эпоха беззумия и ее опасность

Герман ДЬЯКОНОВ **

Вот и закончилось время Zoom`а, вернулась эпоха беззумия. Раньше Zoom прятал, в силу своей беззащитности, все огрехи диалогов, мимики, жестов. При нашей любви к роскоши мишуры настоящая роскошь«роскошь человеческого общения» – навсегда ушла из наших домов.
А сегодня случилось важное. Этого события ждали давно. Ждали окончания пандемии. Боялись потому, что должна закончиться (само)изоляция, и снова придется общаться с людьми так, как было когда-то и от чего все давно уже отвыкли.
Вот примерно какие мысли обуревали сорокалетнего доцента Бориса Евгеньевича Цаплина (никнейм «борец») по дороге в аудиторию на первую после «удаленки» встречу со студентами. До сих пор он видел их только на экране своего ноутбука, уже старенького, как и положено при зарплате доцента, стыдящегося брать взятки. Теперь вот увидит воочию. Тут до него дошло, что прошло уже почти два семестра, а студенты этой группы друг друга и в глаза не видели. Вот дверь. Вдох, шаг навстречу неизвестности. Раз, два… тридцать человек, нет одного.
Следующий раз будет намного меньше, сегодня их привело любопытство: с кем учиться, у кого учиться. Сидят, соблюдая социальную дистанцию. Не из страха перед вирусом, просто это их первая встреча. Умеют ли они вообще «коммуницировать»? Даже до пандемии они, сидя рядом, вместе не сидели. Всё носами по своим гаджетам водили.
Борис просипел приветствие и назвал фамилию, имя и отчество. Послышался неуверенный вопрос: «Борец, что ли?», на который был дан столь же неуверенный ответ. «Мы друг друга только по никам знаем, так нам ловчее». Доцент объявил, что ведет дисциплину «Теория и практика универсальных концепций». Литературы нет, предмет новый. Взяток не берем-с, так что вэлкам на все лекции.
Ропот недовольства. Ясно: обучение платное, деньги надо зарабатывать, для этого надо работать. И всё впустую: деньги идут на учебу, которой нет, потому что для нее нужны деньги, которых тоже нет. Зато есть социальные сети, лайки (не собаки), селфи, признание незнакомых, отсутствие знакомых. И затылки, вместо глаз уставившиеся на собеседников, потому что глаза уставились в экраны и экранчики. Там, в этих светящихся прямоугольничках, кипит настоящая жизнь, там тысячи друзей и подписки. Правда, друзьям на тебя в высшей степени наплевать, но таковы правила коммуницирования.
А может, прекратить беззумие, если утеряли человеки интерес к себе подобным? Но вот девочка во втором ряду повернула голову и… не сразу вернула ее в исходное положение. Снова, снова. Наконец ее сосед вернул ей взгляд. Смартфоны отложены в сторону. Те двое как бы и не глядят друг на друга, но они не глядят и ни на что другое.
Вот! Посмотрели друг на друга! Да черт с ней, теорией и практикой всякой чуши, главное, что не умерло еще человеческое в людях. И доцент Цаплин до конца пары, даже без перерыва, рассказывал, как он познакомился с будущей женой, как они ссорились и мирились, где была свадьба. Конец лекции. Бурные аплодисменты. Смартфоны хорошо отдохнули.

* Кандидат филологических наук, доцент Самарского университета.
** Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Потери и находки

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

«В его живописи – та же грандиозность, которая потрясает нас, когда мы слушаем Баха». «Он сродни великому русскому поэту Федору Тютчеву, для которого внешний мир – лишь мимолетное и недолговечное видение, ненадолго возникающее из хаоса и тут же в нем исчезающее». «Художник редчайшей и многогранной чувствительности». «Одно из высших достижений современного искусства». Это все о Царфине, живописце, художнике по тканям, поэте, представителе знаменитой Парижской школы Файбиш-Шраге ЦАРФИНЕ, который никогда не был в Самаре. И не будет: земной и очень непростой путь художник завершил в 1975 году во Франции и, скорее всего, даже и не думал о нашем с вами городе. Но знал, что где-то в центре России живут его братья и сестры. Письма отправлял, но ответы не приходили: железный занавес. Тем не менее Самара Царфину не чужая. Мы говорим с одной из тех, кто эту связь воплощает. Знакомьтесь: Элла ЦАРФИНА, внучатая племянница живописца.

Шрага Царфин
[Spoiler (click to open)]
Прежде чем начать разговор об этом удивительном художнике, его не менее удивительной судьбе и ваших связанных с ним изысканиях, хотелось бы, Элла, поговорить о вас. Вы довольно давно уже в Израиле, но вы – самарчанка, потому как и родились, и росли в Самаре...
Если вас не смущает, я родилась и больше 30 лет – до октября 90-го – жила в Куйбышеве, из Куйбышева и уехала. Семья же наша в Самаре с 1927 года. Хотя папа родился в 1925-м в Белоруссии, в Смиловичах.

Элла Царфина. 2019

Как и его дядя Шрага Царфин, и знаменитый друг Шраги Царфина живописец Хаим Сутин.
Царфин и Сутин – друзья с детства. Они и жили по соседству. По линии моего отца вообще все из Белоруссии, и мне не очень понятно, как дедушка, бабушка и мой папа оказались в Самаре. Пытаюсь выяснить и это, но пока безрезультатно.

А мама ваша откуда?
Мама с Украины. В начале войны ее семья бежала из Винницы, и благодаря тому, что старший брат мамы работал тогда на 4 ГПЗ, ей и ее семье удалось остаться в Куйбышеве. Здесь же мама встретила папу, они поженились, и в конце 48-го родился мой старший брат, к сожалению, покойный: умер прошлым летом. Мы были очень близки духовно. Своей семьи у него не было, он был инвалид после перенесенного в двухлетнем возрасте полиомиелита. И когда сегодня спрашивают о моем отношении к прививкам, то первое, о чем я думаю, так это о том, что если бы в 50-е годы была прививка от полиомиелита, жизнь моего брата, моя и моих родителей сложилась бы, наверное, по-другому.

Чем занимались ваши родители?
Мама, Елизавета Иосифовна, была детским зубным врачом, достаточно «популярным» в Куйбышеве. До сих пор бывшие ее пациенты о ней вспоминают, и всегда очень тепло.

Она, случайно, не на Красноармейской работала?
Да, угол Красноармейской и Фрунзе – Городская детская стоматологическая поликлиника. Были у мамы и выездные, как бы сейчас сказали, «сессии» в школах и пионерских лагерях – в плане заботы о здоровье детей в те времена всё было поставлено очень хорошо. А папа мой, Яков Ефимович, работал в госпитале инвалидов Отечественной войны, он был зубной техник. Сам тоже прошел войну, фронтовик. Человек был веселый, с большим чувством юмора, «симпатяга». Голос у него был прекрасный. В юности он даже подрабатывал в оперном театре. Друзья его обожали. Про таких, как он, говорят: «Душа компании». Необыкновенной доброты был человек. Вообще доброта и тепло по отношению к людям – это то, что отличало и маму, и папу, и бабушку Татьяну Абрамовну, и дедушку Ефима Абрамовича.

Дед был старшим из братьев Царфиных?
Старшим был Шрага, о котором в семье до определенного момента никто никому ничего не рассказывал. По понятным причинам.

Наличие заграничных родственников тогда не афишировали.
Да в нашей семье о Шраге тогда ничего, по сути, и не знали. Кроме того, что в 1912–1913 году после учебы в виленской рисовальной школе Трутнева он уехал в Палестину. У прадеда было три сына и две дочери. Старший – Шрага, младший – Натан, мой дедушка был средним из братьев. Он сыграл в моей жизни очень большую роль, был для меня идеалом: мудрость, ум, любовь к книгам, чтению... Без какого-либо специального образования, но при этом грамотный, образованный человек.

Чем занимался?
Тем, что мы знаем как кооперативы. А тогда это называли «производственные артели». Вот дед был артельщик. Член партии, между прочим. И при этом поддерживал синагогу и вообще для еврейской общины города много сделал.

В каком районе вы жили?
В Самарском. На Венцека. Дом 115, которого уже нет. Это на углу с Ленинской, в квартале от бывшей 44-й школы. Часто вспоминаю своих одноклассников и друзей по школе Татьяну Водопьян, Сергея Дубинина, Сашу Наумцеву, Михаила Бахраха, Мишу Трифонова, Костю Гуревича… Школа была с углубленным изучением немецкого языка, который впоследствии стал моей профессией. Синагога, которая, как я понимаю, до сих пор еще не отреставрирована, река Самарка, к которой мы спускались по Садовой, Затон, Запанской переезд, железнодорожный мост, и ты машешь людям в окнах проезжающего поезда... Места и радости самарского детства.

А места-то довольно хулиганские. Наследие самарских горчишников, полагаю, было ощутимо.
Даже очень ощутимо. Приходилось и общаться с самарской шпаной, и распевать блатные песни. Но надо сказать, что все, кто жил по соседству, с большим уважением относились к нашей семье, главным образом к дедушке, который всегда готов был помочь и словом, и делом. Дом наш был двухэтажным, многоквартирным. Благодаря стараниям деда в доме появились и газ, и вода. Но я до сих пор вспоминаю водопроводную колонку и походы к ней с коромыслом. Было у меня детское такое коромыслице с маленькими ведерочками, и это входило в круг моих обязанностей – ходить за водой.

Вы педагогический окончили? Или университет?
Педагогический. Факультет иностранных языков, кафедра немецкого. Раиса Михайловна Щеглова, мой первый преподаватель, Муза Кузьминична Демидова, педагог по лексикологии, знаменитый Герман Станиславович Орешко, преподаватель страноведения, на котором держались все самарские клубы интернациональной дружбы, очень активный был в этом плане человек, и, конечно же, Лидия Петровна Говердовская, заведующая кафедрой и декан факультета, на котором я училась и работала потом; недавно ушедший из жизни Игорь Вершинин…

Почему вы уехали? Если это не бестактный вопрос.
Мысль об отъезде появилась в конце 80-х. Тогда подняла голову «Память», и до Самары она тоже, к сожалению, докатилась. Было много неприятных моментов. Один из самых тяжелых связан, правда, не с Самарой, а с моей поездкой в Санкт-Петербург, который тогда еще был Ленинградом. Поехала сдавать кандидатский по языкознанию и так неуютно себя почувствовала в так любимом мной городе. Идешь, а за спиной бритоголовые черно-коричневые подростки. Ждешь автобуса, а они тебя со всех сторон окружают. Вот это ощущение постоянного их присутствия.

Кто-то в Самаре остался из родных?
Да, но многих уже, к сожалению, нет в живых. По линии папы троюродный брат, достаточно известный уролог, – вот он в Самаре. Авдим, сын младшего брата дедушки, практически мой ровесник, но приходится мне дядей, он – директор одного из самарских заводов [ЗАО «СТАН-САМАРА»]. Его сестра, Анечка Царфина, тоже в Самаре. Она музыкант, педагог, хормейстер, работала в школе у Кнохинова, сейчас на пенсии. По линии мамы – Зина Фельштинская, Зорик Товбис. И дорогая подружка Елена Леоновна Шнейдман, зав. кафедрой французского языка в педе.

А в Белоруссии?
Никого. Евреи Смиловичей, в том числе прадед и сестра дедушки с грудным ребенком, были расстреляны осенью 41-го.

И родители Сутина тогда же погибли. Его отец портным был, по-моему. А ваш прадед, как пишут, крупным промышленником.
Это немного преувеличено. На самом деле он занимался кожевенным ремеслом. И, как говорит дядя, у него был магазин, где он все эти изделия из кожи и продавал. Сбрую и прочее. Смиловичи – небольшое местечко, и, возможно, кому-то прадед и впрямь казался крупным промышленником. Но до конца 80-х я, повторюсь, ничего этого не знала. В семье бережно хранилась фотография, о которой мне было известно только то, что это фотография дедушкиного старшего брата-художника, его жены и дочери лет 15–16. Еще было известно, что в начале века он уехал в Палестину и связь с ним была потеряна. О подробностях спросить уже было некого, да и папа много не знал. Фотография хранилась вместе с пожелтевшим листочком бумаги, на котором машинописью был набран текст на русском языке о том, что в Гренобле прошла выставка картин Царфина, и было это в 1947 или 1948 году.
В Израиль я уезжала с родителями, братом и 11-летним сыном. Сразу по приезде в Израиль, еще даже не владея языком, но зная, что в начале века Царфин оказался в Палестине, я начала поиски. Подала запрос в министерство внутренних дел Израиля и вышла на две израильских семьи по фамилии Царфин, которые, как выяснилось, никакого отношения к Белоруссии не имели. Была у меня еще одна зацепка. Кто-то мне говорил – папа или дядя, – что в Эрец-Исраэль (государства тогда не было) Царфин учился в художественной академии Бецалель. Я обратилась в академию, и тоже безрезультатно. Но меня уже это не отпускало. Я жила с мыслью о Царфине и дожила до «Гугла». Это был 99-й или начало 2000-го...

Вы погуглили…
…и нашла списки художников и тех, кто представляет их интересы. И там буквально два предложения о Царфине – годы жизни, где похоронен и имя представителя. Так я вышла на дочь Царфина. К моему большому счастью, она сохранила девичью фамилию. Во Франции приняты двойные – по мужу она Дюлак. Я обратилась к председателю организации людей, представляющих интересы художников, с письмом, в котором рассказала о фотографии семьи Царфиных и о нашем с ними родстве. Председатель этой организации со мной связался, сказал, что Лилиан, так зовут дочь художника и двоюродную сестру моего папы, гостит в Америке у своей дочери и, как только вернется во Францию, он передаст ей информацию.

Семья Дюлак. Монпелье, 2013

А я не оставляла в покое «Гугл». Ночами просиживала у монитора в поисках еще хотя бы какой-то информации и уже знала, что Лилиан – профессор старофранцузского языка, и даже уже сложилось письмо к ней, которое на работе у брата помогли перевести на французский.
Был очень такой примечательный момент. Перепечатываю это письмо с листа бумаги, чтобы, как только появится адрес, тут же отправить его Лилиан электронной почтой. Печатаю на французском, который мне совершенно не знаком, и в этот самый момент получаю письмо из Франции, но на английском.

От Лилиан?
От нее! Я просто глазам своим не поверила. Вот так началось наше общение. У меня не очень сильный английский, но сын помогал, и как-то общими усилиями мы переписывались, разговаривали по телефону, даже папа мой успел с Лилиан поговорить на смеси русского и ломаного идиш.

Она русский знает?
Базовые слова. От родителей, которые дома иногда говорили по-русски. Лилиан рассказывала, что отец часто вспоминал родные места, пел песни на русском языке, пел на идиш. Я ей рассказывала о судьбе ее деда, братьев и сестер ее папы. И выяснилось, что она тоже пережила катастрофу во время войны. Шрага был в Сопротивлении, а ее прятали в монастыре. Это судьба многих еврейских детей во Франции. Обменивались мы, конечно же, и фотографиями, и обнаружилось, что младший из братьев, Натан, очень похож на старшего, на Шрагу. Буквально одно лицо.

А из работ Царфина у вас что-нибудь есть?
Одна-единственная. Лилиан прислала сыну в качестве свадебного подарка.

Насколько я знаю, вышла книга, где Царфин рассказывает о себе и вспоминает Сутина. Эта книга у вас есть?
Она вышла на белорусском, но мне обещали русский перевод. Эта книга написана не Шрагой – Юрием Абдурахмановым. Главным образом, со слов Лилиан и ее мужа. Там кое-какая информация и от меня, и это тоже особая история, как состоялось наше знакомство с Юрием. Лилиан в какой-то момент обратилась ко мне с просьбой поговорить с журналистом из Белоруссии. Это было, наверное, в году 12-м – 13-м. Я долгое время не соглашалась: много же всяких мошенников, я боялась, не станет ли этот Юрий использовать Лилиан в каких-то своих целях, и каждый раз находила какую-то причину от беседы отказаться. А потом Юрий сам вышел на меня. Он чем меня подкупил. Тем, что опубликовал в газете еврейской общины Mishpakha («Семья») статью о Царфине и прислал гранки этой статьи. У нас завязалась дружба по переписке, я рассказала ему историю нашей семьи и моего поиска. Отправила фотографии, которые у меня были.

И именно с этой книги началось возвращение художника на родину?
Все началось с того, что Белоруссия заинтересовалась художниками – выходцами из Белоруссии, а их в том же Париже было немало: Любич, Зак, Генин, Кикоин, Кремень, Цадкин. Все они, как и Шагал, Сутин и Царфин, – представители Парижской школы живописи...

Шрага Царфин. Образцы тканей

...и были, как пишут, едва ли не самыми яркими «пчелами» парижского «улья», где в те годы правили бал Пикассо и Модильяни.
Но если о Шагале в Белоруссии знали, то имена остальных, Сутина и Царфина в том числе, на родине были практически неизвестны. В 2013 году сын Лилиан и мой троюродный брат был приглашен в Минск на открытие выставки этих художников и подарил белорусам, по-моему, две картины – Лилиан очень трепетно отнеслась к идее возвращения имени отца на родину. А в 2015 году Белгазпромбанк совместно с Юрием и с неким просветительским центром организовал Сутинские чтения, пригласили на них меня и по моей инициативе Авдима и Анну Царфиных. Это был мой первый приезд в Беларусь, на родину моего папы и его предков. В Смиловичах к тому времени на базе детской общеобразовательной школы был открыт зал Сутина. Ровно 6 лет назад мы там были. И вот тогда-то я впервые и увиделась со своим троюродным братом. Тогда же там был открыт и зал Царфина. Работ немного, четыре, может быть. В основном зарисовки, эскизы. Царфин ведь был не только живописцем, он был художником по тканям – для домов высокой моды делал эскизы. Юрий Абдурахманов к тому времени уже много раз побывал во Франции. Он переводчик по образованию, и он привозил те картины. Купил их для школьного музея все тот же Белгазпромбанк.

На персональной выставке Шраги Царфина в Белорусском национальном художественном музее. Нижний ряд: Элла и Анна Царфины, организатор выставки, Дмитрий Царфин с супругой. Верхний ряд – Авдим Царфин, Ив Дюлак с дочерью, Борис Царфин. Минск, 2019

Дома вашего в Смиловичах не сохранилось?
Ни нашего, ни сутинского. В музее есть какие-то приметы времени, скажем так. Швейная машинка, шкаф... Хотя сомневаюсь, что это принадлежало какой-то из двух семей. В этом же 2015 году мы были на могиле прапрадедушки, нам показали его надгробный камень. Старое еврейское кладбище, очень старое, довоенное, – вот оно сохранилось. Там и предки Сутина тоже лежат. А на том месте, где нацистами были расстреляны жители Смиловичей, – мемориал. И там мы тоже были. А возле школы посадили две березки. В память о двух художниках.

А с Лилиан вы так и не виделись?
Нет, к моему большому сожалению, но со своим французским братом виделась дважды. На Сутинских чтениях в 15-м и в декабре 19-го на первой персональной выставке Царфина в Белорусском национальном художественном музее. Брата зовут Ив, он детский кардиохирург в Тулузе. Его старшей сестры Катрин – профессора Гарварда – не было на этой встрече.

Во Франции должна была быть, насколько я знаю, персональная выставка Царфина.
28 марта должна была открыться. Я получила приглашение, и самарские Царфины тоже хотели быть на открытии, но из-за локдауна Франция не принимает никого, кроме лиц с французским гражданством. У них очень тяжелая обстановка с коронавирусом. Вот тоже ирония судьбы: Сколько лет я мечтала приехать во Францию и встретиться с Лилиан, и вот она, казалось бы, рядом, эта встреча, но...

Ну и видеть «вживую» полотна Царфина – наслаждение. Даже если что-то уже видели в Белоруссии. Я-то только по Интернету его работы знаю. Но даже на экране – это сильно. Ну и биография, конечно, у человека... Кстати, о биографии. Было в процессе вот этого вашего погружения в Царфина что-то такое, что зацепило так, что не отпускает по сию пору.
Прежде всего, наверное, сам факт этого погружения. Вот это движение от полного незнания к такому большому объему информации, который я получила от Лилиан, главным образом. А что касается событий его жизни... Наверное, приезд Шраги в Палестину. Он же здесь не только учился в академии изобразительных искусств. Он здесь воевал. Участвовал в Первой мировой войне в составе еврейской бригады Британского легиона. Они сражались с турками, которые были тогда союзниками Германии. Здесь есть музей Британского легиона, и в книгах – его имя. Он был здесь в кругу людей, которые создавали страну. Были первопроходцы. И это тема, которая, мне кажется, достойна того, чтобы ею заняться. Если я доживу до свободного времени, думаю, что займусь. Еще у меня есть заветная мечта – организовать выставку Царфина в Израиле. Я пыталась. Здесь была выставка Сутина, я добилась встречи с директором музея в Эйн-Харод, буклеты подарила, которые привезла из Белоруссии. Но, видимо, так это не работает.

Шрага Царфин. Церковь Святого Романа в Локранане. 1968

Я читала, что во Франции Шрага оказался в конце 20-х. Получается, он все это время жил в Палестине?
Из Палестины он уехал в начале 20 года, уехал в Германию и стал там учеником художника Макса Либермана. Слышали о таком?

Один из главных импрессионистов за пределами Франции.
Вот у него Шрага учился. Дело в том, что в Палестине в те времена в изобразительном искусстве достойными для художника сюжетами считались исключительно сюжеты библейские, да и то было много ограничений в изобразительной части. А 20-е годы – это время возникновения многих новых течений, появилась целая плеяда художников, которые ощущали потребность работать иначе, чем учили в той же академии. Шрага был одним из них, и он уезжает в Германию к Либерману, и только потом – во Францию.

Где и встречает друга своего детства Сутина, который уже известный художник.
Известный в определенных кругах, скажем так. У Хаима ведь тоже судьба – и творческая, и человеческая – была несладкой. А возвращаясь к вопросу о том, что меня больше всего поразило в Шраге… Главным образом, то, что он был не только большим художником, но на редкость бескомпромиссным человеком. Это, конечно, вносило определенные трудности в жизнь его семьи. Все его картины, которые сегодня известны, в основном послевоенные. А ведь он и до войны много писал. И есть мнение, что большую часть своих ранних работ он уничтожил.

Слишком был к себе строг.
Необыкновенно. Он вообще не рассматривал живопись как способ заработать. Давал уроки рисования, делал эскизы тканей. Вот и все источники заработка. Дело доходило до того, что в тяжелое послевоенное время его жена тайком выносила картины, чтобы продать и как-то облегчить существование семьи. Жена у него тоже, кстати, русскоязычная. Она из Бессарабии. Очень симпатичная женщина, химик по профессии. Шрага и выставлялся не часто. В свое время один коллекционер приобрел сразу несколько его работ, но на выставки их не давал. Настоящее признание пришло после смерти.

«Картины, излучающие свет».
В каком-то смысле они и мистические, эти его работы.

Иная реальность.
Безусловно. Хотя есть пейзажи, в которых читаются славянские мотивы. Помню, когда мы были в Смиловичах первый раз, была ранняя весна, в Белоруссии в это время еще лежит снег, но уже такой грязноватый, и, глядя в окно машины, я вспомнила одну из работ Шраги. Это была Белоруссия. Белоруссия ранней весной.

Он тосковал?
Думаю, да. Ну что я вам могу еще сказать... Есть фильм, называется «Блуждающая звезда Смиловичей». На YouTube его можно найти. Режиссер – Зоя Котович. Она приезжала в Израиль, мы с ней путешествовали по музеям, выискивали материалы. В картине есть и небольшой сюжет со мной. А еще могу дать вам интересную, как мне кажется, идею. На Сутинских чтениях я познакомилась с доктором искусствоведения из Вильнюса. Она тоже занималась Парижской школой. Еще и потому, что многие белорусские художники, которые этой школе принадлежали, как и Шрага, в свое время учились в виленской рисовальной школе Трутнева. Женщину эту зовут Иоланта Сиркайте. Она очень интересный и талантливый человек. Три года назад Иоланта организовала выставку художников Виленской школы в Вильнюсе. Из бесед с Иолантой я узнала, что последний из директоров виленской рисовальной школы – Сергей Южанин – во время Первой мировой войны был эвакуирован в Самару. А сама школа, похоже, закончила свое существование.

Супруги Царфины в Иерусалиме. 1970

Вот это да! Надо поискать. Какой-то след ведь должен же остаться.
Ищите и обрящете.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

И слово в музыку вернись…

Татьяна КОЛЫШЕВА *

8 мая отметила свой юбилей создатель «ТЕАТРА СЛОВА КЛАРЫ САРКИСЯН», уникального явления в культурной жизни Самары. Клара Борисовна – автор методики личностного постижения поэзии через проживания интонируемого смысла, нового направления в культурологии – музыкально-поэтической антропологии.


[Spoiler (click to open)]
Наше знакомство состоялось в прошлом веке, а точнее в 1972 году. Выпускница музыкально-педагогического факультета Куйбышевского педагогического института Клара Саркисян получила распределение в Пермское педагогическое училище и, отработав положенные два года, вернулась в родной город.
В это время доцент кафедры хорового дирижирования Тамара Кудрявцева (Краюшкина) организовала Камерный хор, в состав которого вошли ее студенты и выпускники разных лет. Солисткой хора стала Клара. При первом знакомстве она показалась мне загадочной кинодивой неземной красоты. Помню, что в момент знакомства Тамара Степановна представила Клару как свою лучшую ученицу, чем вызвала мою ревность.
Клара стала работать на кафедре хорового дирижирования. А спустя некоторое время мы очень подружились. Именно благодаря Кларе, ее вокальному дуэту с Людмилой Медведевой на факультете началась творческая концертная деятельность в новом формате – музыкально-поэтическая композиция. Для нас, студентов, Клара открыла имена поэтов Серебряного века, которых мы просто не знали: Блок, Мандельштам, Ахматова, Гумилев, Цветаева… Любовь к поэзии, восприятие интонационной выразительности поэтического слова, понимание первичности поэзии как основы русского романса стали отличительной чертой исполнительского стиля Клары Саркисян – певицы.
И в интерпретации хоровых произведений, будь то народная песня, классика или современная музыка, Клара Борисовна стремилась донести до студентов – участников учебного хора свой неповторимый почерк: идти от Слова, искать в хоровом звучании характер музыкального звука, передающий живые выразительные интонации. И здесь ей на помощь приходят образы и ассоциации поэтических строк, живописных полотен, краски и звуки природы. Неповторимый, уникальный по красоте и тембру голос, как эталон, идеал исполнения, завораживал студентов. Оценить его красоту вы можете и сейчас, послушав в YouTube в исполнении Клары Саркисян простую эстрадную песню «Журавли летели».
***
Поступив в очную целевую аспирантуру МПГУ к профессору Ольге Соколовой, Клара Борисовна смогла увлечь своей темой педагогов кафедры пения и методики его преподавания и в 1983 году защитила диссертацию «Проблема звуковой выразительности поэтического текста музыкального произведения в обучении хоровому пению: на материале работы учебных хоров педагогических институтов». Президент Российской общенациональной секции Международного общества музыкального образования при ЮНЕСКО профессор Алла Торопова в монографии «Интонирующая природа психики» (2013) пишет: «Поэтическое интонирование во всей своей красоте преподано мне жизнью и творчеством Клары Борисовны Саркисян».
Возвращение в Самару стало периодом блестящих творческих работ. Среди них творческий союз с Хором хормейстеров (руководитель Л. Медведева), исполнение сольных партий в кантате Stabat Mater Дж. Перголези, вокального цикла Александра Бердюгина на стихи А. Ахматовой. Примечательно, что никто из профессиональных певиц оперного театра и филармонии, к которым неоднократно обращался композитор с предложением исполнить и записать цикл, не дал согласия, сославшись на сложность музыкального языка. Клара смогла расшифровать и наполнить образным содержанием каждый номер вокального цикла, потому что чувствовала и проживала стихи Ахматовой как собственную судьбу.
Именно в эти годы появился «Театр Клары Саркисян», уникальные моноспектакли которого на сцене актового зала педагогического института позже, в 1995–96 годах, были записаны на Самарском телевидении. Примером может служить аудиозапись вокального цикла на стихи армянских поэтов «Упрямая память».
Интерес к «Мировой художественной культуре», методике преподавания новой дисциплины в школе возник у Клары Борисовны во время научной стажировки в Ленинграде у профессора Алисы Валицкой. В этот период сформировались идеи творческой школы, разрабатывалась ее концепция, создавалась модель образовательного процесса. В Кларе Валицкая увидела единомышленника и родственную душу.
Взаимопонимание, теплота человеческих отношений, чувство причастности к педагогике искусства сдружили Алису Петровну и Клару. Итогом стажировки стала авторская программа дисциплины «Мировая художественная культура», которую разработала и вела на факультете Саркисян. Параллельно на кафедре хорового дирижирования была организована ежегодная музейная практика, на которую мы с Кларой Борисовной возили студентов в Ленинград. И всё это было в период «застоя»…
***
Огромная вокальная, речевая нагрузка возрастала. Клара соглашалась быть ведущей бесконечных концертов. Ее воздействие на аудиторию было магическим: голос завораживал, выразительная интонация, гордая осанка, царственные жесты притягивали внимание и интерес самой широкой публики, от студентов до ветеранов. Успех концерта был обеспечен, если за его ведение и сценарий бралась Клара Саркисян.
Поэзия, музыка, драматургия, режиссура, вокальный и речевой голос, его тембр, эмпатия и обаяние с первых минут захватывали слушателей. Порой создавалось впечатление, что мы ждем ее появления на сцене, а в промежутках – концертные номера. Харизма, диалог со слушателями, естественность и интеллигентность, никакой наигранности и фальши! Но самым тяжелым испытанием стали концерты на улицах и площадях Самары, посвященные юбилейным датам. Никаких фонограмм, всё «живьем», ведущая концерта тут же становится солисткой, в сопровождении хора и духового оркестра исполняет песню Леонида Вохмянина «Это надо сберечь!». И голос не выдержал непосильной нагрузки…
После операции вердикт хирургов был неутешительный и жесткий: «Мы подарили вам жизнь, о каком голосе вы говорите?!» Врачи настаивали, чтобы я (в те годы я была завкафедрой) не травмировала Клару Борисовну и оставила ее в покое, утверждали, что она никогда не сможет работать по специальности. Эти люди не представляли, что другой жизни, без музыки и поэзии, она не хочет.
Возвращаться на факультет, где студенты помнили ее прежний голос, Клара не хотела. И мы нашли компромисс – обратились к директору Медико-технического лицея Наталье Серебряковой с предложением создать театральную студию. Ее заместитель по воспитательной работе, директор музыкальной школы при лицее Марина Докучаева предложила инсценировать составленную фантазию на пушкинскую тему «Пора, мой друг, пора!...». Это был год накануне 200-летия поэта. Участниками проекта стали старшеклассники – трое юношей, три девушки, – автор композиции и Клара.
Я часто присутствовала на репетициях. На моих глазах рождалась уникальная методика. Вот как это описывает сама Клара: «Самое главное – всегда быть в потоке. Мы явственно ощутили на себе магическую власть и круга, и звучания, сконцентрированного им. Озвучивание текста включало в себя и наговор, и пропевание, и бормотание, и шаманское камлание. Каждый звук мы пробовали на цвет, на свет, на вес, «на ощупь». Мне казалось, что мы все вместе просыпаемся от спячки, что только-только перед нами начинает брезжить Слово как таковое».
Клара Борисовна вела дневник занятий, выстраивала и осмысливала репетиционный процесс, его влияние, воздействие на душевное состояние, поведение, даже внешность своих актеров. Не декларируя свою цель подросткам, чтобы не отпугнуть, педагог поставил сверхзадачу: «Нашим девочкам предстояло «вспомнить» себя в других жизнях – возможно, в русском Золотом веке».
По прошествии восьми месяцев репетиций, после премьеры я вместе с педагогами лицея, родителями, друзьями с изумлением наблюдала, как изменились и девушки, и юноши. В их облике даже внешне читались черты героев композиции, и все мы задавались вопросом: «Откуда такая одухотворенность?!»
Итогом работы стало и общественное признание. Спектакль «Пора, мой друг, пора!» удостоен звания лауреата на областном конкурсе, посвященном 200-летию Пушкина. Идею написать книгу, в которой будет обобщена и осмыслена авторская концепция музыкально-поэтической антропологии, подсказала Кларе доктор психологических наук, профессор Наталия Карпова. Так появилась монография «И слово в музыку вернись» (2007), первая из девяти книг Клары Саркисян. Позже в творческом союзе с Натальей Львовной появится еще один проект – логопсихотерапия, использование авторской технологии Саркисян в новых условиях, в работе с детьми, имеющими проблемы с заиканием, – который опубликован в методическом пособии «Послушайте!» (2013).
***
Продолжением творческих поисков стало возвращение Клары Борисовны на родной факультет в качестве преподавателя в 2001 году. Реализация идеи авторского спецкурса «Музыкально-поэтическая антропология» для студентов привела к созданию на факультете «Театра Слова Клары Саркисян». Его участниками стали 12 первокурсников.
Энтузиазм, вдохновение руководителя нашли живой отклик в душе студентов. «Королевская охота» на стихи Надежды Жандр положила начало появлению уникальных авторских спектаклей: «Спряжение глагола «люблю», «О нерасторжимости понятия: «пространство-время-усилие», «Мне приказавшая любовь», «Время перемен», «Ключи от сновидений», «Зеркальным письмом пишу», «Лоскутное одеяло, или В стиле «пэчворк», «Лето синих стрекоз», «Слова на ветер», «Имя собственное»...
Вот как рассказывает о работе «Театра» Клара Борисовна: «Будто сами собой, постепенно складывались какие-то последовательности задач, смыслов, акцентов, линий, тем, и возникала программа или композиция, в которой всегда происходило что-то невероятное, непредвиденное. Работая со словом, мы выявили его чудесную возможность: быть – превращаться – становиться всем: музыкой, танцем, жестом, цветом, светом, движением, радостью, болью, тишиной и, быть может, самое главное – универсальным инструментом познания, опытом познания мира. <…> Стихи подобны волшебному фонарю – так удивительно и достоверно преображается все, к чему, кажется, давно привык. Возможно, тут срабатывает какой-то механизм по «подъему» человека из обыденной жизни на высоту, «заказанную» стихом».
За 20 лет созданы уникальные музыкально-поэтические композиции, премьеры которых традиционно проходят в первый день весны – 1 марта. В прошлой жизни, до пандемии, актовый зал корпуса на улице Максима Горького, 65, не мог вместить всех желающих. Это был одновременно и день встречи выпускников факультета, творческий акт, «информационный повод», который объединял преподавателей различных факультетов университета, любителей музыки и поэзии всей Самары, создавал в университете атмосферу благоговения перед высоким искусством.
Каждый раз все мы испытывали глубочайшее потрясение, катарсис, порой не могли сдержать слез, совершенно по-новому видели наших студентов и их руководителя! В спектаклях нынешнего состава «Театра Слова» участвуют студенты вузов Самары, взрослые люди, выпускники факультета разных лет, преподаватели университета. И снова на сцене магия слова и звука, музыки и движения. Продумано все до мелочей, никакой самодеятельности, за пультом двое – звукорежиссер и Клара Борисовна. Каждый жест отточен, каждый сингл создает нужное настроение, драматургия спектакля выстроена, точно продумана кульминация. В композиции задействованы акустические инструменты: гитара, флейта, фортепиано, ударные, шумовые эффекты. В финале действа – заключительное слово Клары. Произнесенное шепотом, оно заставляет переполненный зал замереть и вслушаться. И вновь перед нами вереница образов, ассоциаций, поэтических метафор и одновременно трогающее до слез обращение к присутствующим, искренняя просьба, мысли вслух о том, что тревожит, болит в душе: «Мы должны вернуть детям русский язык, поэзию, Слово, уберечь от разрушения и поругания главное национальное достояние – русскую культуру и речь».
Эта идея нашла свое воплощение еще в одном направлении общественной деятельности Клары Борисовны – в организации фестивалей и конкурсов чтецов среди школьников и студентов. Первый опыт проведения фестиваля духовной музыки и слова «Благовест» был приурочен к празднованию Всероссийских дней славянской письменности и культуры в Самаре. Позже конкурс чтецов обрел собственную жизнь, стал проходить в актовом зале Самарского филиала МГПУ.
***
В эти майские дни Клара Борисовна принимает поздравления, слова восхищения и признательности от своих коллег, поклонников ее таланта, учеников, студентов, участников «Театра Слова». Они работают в разных городах и странах, поют в оперных театрах, преподают в школах и вузах… Но главное, что случилось в их биографии, – встреча с поэтическим словом и феноменом Клары Саркисян, которая навсегда изменила восприятие окружающего мира, наполнила жизнь творчеством, высокой Поэзией. У них, по выражению Сергея Аверинцева, «есть строки, которые хочется держать в уме, не отпуская, – как оберег, крепко зажатый в руке. Как защиту от сора и пепла времени, от разгулявшихся глухонемых бесов».
Я благодарна Кларе за многолетнюю дружбу, теплоту взаимопонимания, за совместную реализацию замечательных проектов и идей. Уверена, что ее неиссякаемая энергия, желание творить Добро, раскрывать таланты, помогать молодым обретать свой Голос, проникать в тайны поэтического слова будут постоянно радовать всех нас!

* Доктор педагогических наук, профессор кафедры музыкального образования ПГСПУ.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Завтра была война

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Эта заметка начала рождаться на свет лет восемь назад, когда не стало Бориса Васильева. Того самого. Еще лет двадцать – двадцать пять назад никому и в голову не пришло бы объяснять и рассказывать, кто это такой. Ну как же! Это тот, который «А зори здесь тихие»! И «В списках не значился», и «Завтра была война», и еще, и еще… Если даже и не читал пока, то смотрел по третьему разу фильмы, поставленные по этим и другим книжкам, знал их почти наизусть и всё равно – плакал. Ну хорошо, не то чтобы плакал, а так – вроде как першило в горле, и всегда в одном и том же месте, на одних и тех же кадрах.

А вот сегодня объяснять надо, да и то боюсь, что не объяснишь как следует. Да и как именно «следует», пожалуй, никто не скажет. Не знаю этого, признаться, и я, но вот одним недавним наблюдением из преподавательского опыта все-таки поделюсь. Месяца три или четыре назад говорили мы со студентами-первокурсниками университета о том, о сём, обсуждали разные книжки, читали фрагменты из них – на предмет авторского стиля и подобных «узкопрофессиональных» вещей.


[Spoiler (click to open)]
Среди этих книжек попалась нам и прекрасная книга замечательного самарского кинодокументалиста Бориса Александровича Кожина, рассказывающего о коллегах по цеху, о героях тех документальных кинолент, над которыми довелось ему работать, и еще о многом другом. Так вот, открыл я эту книжку наугад и стал читать ее студентам, иногда останавливаясь и обращая внимание на эти самые «узкопрофессиональные» моменты. Студенты с интересом слушали, что-то записывали, иногда просили повторить. В общем, всё как обычно.
А речь в открывшейся нам главе шла о съемках фильма в одном из сел Куйбышевской тогда еще области, состоявшем, кажется, всего-то из трех десятков дворов. И в трех из этих дворов жили полные кавалеры ордена Славы. Об этих людях и снимала свой фильм местная студия кинохроники. Три односельчанина, каждый из которых получил на войне по три ордена. Те, кто постарше, еще, наверное, помнят, что у касс вокзалов и в разных там парикмахерских когда-то висели объявления: дескать, Героев Советского Союза и полных кавалеров ордена Славы «стрижем вне очереди». Не знаю, стриглись ли вне очереди герои этого фильма и книжки Бориса Кожина, но могли, имели такое право, заслужили его, так сказать, своим ратным подвигом, что и подтверждали упомянутые объявления, которых было так много, что не увидеть их хотя бы раз в день было почти невозможно. Наверное, в том числе и поэтому, встретив в книжке Бориса Кожина знакомое словосочетание «кавалер ордена Славы», я вначале и не подумал остановиться, а стал читать дальше. Но потом все-таки остановился – на всякий случай, мало ли: «Скажите, а что это за орден – Славы?»
Если сказать, что студенты ответили молчанием, значит – не сказать ничего. Я щеками, кожей почувствовал, что задал какой-то в одно и то же время малозначительный, но и фантастический вопрос. Вроде «есть ли коренные зубы у крокодила» или «сколько граммов весит моллюск на третий день своей жизни».
«Хорошо, – не сдавался я, – ну хоть как он выглядит, этот орден?» Аудитория притихла. «Ну, товарищи-братцы, а чем орден отличается от медали-то, вы знаете? А какими орденами награждали в годы войны? Ладно, скажите тогда, каким орденом был награжден Жеглов?» Ответ, думаю, можно не повторять, вы и так догадались. «А кто такой Жеглов?» – спросили меня мои студенты, которые и слыхом не слыхивали ни про орден Славы, ни про жегловскую Красную Звезду, ни про другие ордена и медали.
Но на этом моя история с орденами еще не окончилась, самое интересное было впереди. А точнее – сзади, на одной из последних парт, где, оторвавшись, наконец, от планшета, одна из студенток удивленно произнесла примерно следующее: «Ой, а мой прадед, оказывается (!), Герой Советского Союза. Вот про него в Интернете написано…»
Честное слово, я ничего не придумал – всё так и было, от и до. От загадочного ордена Славы, который так никто и не смог описать, до прадеда-героя, получившего, между прочим, свою звезду еще до войны и вошедшего в первую сотню удостоенных этого звания. Кстати, кроме Золотой Звезды прадед «оказался» кавалером двух орденов Ленина, двух орденов Красного Знамени, той самой «жегловской» Красной Звезды, а также нескольких орденов и многих медалей – как «наших», так и иностранных. К чести этой моей студентки, она все-таки «что-то такое» про своего прадеда знала, слышала от родителей, а в Интернете просто уточнила, чтобы не «сморозить глупость». А вот почти тридцать ее товарищей на вопрос преподавателя о том, воевали ли их деды и прадеды, были ли награждены, чем, не смогли сказать ни слова…
Вот об этом я и подумал вдруг, услышав, что ушел из жизни «тот самый Васильев». Борис Васильев. А еще почему-то вспомнилось, что когда я учился в первом или во втором классе, на классный час к нам пообещал прийти мой двоюродный дед, ветеран-панфиловец, тоже уже, увы, покойный. До назначенного часа оставалось еще довольно много времени, но все-таки я беспокоился и уговорил учительницу отпустить меня ему навстречу. Падал мягкий снег, а я бежал по улице, не глядя перед собой и думая только о том, чтобы успеть привести гостя к ожидавшим его первоклассникам, и шагах в тридцати от школы почти врезался в живот нашему панфиловцу. Он просто не мог не прийти. А когда мы вошли в школу и он снял пальто, я остолбенел от неожиданности: на груди у него было столько орденов и медалей, что я, кажется, еще не успел выучить всех цифр, чтобы их пересчитать. Вот так когда-то учили историю и узнавали про ордена, которыми были награждены наши деды.
Скоро год, как мы отпраздновали очередной юбилей победы. Великой Победы. «Великой» она была названа и на огромном плакате на одной из улиц Самары, по которой я каждый день езжу на работу и с работы, – так что и мимо этого плаката мне пришлось ездить не меньше полутора месяцев, с начала мая примерно до середины июня. И каждый день, утром и вечером, я читал на этом красочном плакате одну и ту же надпись, сделанную кроваво-красными буквами: «Великая Отечественная война: 21 июня 1941 – 9 мая 1945. Поздравляем с Великой Победой!»
Может быть, я брюзжу, может – выдаю желаемое за то, что было на самом деле, но только почему-то мне кажется, что там война была еще все-таки в крови – даже у тех, кто родился, как я, через тридцать лет после нее. Благодаря моему деду-панфиловцу. Благодаря Борису Васильеву и его героям, которые «в списках не значились». А вот какая кровь течет сегодня в жилах тех, кто привык жить, не заглядывая вдаль, – не пепси-кола ли?
Я понял, что должен когда-нибудь написать эту заметку, через три дня после того, как не стало Бориса Васильева, накануне его похорон. «Вот завтра его опустят в землю на Ваганьковском кладбище, – думал я, – и зори станут еще тише». Набрал в поисковике «Борис» – оказалось, Васильев седьмой. Вслед за Моисеевым, Акуниным, Годуновым, Гребенщиковым, Клюевым и Корчевниковым.
Царство Небесное!

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 29 апреля 2021 года, № 9 (206)