Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Словарь ковидной эпохи

Рубрика: О языке

Татьяна РОМАНОВА *

Страсти по ковиду еще кипят, а российские лексикологи из Института лингвистических исследований Российской академии наук уже собрали, описали и систематизировали слова и выражения, рожденные в эпоху тотальной ковидизации 2020–2021 гг. Результаты их оперативной работы представлены в «Словаре русского языка коронавирусной эпохи» и коллективной монографии с аналогичным названием.

Этот тандем научных изданий посвящен исследованию и описанию динамических процессов в русском языке, происходящих во время чумы XXI века. Иллюстративный материал собран на страницах популярной прессы и в сетевой коммуникации, где поднялась словообразовательная волна, в десять раз перекрывшая среднегодовой уровень неологизмов.
Языковая стихия, бушевавшая на страницах СМИ и Интернета, естественно вызывала профессиональный интерес журналистов, филологов и лексикографов. Постоянно появлялись различные словари и словарики, в которых отражались этот лингвистический «пир» и колоритная языковая игра наших соотечественников. Выразительны также названия этих произведений: «Ковидлословарь от Секты свидетелей коронавируса»; «Сидидомцы и погулянцы: Словарь эпохи коронавируса».
Лавинообразное эмоционально-экспрессивное словотворчество явилось психологической реакцией на происходящие события и, главным образом, на карантин и вынужденную самоизоляцию. Происходившие в русском языке процессы неологизации, адаптации заимствованных слов и развития новых значений были настолько ускорены, что уже сегодня сформировалась целостная лексико-семантическая система, отражающая изменившуюся языковую картину мира современного общества.
Словарь включает 3517 новых и актуализированных слов, значений и сочетаний. Неудивительно, что самыми многочисленными оказались словообразовательные гнезда: корона(вирус) – 1105 слов, ковид- (COVID-) – 1074, карантин – 258, зум (Zoom) – 226. Получается, что корона вместе с ковидом образовали больше двух тысяч слов!
Что же они обозначают? Прежде всего, саму инфекцию и болезнь. Кроме общеизвестных – корона, коронка, в словаре отмечены: ковида, короняша, короняшка, короназябра; Коронарка, Короныч, Змей Корыныч, Кови́д Ковиды́ч, Кови́дище Пога́ное и др. «Эта ковидла, в которую мы вляпались всей планетой». Больница также получила массу номинаций: ковидальня, ковидарня, ковидарник, ковидарий, ковидленд и т. д.
Время как будто бы раскололось на довирусный, домасочный период, допандемийный мир и намордочный режим. В период ковидизации общественного сознания язык отразил социальную поляризацию общества, разделение на карантинофилов и карантинофобов. Интересны их взаимные обозначения: намордочник и масканос – законопослушные граждане, а наруженосец оставляет нос снаружи. «Голомордые – раньше это были люди без бороды, а сейчас люди без маски». «Голоносиков и подбородочников нужно выгонять с трибун». «Замасочник требует своей безопасности». «Есть люди антиваксеры, а есть – суперваксеры. Последние могут сломя голову, не разбираясь, рвануть в поликлиники: «Где вакцина? Дайте две».

* Кандидат филологических наук, доцент Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

О жизни в сослагательном наклонении, или Запоздавшее спасение

Сергей ГОЛУБКОВ *

Есть в русском языке коварный союз если (или если бы), заставляющий нас размышлять о пока не случившемся, но потенциально возможном. Как часто мы предаемся раздумьям об альтернативном течении тех или иных событий, взвешиваем: вот если бы было то-то и то-то, как бы сложилась жизнь?..

Этим летом я прочитал в СМИ о столетнем юбилее противотуберкулезной вакцины БЦЖ. Такой вот незаметный юбилей вакцины-спасительницы. Незаметный, но весьма и весьма знаковый. И мне подумалось о трагической судьбе матери моего отца, моей бабушки Аделии Ивановны Голубковой-Володкович, скончавшейся от туберкулеза как раз в том самом 1921 году, когда вакцину только разработали и пытались пустить в ход.
В июле 1917 года Аделия Ивановна овдовела, ожидая четвертого ребенка – моего будущего отца. Представляю, как тяжело было жить в эту неустойчивую, переменчивую пору вдове с четырьмя детьми на руках! Но беда, как обычно говорят, никогда не приходит одна. Аделия Ивановна заболела, и притом очень тяжело. Врачи обнаружили у нее чахотку. Молодая женщина стала катастрофически быстро угасать. Конечно, способствовал стремительному развитию ее болезни и душевный надлом, связанный с трагической гибелью мужа.


[Spoiler (click to open)]
Врачи настоятельно советовали ей поехать в Крым на два месяца, как полагается для туберкулезных больных. Сначала Аделия Ивановна не соглашалась, но потом все-таки поехала. Было это в неспокойном 1921 году. Однако в Крыму она пробыла всего несколько дней. Ей стало хуже, душу раздирала смертная тоска, и, боясь, что больше никогда не увидит своих маленьких детей, Аделия Ивановна решила во что бы то ни стало вернуться в Самару и дала соответствующую расписку врачам.
Поезда ходили крайне медленно, подолгу стояли на разных полустанках. На одном из перегонов в степи, кажется неподалеку от Царицына, у Аделии Ивановны начался сильнейший приступ кровохарканья, и она, захлебнувшись кровью, скончалась. Хоронили ее чужие, случайные люди – где-то на полустанке, в наспех вырытой могилке. Время было жестокое, безразличное к отдельно взятой человеческой судьбе.
А дома, в Самаре, дети Аделии Ивановны и все близкие терпеливо ждали писем из Крыма, понимая, что в такое тревожное время почта идет очень долго. Но писем всё не было и не было. Прошло два месяца, а Аделия Ивановна не возвращалась. Тогда стали ее разыскивать, списываться с санаторием. Узнали, что в Крыму она пробыла всего несколько дней. Наконец, случайно натолкнулись на какого-то человека, который был свидетелем ее гибели. Он и рассказал о том заброшенном полустанке в необъятной степи, где нашла вечный покой Аделия Ивановна.
***
Задумаемся, сколько в те времена совсем молодых людей умирало от чахотки! Если бы вакцину получили лет на 20–30–40 раньше, больные были бы спасены.
В таком сослагательном ключе («если бы…») можно размышлять бесконечно долго. Живи Пушкин во времена зрелого Николая Ивановича Пирогова, разработавшего принципы борьбы с сепсисом и делавшего ювелирные операции под наркозом, то, вероятно, не скончался бы от пулевого ранения, полученного на роковой дуэли. И герой Отечественной войны 1812 года генерал Петр Иванович Багратион не умер бы от гангрены, когда во время Бородинского сражения ядро раздробило ему большеберцовую кость левой ноги.
Если бы, если бы… Список спасенных жизней пополнился бы многими тысячами. Увы, как ни досадно, но таковы парадоксы времени. Каждый человек в той или иной степени – заложник своего времени. Случается, что экстренная помощь (либо в виде новых прогрессивных методов исцеления, либо в лице подоспевших спасателей, столь необходимых пожарных, военных, врачей, поисковиков) приходит запоздало. И счастливый билет достается другому.
Вообще в человеческой истории и культуре мотив опоздания, запаздывания имеет целый веер и трагических, и комических смыслов. Трагична ситуация, когда спасение приходит слишком поздно. Такое было, например, при поиске в 1928 году оставшихся в живых членов арктической экспедиции Умберто Нобиле. Полярники летели на дирижабле «Италия», который потерпел крушение в высоких широтах. Только недавно итальянские ученые, сотрудники Национального института геофизики и вулканологии в Риме, объяснили потерю радиосвязи из-за полярных ионосферных явлений, об этом сообщалось в июньском выпуске журнала «Космическая погода».
В статье приводится описание исторического события 1928 года с крушением дирижабля и драматической эпопеей спасения выживших членов экипажа. Все это событие получило название «Красная палатка», так как уцелевшие 9 участников экспедиции укрылись в красной палатке на льду. Лишь через 9 дней сигнал был принят молодым советским радиолюбителем Николаем Шмидтом недалеко от Архангельска, на расстоянии 1 900 км от места происшествия. Была поднята тревога, и начались поиски. 12 июля 1928 года, через 48 дней пребывания во льдах, уцелевшие были найдены и спасены советским ледоколом «Красин». Спасательная операция при этом сопровождалась трагическими событиями: погибли 15 спасателей, в том числе экипаж французского самолета с исследователем Руалем Амундсеном на борту.
Еще один пример запоздавшей спасательной операции. 12 августа 1985 года в Японии случилась ужасная авиакатастрофа. Самолет «Боинг-747» вылетел из Токио в направлении Осаки. Обыкновенный полет внутри страны, рассчитанный на 54 минуты. На самолете, который был способен вместить 563 человека, в тот день было 524 человека. Через 12 минут после взлета произошел резкий хлопок, воздушное судно стало терять скорость, салон оказался разгерметизирован. Самолет врезался в одну из окрестных гор на высоте 1460 метров над уровнем моря. Машина развалилась на множество частей. Спасатели нашли четырех выживших. Однако, как свидетельствовали врачи, осматривавшие тела погибших, выжить могло значительно больше людей, если бы помощь подоспела вовремя. По разным причинам этого не случилось. Многие умерли от потери крови, от переохлаждения. Опять это самое трагическое сослагательное если бы
И сколькими подобными случаями полнится история человечества!
***
Перед глазами зримый образ: весы с традиционными двумя чашами. На одной чаше – досадно упущенное время, неиспользованные возможности, роковые случайности, людская нерасторопность. На другой чаше – человеческие жизни, которые можно было бы спасти. В этом если бы – столько выплаканных и невыплаканных слез!
Запаздывание может таить в себе и потенциальные комические смыслы. Об этом размышлял Сигизмунд Кржижановский в своих статьях о Шекспире.
В одной из них («Концовки шекспировских пьес») он писал: «Запаздывающий всегда смешон. С чем бы и к чему бы он ни опоздал. С предложением ли руки и сердца, к отходу поезда, к званому обеду, где вместо блюд застает обглоданные кости, к великому ли начинанию своего времени. Все равно: он смешон. Хотя ему самому и не смешно. Отстающий всегда предмет насмешек. От чего бы он ни отставал: от моды или от своего исторического момента».
А во «Фрагментах о Шекспире» исследователь делился наблюдениями на эту тему: «Сэру Джону Фальстафу неспроста дано жирное неповоротливое тело. У автора определенно комедийный замысел: использовать даже физические свойства «толстого Джона», чтобы заставить его всюду и всегда запаздывать. И хотя Фальстаф поверх тяжелого тела носит и тяжкий доспех воина, но за всю свою долгую жизнь он вонзил меч только раз – и то в уже мертвого Перси Хотспера. Но он знает, что запаздывание, ретардация может быть превращена в искусство, что искусство это вызывает смех, а смех добр и платит чистоганом».
Мы обречены быть детьми своего времени. Безусловно, прав Александр Кушнер, написавший хрестоматийно известные строки:
Времена не выбирают,
В них живут и умирают…
Календарь своего бытия не заменишь, в XVIII или какой-нибудь XXIII век так просто не переместишься, разве что во сне. Единственное, что можешь сделать с тем временным ресурсом, что отпущен тебе судьбой, – прожить его максимально наполненно, не быть бездумным транжиром бегущих дней, часов и минут. Собственно, об этом известные строки Андрея Вознесенского из поэмы «Лонжюмо»:
Ты, Время, не деньги,
но тоже тебя не хватает.
Но люди уходят, врезая в ночные отроги
дорог своих
огненные автографы!
Векам остаются – кому как удастся –
штаны – от одних,
от других – государства.
***
Время преподносит людям сюрпризы. Желательные и нежелательные. Об ином человеке мы говорим: как хорошо, что он благополучно прожил долгую жизнь в своем XIX веке и не застал будущих революционных потрясений и кровопролитных мировых войн, ведь иначе его мирное бытие могло бы обернуться вероятной трагедией. А о другом человеке, тяготеющем, например, к экстремальному туризму, мы скажем совсем противоположное: как хорошо, что он живет именно в наше время, когда есть современные высокоэффективные медикаменты, когда используются глобальные навигационные спутниковые системы для точного ориентирования на местности.
Словом, у каждой эпохи свои запросы, свои возможности, свои риски. У каждой эпохи свое ощущение времени, свое отношение к этому бесценному жизненному ресурсу.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Леночка, извини, но поросенок недожаренный

Зоя КОБОЗЕВА *

На этой кухне падает, как снег,
Известка с потолка, и перекручен
Над мойкой кран, и капает вода,
Озвучив времени атумный бег, –
Кран отмерять минуты и года,
Под стать часам песочным, не приучен,
А стрелка на будильнике – лишь знак Безвременья.
И если Пастернак: «Какое бы, – спросил, – тысячелетье?”,
Ну что бы я ответила ему,
Природы русской певчему ребенку?
Наверное б, сказала: это – третье
До Рождества, о коем никому
Не ведомо в Давидовом дому
Или волхву мерещится спросонку.
И. Лиснянская


[Spoiler (click to open)]
Как муравьишки по тропам, потянулись советские люди из старых частных домов центра, с удобствами на улице, в коммунальные «сталинки» Полевой, а из них – в новенькие «хрущевки» Железнодорожного района. А уж кому очень повезло, те заселили «молоканские сады» в престижных девятиэтажках Ново-Садовой, Осипенко, Первомайской. Те же, кому посчастливилось жить на Волжском проспекте, – про них я и не знаю ничего, это запредельная советская элита.
Но кто-то остался в центре, с удобствами на улице. На чердачках с окошками в крышах, мимо которых ходят коты, или в подвальчиках с окошками, мимо которых бредут человеческие брюки и юбки, каблуки и галоши… Человечьи тропы советской повседневности.
Кстати, недалеко от полуподвальных окошек – знаменитая парикмахерская «Улыбка», в которой работают, простите, работали рубенсовские педикюрши. О, других таких нет и никогда не будет. Они принимали в свои божественные раскинувшиеся в простых коротких платьях телесности разномастные пятки, загрубевшие от наших черноземов, и скоблили их опасными бритвами до младенческо-поросячьего розового качества. Смывали в гигантских раковинах эту прошлую пяточную жизнь. Проводили губкой. И перламутровыми лаками рисовали, как Боттичелли, весну, восходы и закаты – алые и розовые – на дамских ноготках, которые в уголках выстригали гигантскими щипцами.
Никто так больше не способен делать педикюр. И нет больше в нашей жизни знаменитого ряда маникюрш «с Куйбышевской». Вся городская жизнь, все связи советского Куйбышева проходили через этот уютный ряд, разница заключалась только в том, кто у кого делал маникюр, – свои иерархии, свои салоны, свои протекции, тропы, тропинки, ведущие к ювелирному магазину «Жемчуг» или к продуктовому «Утесу».
***
Вот удивительно: села писать про кухню, а получается про что-то другое. Какая связь? А связь в том, что интеллигенция интеллигенции рознь, в Куйбышеве же, как мне кажется, жила особенная интеллигенция, которая хорошо ела в любые времена. Потому что в маленьком городе легче протаптывать тропы.
Сытая куйбышевская интеллигенция… А может быть, я опять ошибаюсь? Вот у моих бабули и дедули были на каждый день только щи. Щи на завтрак. Щи на ужин. В перерывах – булка с вишневым вареньем. Семья интеллигентная, но бедная. Тропка коротенькая: «хрущевка» – дача. С дачной похлебкой и картошкой с тушенкой. Ну, еще, конечно, с салатиком из помидорок, огурчиков, лука репчатого, подсолнечного масла, вареного яйца и обязательно с корябочками. Корябочки – это корка хрустящая от «кирпичика», чтобы макать в остатки салата.
В семьях с длинными продуктовыми тропами, теряющимися в недрах вкуснейшей столовки Госторгинспекции на Льва Толстого, застолья дружеские случались полноводные. Начать с того, что все в те советские времена солили помидоры, огурцы и арбузы. Потому что достать болгарские огурчики можно было, только зная тропы. А из троп на стол подавались «котлетки на палочках», то есть на косточках, сочившиеся жиром, тушившиеся в утятницах, с картошкой. Бастурма, язык, сервелат, салями, охотничьи сосиски, шпроты, крабы…
Но и много готовили: печеночные рулеты со сливочным маслом, торты «Поль Робсон», «Медовый», «Наполеон», «Черный принц»… Пеклись безе, трубочки, эклеры… В нашей «хрущевке» разбирался большой полированный стол, а к нему, когда гостей было слишком много, приставлялась гладильная доска. И в нашей «хрущевке» собиралась интеллигенция: врачи, преподаватели иностранных языков и представители других профессий, попавшие сюда как мужья, жены или дальние родственники.
В первую очередь, их всех интересно было рассматривать. Так как местом действия была «хрущевка» на Революционной, то вокруг там водился другой люд, закупавшийся в простых советских магазинах. А тут за столом собирались побывавшие в Алжире, в Сирии, во Франции, в Англии, в Японии. Женщины в модных бриджах, с удивительной бижутерией курили на кухне в форточку.
Кстати, на этой кухне висели простенькие шторки белые с вышивкой ришелье. И так как спички кидались в жестяную коробку, однажды эти шторки загорелись. Все тушили пожар из кувшина с кипяченой водой, раньше же вода холодная кипяченая стояла на подоконниках в кувшинах.
Я помню, как кричали на какие-то философские темы красивые кудрявые брюнеты и вращали томными масляными глазами. И даже маленькая я понимала, что так кричать могут на философские темы только глупые мужчины. Болтуны. Глупые мужские болтуны. Уж забыла, кому не обязательно быть умными, мужчинам или женщинам. Но вот недавно мой повзрослевший брат, внимательно выслушав заключение рассказа об одной ит-гёрл нашего города, когда я добавила, что она не интеллектуальная, спокойно резюмировал: «Ну, это не обязательно»…
***
Все эти дни рождения с застольями и загладильными досками плавно перетекали в новые годы. Я не помню, чтобы кто-нибудь на них рассуждал о политике. Только анекдоты про Леонида Ильича и Василия Ивановича. И, конечно, любимое объяснение, почему нельзя в СССР заниматься сексом. Это максимум «диссидентства» 1970–1980-х в кругу моих родителей.
Если говорить о врачебных профессиях, то в основном за столом были хирурги. Самая такая правильная и понятная вещь: отрезать – пришить. Если судить по папе, хирурги – они какие-то спокойные и смелые естествоиспытатели, очень здраво относящиеся к плоти. Не ко всей, конечно. Вот однажды папа оперировал мамину коллегу, кажется, вырезал аппендицит, и потом с удовольствием рассказывал, смущенно интеллигентно улыбаясь, что на ее прекрасном загорелом теле не было ни одной белой полоски. Согласитесь, в советские времена это редкость…
В одну новогоднюю ночь мама решила запечь поросенка. Если мне память не изменяет, в знаменитой сталинской кулинарной книге были фотографии с запеченной дичью, и даже рыже-бурые хрюшки украшали правильно сервированный советский изобильный стол. Но все-таки это были изыски.
И вот веселая компания хирургов и преподавательниц английского всю ночь поедала маминого запеченного в духовке поросенка, а когда под утро все расходились по домам, довольные и сытые, только один папин друг-хирург заметил: «Леночка, ты меня извини, но поросенок был недожаренный». Насколько он оказался недожаренным, мама с ужасом убедилась 1 января.
***
Кухни в «хрущевках» были крохотулечки, с колонками. Стол умещался размером с коробочку. Но такая жизнь всегда кипела на кухонных табуретках! Я очень рада, что эта жизнь в моем случае была без политического словоблудия. Просто кто уезжал – тот уезжал. Постепенно. Кто-то на заре перестройки исчез из этой кухни, устроившись грузчиком в Америке. Кто-то сделал бизнес на торговле вещами из магазина для палестинских беженцев. Кто-то смог потом путешествовать по миру.
То есть с началом перестройки границы кухни закрытого Куйбышева пошатнулись. Их никто специально не разрушал. Просто народ покинул кухню и разъехался по миру. Я иногда пристаю к маме с вопросом, куда все подевались – такие модники и весельчаки, такие невероятные хирурги и их подруги, преподавательницы английского языка? Мама отвечает, что все стали старые, не хотят собираться и сидят по своим квартирам. Но мне кажется, мама сама уехала из «хрущевки» на Революционной в какой-то другой мир новых районов и сама стала другой. Ей готовит повар, который никогда не допустит, чтобы на столе оказался среди постперестроечных блюд недожаренный поросенок.
***
Женщину нельзя признать глупой. Потому что, если она действительно не интеллектуальна, то обязательно хитра или мудра. Мужчины же, как известно, не распознают хитрых женщин. И вообще, главное, чтобы хорошо готовила. А если инфанта инфантильна, то это, как пить дать, будет проистекать от интеллектуальности. Или просто от чрезмерной начитанности.
Феерические дуры оказываются вовсе не нюрами и не дурами. Скорее всего, им так удобнее жить, чтобы все вокруг считали их дурами. То есть глупцов нужно, несомненно, искать по ту сторону гендера. Это они принимают в свои объятия все тонко спланированные женские типажи, мечтатели несчастные, а может быть, и счастливые в своем неведении. Как бы то ни было, если «жареного поросенка» можно загубить перестройкой и гласностью, то мужская доверчивость выдерживает все смены общественно-экономических формаций.
Непоколебимая мужская мечта о прекрасной даме. Удивительно, но в той компании, которую я описывала, состоящей (условно) из советских хирургов и преподавательниц английского языка, мне особенно запомнилась одна женщина. Я хотела в следующем предложении написать: «Она была удивительной красоты». Но вовремя спохватилась. Потому что недавно только обнаружила, что то, что женщине в другой женщине кажется красивым, с мужской точки зрения оказывается абсолютно неважным и даже обратным качеством.
Мужчины могут из ничего придумать свою мечту и любить эту мечту, даже если своими масштабами она превосходит в разы их собственную трепетную самость. И да, мужчины могут найти тургеневскую барышню в такой пронзительной пошлости, что становится понятным: тургеневские барышни придуманы исключительно для самого процесса – помечтать.
Так вот. Та женщина была подобна скво: смуглая, с тончайшей талией, крутыми бедрами, с изумительной осанкой, легкой поступью… Через плечо была перекинута медная коса. Рыжие свободные пряди красиво окаймляли какое-то удивительной прелести узкое лицо, густые, вразлет, красивые брови сходились на переносице. Она всегда держала себя в форме: бегала, занималась йогой.
И одно из ярких воспоминаний маминых рассказов о ней: остров Копылова, длинная полоса пляжа. Утром, перекинув за спину свою медную косу, бежит эта женщина вдоль Волги, босиком, в крошечных белых шортиках и в такой же крошечной белой маечке, загоревшая и легкая, но при этом бесподобно женственная. Учительница английского языка.
Ее муж был подобен Посейдону, каким он изображен со своим трезубцем на одной римской копии с греческого оригинала IV века до н. э. Бог моря, красивый атлет, способный зимой добежать в майке и шортах с Металлурга до Революционной. Не хирург.
На самом излете советской эпохи, на изломе, на водоразделе, отделяющем прекрасный советский Крым, Партенит, санаторий для высшего союзного командования «Фрунзенское» от того, что последовало потом, мы поехали в мое свадебное путешествие со всей семьей, папой, мамой, братом, друзьями родителей, в этот элитарный кусочек Крыма. Мамина подруга ранним утром проскальзывала в серебряном бикини на пляж, садилась с выпрямленной спиной на лежак и учила английские стихи для нового учебного года в школе.
А я только вышла замуж. И видя такую пленительную красоту этой женщины, ревновала до слез к ней своего мужа. Ревновала так, что, уткнувшись носом в лежак, глотала горькие слезы. Как же она была красива, когда шла, покачивая бедрами, в море и плавала определенное количество отрезков от пляжа до Аю-Дага и обратно!
Готовы ли мы отдать, признавая первенство за другой женщиной, того, кого любим? Надо сказать, что у меня тогда, очень давно, никто никого не забирал и никто от меня и не думал уходить. Я всё придумала. Видя такую женскую красоту, я додумала за мужчину, что он обязательно должен испытывать от этой красоты такой же восторг, какой испытываю я. И ревела от этой придуманной драмы. И больно было так, как будто всё это происходило на самом деле. Какая же она была совершенная! Но любила только своего Посейдона…
Через пять лет Крым стал абсолютно другим.
***
Прошла жизнь. Мама жила уже в абсолютно другой квартире, какой-то барочной, лишенной пролонгированности стола гладильной доской. Ее подруга со своим Посейдоном учила английские стишки в Америке. И вот однажды они приехали к маме в гости. Зашли с мороза. Красивые оба – невероятно! Просто герои самой изумительной экранизации «Доктора Живаго»! Я потянулась к сотовому, чтобы ее сфотографировать. А она, перекинув свою медную косу за спину тончайшей дубленки, подчеркивающей осиную талию, размотав изумрудный платок и поправляя народную юбку в пол, сказала: «Ну что ты, Зойка, я же такая страшная!»
…Как же они мне все нравились, эти хирурги и учительницы английского языка закрытого Куйбышева! Просто после той эстетической прививки, которую я получила в детстве, разглядывая их всех, мне никогда не понять, листая фотографии тех, о которых мечтает мечтательный гендер, как можно не заметить, что «поросенок недожаренный»…

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Культура и Поток. Экстаз = исступление?

Вадим РЯБИКОВ *

Вот скажите, должен же был французский философ Анри-Луи Бергсон (1859–1941), утверждавший, что первоначальная реальность – это не дух и не материя, а пребывающая в непрерывности и целостности жизнь, неоднократно испытывать состояние экстаза? В том значении, в котором экстаз определен в «Новой философской энциклопедии». Там сказано, что в древнегреческой философии этот термин означал выход человека за пределы вещественно-психической данности. Термин зафиксирован в античной литературе, в текстах Аристотеля, Плутарха, Плотина и заимствован из области религиозных мистерий.
Бергсон утверждал, что материя и дух являются не реальностью, а продуктами ее распада. Значит, он должен был хотя бы временами покидать пределы «вещественно-психической данности», чтобы как-то эту реальность воспринимать. Он не мог развивать философию жизни, только лишь «ломая голову» над ней. Бергсон настаивал, что интеллектом непрерывность ухватить невозможно, это под силу лишь интуиции, которая, будучи непосредственным переживанием предмета, «внедряется в его интимную сущность». А интуитивное постижение реальности, не сводимой ни к духу, ни к материи, разве может не сопровождаться экстатическими переживаниями?
Слово «экстаз» используется в Книге для обозначения особого состояния сознания, в котором теряются границы между внешним и внутренним. Это состояние сопровождается чувством восторженности. В русскоязычных переводах библейских текстов вместо слова «экстаз» используется либо «изумление», либо «исступление».


[Spoiler (click to open)]
Например, Евангелие от Марка:
5:42 «И девица тотчас встала и начала ходить, ибо была лет двенадцати. Видевшие пришли в великое изумление». В греческом варианте текста: «великое изумление» – ἔκστασις, экстаз.
Деяние апостолов:
10:9 – 10:11 «На другой день, когда они шли и приближались к городу, Петр около шестого часа взошел на верх дома помолиться. И почувствовал он голод, и хотел есть. Между тем, как приготовляли, он пришел в исступление. И видит отверстое небо и сходящий к нему некоторый сосуд, как бы большое полотно, привязанное за четыре угла и опускаемое на землю». В греческом варианте текста: «исступление» – ἔκστασις, экстаз.
Слово «исступление» является словообразовательной калькой греческого extasis, где ex – из, stasis – ступление. Слово «ступление» употреблялось в значении «шаг» и в значении «схватка», «ближний бой».
Однако в современном русском языке слово «исступление» наполнилось смыслами, отличными от значения слова «экстаз», как оно понималось в античности, в Ветхом и Новом заветах. Исступление понимается как необузданное проявление какого-либо, чаще разрушительного, чувства, сопровождающееся крайне возбужденным душевным состоянием, потерей самообладания и осознанности.
«Он приходит в исступление: брызжет слюной, изрыгает ругательства, хватается за револьвер» (Евгения Гинзбург, «Крутой маршрут»).
«Он впадает в исступление и бьет тростью молодого человека по рукам, по лицу, по голове» (Борис Васильев, «Картежник и бретер, игрок и дуэлянт»).
Совершенно невозможно применить слово «исступление» к интуитивным опытам лауреата Нобелевской премии по литературе Анри Бергсона, который вел преимущественно тихую, спокойную профессорскую жизнь, сосредоточившись на своей работе. Писал, читал курсы лекций в США, Англии, Испании и умер в оккупированном немцами Париже от пневмонии. Причем очень достойно умер. После капитуляции Франции в 1940 году Бергсон возвратил все свои ордена и награды и, будучи евреем, в знак солидарности с соплеменниками отвергнул предложение властей вывести его из-под действия антиеврейских эдиктов. Он простоял больным в холодных коридорах гестапо в многочасовой очереди, чтобы зарегистрироваться евреем, и это окончательно подорвало его здоровье и привело к смерти.

***
На границе сред свет преломляется. Степень преломления световой волны зависит от ее длины. В видимом диапазоне у световых волн красного спектра коэффициент преломления минимален, а у более коротких фиолетовых максимален. Вследствие этого, проходя через призму, дневной свет раскладывается на цвета, образуя в зрительном диапазоне спектр от красного до фиолетового цвета. При этом интенсивность световых волн разной длины волны в спектре может быть различной.
Зрение выделяет наиболее интенсивные цвета, пренебрегая переходами. Кажется, что спектр разделен на отдельные цветовые полосы. Однако, будучи пропущенным через призму, он по-прежнему остается непрерывным и представляет собой континуум. Только в отличие от белого дневного света, где все цвета смешаны, он разделен на составляющие, которые, будучи выстроены по принципу постепенного возрастания/убывания длины волны, и образуют спектр, но непрерывность не нарушается.
Кстати, дисперсию (разложение) света впервые экспериментально исследовал Исаак Ньютон, скрываясь в своем родном Вулсторпе от эпидемии чумы, которая в то время свирепствовала в Англии. Это я к тому, что самоизоляция может быть вполне продуктивной, даже в обстоятельствах более отчаянных, чем пандемия COVID-19.
К слову, сейчас в России распространяется очередная волна. На этот раз тяжело болеют молодежь и средний возраст. Многие болеют повторно, несмотря на наличие антител. COVID-19 – новое заболевание. Дефицит надежных данных о нем создает условия для возникновения всякого рода когнитивных искажений.
Для того, чтобы адекватно тестировать реальность, нужна хорошая оптика. Но это я уже не про COVID. Я про разум вообще.
Когда речь идет о разуме, под оптикой (в метафорическом смысле) подразумевается система категорий, которая позволяет разделять в восприятии непрерывный поток реальности (внешне-внутренней) на конечные множества и подмножества, объединяя их по какому-то выделенному признаку в рода, семейства, классы, царства и наименовывая. Хорошая оптика позволяет настраивать резкость в соответствии с решаемой задачей. Иногда для адекватной оценки ситуации необходимо отчетливо видеть (в ментальном плане это значит – «точно называть») все включенные в нее детали. Иногда же деталями следует пренебречь, чтобы увидеть картину в целом.
Но чтобы фокус сознания работал исправно, необходимо вырастить в нем кристалл разума, который срабатывал бы как призма, раскладывая реальность в спектр. То есть улавливал бы в потоке непрерывности разное, группировал это разное по каким-то общим признакам, располагал сгруппированное на логических уровнях, отличающихся по степени обобщения, и таким образом расслаивал в сознании реальность, помогая следовать нарастающему пониманию организующих ее принципов.

***
Ну, к примеру, если уж речь пошла о болезнях, то для того, чтобы адекватно реагировать на мир, в котором они случаются, необходимо увидеть весь спектр патологий в их генезисе и развитии. Для этого необходимо на протяжении многих поколений пропускать через эту ментальную призму, одновременно развивая ее, поток различных состояний большого количества разных людей.
Для начала необходимо в самом общем виде научиться различать в этом потоке проявления болезни и здоровья. Для этого нужны наблюдения, наблюдения и еще раз наблюдения. Провести границу между болезнью и здоровьем внутри этого потока не так уж просто. Ощущения, вплоть до сильной боли (при родах, к примеру), совершенно не обязательно являются признаком расстройства. И граница между болезнью и здоровьем не может разорвать континуум состояний. Любая взятая на этой границе условная точка будет принадлежать как «здоровью», так и «болезни». Когда начинается болезнь и когда заканчивается, чаще всего точно определить невозможно.
К примеру, когда начинается алкоголизм? С первого запоя или с синдрома похмелья? Когда нужно бить тревогу и приступать к лечению? Когда появляется тяга к алкоголю или когда обнаруживаются первые признаки радостного предвкушения при виде этанолсодержащей жидкости? Или же болезнь уже проявляет себя влечением подростка, когда он еще не знает, что такое опьянение, но его ментальное состояние побуждает его вожделеть вещество, изменяющее сознание, как средство преодоления генерализованной неудовлетворенности? Или алкоголизм начинается еще в материнской утробе, когда отец абьюзит беременную мать, эпигенетически предопределяя у своего будущего ребенка синдром дефицита удовлетворенности?
Точно так же можно увидеть развернутую во времени картину развития сахарного диабета и других расстройств обмена веществ, да и вообще всех заболеваний, включая инфекционные, которые можно рассматривать как результат нарушения иммунного статуса. Те состояния, которые принято называть болезнями, скрыто или полускрыто развиваются годами и никогда не проходят полностью.
Но существует момент в развитии заболевания, когда необходимость медицинского вмешательства становится очевидной. Этот момент называется диагностическим порогом. Хотя, если смотреть правде в лицо, то следует признать, что представления о нем строятся не столько на основе очевидности, сколько на основе договоренности в профессиональном сообществе. Договоренность возникает в том числе и вследствие того, что переход состояния человека через диагностический порог предполагает необходимость медицинского вмешательства, то есть оказания больному услуги, которая должна кем-то оплачиваться (больным, его родственниками, страховой компанией или бюджетом).
Основываясь исключительно на своем собственном опыте, человек не может дать адекватную оценку состоянию даже собственного здоровья. Опыт каждого отдельного человека ограничен и не может включать даже возрастные изменения, если они только грядут и еще не пережиты, не говоря уж о множестве инфекционных, эндокринных, неврологических и прочих заболеваний, всевозможных расстройств, ранений и травм, с которыми он не сталкивался, но может столкнуться.
Представления о болезни включены в картину мира и носят конвенциональный характер. Оценка здоровья человека производится на основе применения к анализу его состояния критериев болезни, которые закреплены в конвенциональной картине мира, поддерживаемой сообществом. Одно и то же состояние в различных культурах может быть признано как проявлением здоровья, так и проявлением болезни.
Таким образом, чтобы решить задачу оценки состояния своего здоровья, необходимо применять оптику, которая создавалась и продолжает создаваться многими поколениями. Без этой оптики естественный физиологический процесс, с которым человек сталкивается впервые, может неправильно восприниматься и вызывать большую тревогу, а то и вредные действия. И наоборот, человек может недооценивать опасность чего-то приятного, к примеру, опьяняющего или сладкого.

***
Структура кристалла разума как ментальной призмы, позволяющей в сознании раскладывать реальность на категории, должна сохранять устойчивость во времени-пространстве и передаваться из поколения в поколение посредством знаковых систем и различных коммуникативных практик, которые лежат в основе любой культуры. Изменение структуры этой призмы происходит как эволюционным путем, в результате углубления понимания реальности и развития самой системы, описывающих ее категорий, так и революционным – в случае ее неприменимости для исследования ранее неизвестных диапазонов действительности.
Нуждаясь в определенности субъективных представлений о себе, человек разглядывает через эту призму и свою собственную природу, постепенно синтезируя свою идентичность. Формирование трансвременной идентичности, благодаря которой человек стабилизирует представления о своих ценностях, мотивах и целях, как правило, является итогом продолжительной внутренней работы, особенно напряженной в юношеском возрасте. Этот долгий и постепенный процесс, который начинается с детства, представляет собой череду попыток создать по своему собственному поводу определенность. Эти попытки завершаются успехом далеко не сразу. Поток непрерывности вновь и вновь размывает не выдержавшую столкновения с действительностью конструкцию личности новыми неожиданными водоворотами ранее неведомых страстей и желаний. Можно сказать, что с момента возникновения относительно устойчивой трансвременной идентичности человек становится чем-то вырванным из потока непрерывности и заинтересованным в том, чтобы длить не просто свое биологическое существование, но определенную структуру своей личности.
Но дискретный человек обречен испытывать тоску по непрерывности и время от времени возвращаться к ней. Аполлоническое начало, выраженное в стремлении к гармонии, ясности и порядку, противостоит стихии и хаосу дионисийского начала, отрицающего принцип индивидуальности и сливающего вместе тела и предметы. Но, как утверждал Ф. Ницше, оба начала не могут существовать друг без друга. Природа преобразует и обновляет саму себя, объединяя их.
Каждый раз после экстатического погружения в непрерывность личность может вновь возвращаться в дискретное состояние обновленной, обогащенной, наполненной смыслами и еще более тонко и удачно организованной. А может деградировать, утрачивая и без того невысокий уровень дифференциации и разрушая способность руководствоваться интеллектуально закрепленными принципами и принятыми на их основе решениями.
***
Одним из самых доступных опытов непрерывности является эротический опыт, в котором преодолевается отдельность индивидов.
«Принципом любой эротической практики является разрушение структуры замкнутого существа, которым является каждый участник игры в нормальном состоянии, – утверждал Жорж Батай. – За непрерывностью любовного слияния двух индивидов скрывается другая, более общая непрерывность – непрерывность трупа, не отделенного более от внешней среды. Соответственно эротический опыт не сладостен, а тревожен, им обозначается возврат в природную непрерывность».
Вот такое восприятие сексуальности. Применение другой, возможно, более изощренной и точной оптики, позволяет различать в потоке эротических переживаний другой спектр.
Исследования, проведенные Абрахамом Маслоу, показывают, что этот спектр включает в себя как минимум следующие диапазоны:

  • секс грязный; пагубный: односторонний; переходящий (на другой объект); эксплуатирующий;

  • секс естественный: десакрализованный;

  • секс, наполненный любовью. Экстаз. Радость;

  • секс сакрализованный; путь на небеса; тантрический секс;

  • секс небесный – бытийное состояние. Транссексуальная эротика.

Каждый из этих диапазонов, а стало быть, и само сексуальное поведение, по Маслоу коррелирует с другими особенностями личности. В частности, уровнем личностного развития, степенью человечности, а также с предпочтительным стилем отношений между мужчиной и женщиной, руководителем и подчиненным и т. п.
Нетрудно догадаться, что пагубный, эксплуатирующий секс связан с задержкой человечности, свободой от ценностей, предпочтительными приказами в общении, стремлением к господству в отношениях с людьми и с противоположным полом, авторитарным стилем руководства, ориентацией работника – послушание, преобладание страха над мужеством.
Секс естественный, десакрализованный также коррелирует со снижением человечности, но уже с дочеловеческими ценностями, предпочтительными приказами в общении, в отношениях с людьми, особенно противоположного пола; кроме стремления к господству, выражены ответственность и привязанность, стиль руководства – сохраняющий, ориентация работника – безопасность, преобладание мужества над страхом.
Секс, наполненный любовью, экстазом и радостью, коррелирует всё с некоторой задержкой человечности, гуманистическими ценностями, поддерживающим стилем руководства; ориентация работника – на успешность; в отношениях с противоположным полом предпочтительна доброта, обусловленная любовью: взаимное удовлетворение потребностей, преобладание мужества над страхом.
Секс сакрализованный коррелирует с полной человечностью, гуманистическими ценностями, взаимностью в общении, в отношениях с противоположным полом взаимное уважение; равенство; бытийная любовь, полная суверенность, коллегиальный стиль управления; ориентация работника – ответственность, преобладание мужества над страхом.
И наконец, секс небесный коррелирует с трансперсональными уровнями человечности, с космическими, бытийными ценностями, в отношениях с людьми противоположного пола бытийная любовь: духовное слияние; непринужденность, предпочтительный стиль руководства организацией в соответствии с теорией Z; трансцендирование организации; ориентация работника – восхищение; любовь; признание фактического превосходства, превосхождение мужества и страха; по ту сторону мужества и страха.
Нетрудно предположить, что характер эротических переживаний указывает на отношения человека с Потоком в целом. Если существо с задержкой человечности, склонное к пагубному, грязному сексу и лишенное кристалла разума, способного разлагать Поток на спектр, включающий в себя диапазоны бытийных и трансперсональных переживаний, покинет предметно-психическую данность, то, скорее всего, оно впадет в сон, ступор или исступление. В зависимости от баланса процессов возбуждения/торможения в ЦНС. Каждый эпизод растворения, особенно связанный с исступлением, будет изнурять и способствовать его деградации.
И наоборот: существо, вооруженное кристаллом разума, способное увидеть в непрерывности диапазоны гуманистических, бытийных, трансперсональных ценностей, оказавшись в потоке вне предметно-психической данности, будет насыщаться силами, смыслом и возвращаться в дискретное состояние усовершенствованным и лучше организованным.
***
Последний поступок Анри Бергсона позволяет судить о ценностях, которых он придерживался. Вероятнее всего, он находился по ту строну страха и мужества, и, возвращаясь в первичную реальность, которая еще не распалась на дух и материю и о которой он знал не понаслышке, он не страдал. А когда он жил, непрерывность поддерживала его и делала сильнее и богаче.

Продолжение следует

Продолжение. Начало в «Свежей газете. Культуре» № 24 за 2020 год и № 1–2, 4–5, 7, 9, 11 за 2021 год.

* Психолог, путешественник, музыкант. Директор Института Развития Личности «Синхронисити 8».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)

Птенцы гнезда Ковида

Рубрика: О языке

Татьяна РОМАНОВА *

Заимствованная из английского языка аббревиатура COVID-19 (от Corona Virus Disease 2019) в русском языке оказалась настолько плодовитой в словообразовательном отношении, что большая часть наших соотечественников, наверное, даже и не задумывается о ее международном статусе. Кажется, что это свое, родное слово. Так много новых слов появилось у нас от двух суперактивных основ ковид и коронавирус при помощи самых популярных способов русского словообразования: суффиксации, префиксации и словосложения!

Есть, конечно, среди этих слов более или менее стилистически нейтральные, однако и они вызывают ощущение скрытой угрозы: ковидный пациент/госпиталь, антиковидный, коронасептик, ковидник, постковидник, ковидница, ковидарий, поколение КОВИ, ковидничок или корониалы (по аналогии с «миллениалы», дети, зачатые в период «короны»). Резко отрицательное значение имеют сленгизмы: ковидло, ковидиотизм, ковидобесие, коронафейки, коронаспам, коронапаника, коронойя.
Нетрудно заметить, что большинство производных слов несет в себе отрицательную коннотацию, даже ковидоптимист, ковидэнтузиаст звучат иронически. Наше общество, как и в другие острые периоды истории, снова нашло причину для социального противостояния. С одной стороны, коронаверующий, коронафоб, ковидофоб, ковидидиот, ковидо-баран, а с другой – коронаскептик, коронавирусный диссидент, ковид-диссидент, ковидот и ковигист (категорически отрицающие вирус). Есть, конечно, и те, кто неплохо устроился, например, ковидасты, наживающиеся на ситуации, или те, кто сумел ковиднуться, ковидничать, ковидировать, перековидиться.
Гнездо «пандемийной» лексики стремительно разрастается, она наполняет не только медийный дискурс, но и паблики сетевого общения. Уже острый народный язычок не только создает все новые и новые слова ковидного периода и сленговые выражения, но и появляются попытки их систематизировать в коронавирусных словариках, лингвисты начинают регистрацию и описание параметров новорожденных лексем.
Согласно образному выражению Максима Кронгауза, «мы существуем в контексте ковида». Языковая игра помогает людям пережить психологически трудный период. Отсюда и такое количество новообразований, любительских стихов и мемов, игр-страшилок и выживалок, например: «Коронавирус Апокалипсис», «Коронавирус На Двоих», «Миссия спасения: Убей Коронавирус», «Сразись с Коронавирусом».
Описывать ситуацию небывалого словообразовательного бума в эпоху пандемии специалисты будут еще долго. Но вряд ли ковиднеологизмы проживут намного дольше самой ситуации. Среди них я не нашла ни одной живой метафоры или оригинального фразеологизма. Все это слова-однодневки. Главные из них, конечно, останутся в языке как историзмы, соответствующие эпохе, но за ее пределами им делать нечего.
В заключение мне хотелось бы предложить еще одно потенциальное слово – ковидариус как название специалиста, который даст подробное описание социальных процессов в нашем обществе, когда все закончится. Подобно архивариусу, он все запротоколирует и опишет для грядущих поколений. Поставит историческую точку.

* Кандидат филологических наук, доцент Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)

Диагнозы и прогнозы нашего времени

Сергей ГОЛУБКОВ *

Затянувшаяся пандемия ввела в повседневный обиход обильный ряд слов из медицинского лексикона. В новостных материалах телеканалов и интернет-порталов мелькают гроздья весьма специфичных слов и выражений: «коронавирус», «медицинский тест», «аппараты вентиляции легких», «летальность», «прививки», «вакцинирование», «красная зона», «антитела». Последний год мы фактически живем в медицинских координатах «диагноза» и «прогноза». Как известно, во все времена врач, наблюдая пациента, обобщая и анализируя обнаруженные симптомы, сначала ставил свой диагноз, а затем сообщал больному и его близким ободряющее: «прогноз благоприятный». Или, напротив, тихо говорил встревоженным родственникам заболевшего: «Увы, прогноз неутешительный».

[Spoiler (click to open)]
Самые различные и многочисленные приметы нынешнего времени красноречиво свидетельствуют, что человечество вступило в сложную кризисную эпоху. Этот многоаспектный кризис затронул, по сути, все стороны нашего совокупного бытия: и систему относительного политического равновесия, и экономические процессы, и смену технологического уклада, и разноречия в понимании культурных ценностей, и даже приватную жизнь рядового гражданина. Слова «диагноз» и «прогноз», приобретая расширительный универсальный смысл, становятся ключевыми маркерами времени. Сталкиваясь с той или иной повседневной проблемой, с очередной несправедливостью, с каким-нибудь досадным абсурдом, человек неизбежно задает вполне закономерные обобщающие вопросы: «Что с нами происходит?» и «Что с нами будет?».
Нынешняя ситуация, демонстрируя свой тревожно-катастрофический масштаб, резко повысила значимость настоящего и пока еще неясного будущего. Становится понятным, что нельзя жить только прошлым, законсервировав свою шкалу привычных представлений и оценок. Вызовы времени заставляют нас вплотную заниматься активной вдумчивой рефлексией по поводу настоящего и вырабатывать какие-то навыки предвидения грядущего дня. Джон Голсуорси писал: «Если вы не думаете о будущем, у вас его и не будет».
Разнообразны лики страха. Неотвратимые опасности привычно мнились в виде вражеских баллистических ракет с ядерными зарядами; каких-нибудь заблудившихся в безднах Космоса шальных астероидов; проснувшихся дремавших в теле Земли супервулканов; гигантских цунами; испепеляющей засухи; химических катастроф... Но реальность скорректировала картинки, нарисованные нашим вечно беспокойным сознанием. Микроскопически крохотный вирус продемонстрировал свою власть над всем живым. Приобрело актуальный смысл наше знание о том, что сотни и тысячи разновидностей вирусов притаились и, так сказать, ждут своего часа. Все это многократно заострило наше внимание на хрупкости человеческой жизни.
Ко всем этим опасностям следует добавить и хрупкость самого человеческого сознания. Выдержит ли психика обычного человека эти беспрестанные накаты следующих друг за другом угроз и тотальных тревог? Не обезоружит ли его всепроникающий страх, не поддастся ли человек панике, не сотворит ли он сгоряча безрассудных деяний, нелепых поступков? Не станет ли он в минуту слабости руководствоваться строчкой Фридриха Шиллера «Лучше страшный конец, чем бесконечный страх»?
Как уберечь отдельного человека и все человечество от погружения в пучину леденящего ужаса и безволия? Наверное, этого можно добиться, если отодвинуть в сторону плодящее страхи болезненное воображение и дать дорогу осмысленному, разумному действию. Есть у Андрея Вознесенского стихотворение «Донор дыхания», которое, несмотря на то, что было написано по другому поводу, приобретает сегодня, в условиях пандемии, универсально-обобщающий, если хотите – символический смысл.
Так спасают автогонщиков.
Врач случайная, не ждавши «скорой помощи»,
с силой в легкие вдувает кислород –
рот в рот!
Есть отвага медицинская последняя –
без посредников, как жрица мясоедная,
рот в рот, не сестрою, а женою милосердия
душу всю ему до донышка дает –
рот в рот,
одновременно массируя предсердие.
Оживаешь, оживаешь, оживаешь.
Рот в рот, рот в рот, рот в рот.
Из ребра когда-то созданный товарищ,
она вас из дыханья создает.
А в ушах звенит, как соло ксилофона,
мозг изъеден углекислотою.
А везти его до Кировских ворот!
(Рот в рот. Рот в рот. Рот в рот.)
Синий взгляд как пробка вылетит из-под
век, и легкие вздохнут, как шар летательный.
Преодолевается летальный
исход…
«Ты лети, мой шар воздушный, мой минутный.
Пусть в глазах твоих мной вдутый небосвод.
Пусть отдашь мое дыхание кому-то
рот в рот…»

Это стихотворение вспоминается в связи с самоотверженной работой врачей в «красной зоне». А смерти медиков от коронавируса подтверждают библейское «смертью смерть поправ».
Хрупкость человеческой жизни закономерно повышает ценность каждого проживаемого мига, а потому любое действие, совершенное во имя Ее Величества Жизни, есть самое надежное противоядие любому потенциальному страху.
Сегодня, в эпоху радикальных технологических перемен, каскадоподобного технического прогресса, стал особенно обостренным интерес к вариантам моделирования будущей жизни. Моделирует человек и свое собственное индивидуальное будущее, то доверяя страницам юношеского дневника сокровенные мечты и надежды, а то и вполне рационально выстраивая сценарии своего жизненного пути. Сейчас немало говорят и пишут о планировании своей жизни, «личном брендинге», о сценариях и программах достижения успеха, о проектировании себя как современной личности, отвечающей требованиям эпохи. Образование предлагает максимально широкий спектр возможностей личностной самореализации в каждой профессиональной области. А воспользоваться этим спектром, выбрать из него набор конкретных возможностей должен каждый, сообразуясь с собственными внутренними потребностями. Осмысленное составление сценария своего вероятного будущего делает молодого человека самостоятельным субъектом образовательного процесса. Он сознательно созидает самого себя, а не плывет по течению, становясь пластилином, податливым к прикосновению чьих-то рук. Составление долговременного плана собственной жизни и профессионального становления значительно повышает позитивную самооценку человека.
Составляя свой сценарий жизненного пути, человек исходит из первоначальных представлений о той совокупности эмоций, мотивов и когнитивных способностей, которые образуют неповторимое ядро его собственной личности. И это очень важно, иначе придется примерять «одежду не по росту», играть не свойственные характеру и внутренним побуждениям чужие социальные роли, брать на себя заведомо невыполнимые персональные обязательства.
План жизни так или иначе связан с мечтой. Казалось бы, план и мечта – «две вещи несовместные». Мечта своенравна, во многом это эмоциональное несколько размытое Нечто. План рационалистичен, подчинен не цепочке случайных ассоциаций, а строгой прямолинейной логике. Но одно без другого, как правило, не существует. Мечта одевает живой плотью голый скелет плана, придает ему конкретно-чувственную очевидность, яркую наглядность.
Сейчас немало пишут о стремительном росте доходов тех научно-производственных корпораций, которые заняты разработками искусственного интеллекта. Становится понятно, что с успехами в этой наукоемкой технологической сфере напрямую связано наше будущее. Пока искусственный интеллект еще очень зависит от реальных людей – тех программистов, которые определяют ему репертуар конкретных задач. Но по мере своего поступательного развития и обрастания новыми удивительными возможностями и функциями ИИ может рано или поздно выйти из-под прямого диктата человека и обрести полную самостоятельность и автономность. И вот тогда человечество с горечью обнаружит, что в сопоставлении с искусственным интеллектом человек оказывается в заведомо проигрышной ситуации. Человек с его забывчивостью, рассеянностью, перепадами настроения, болезненными состояниями и недомоганиями, дурными чертами характера, эгоистическими амбициями будет неизбежно уступать отлаженной бесчувственной машине, молниеносно обрабатывающей огромные массивы информации. Человек окажется самым ненадежным элементом в связке «люди и машины». Для искусственного интеллекта просто не будут иметь значения «сострадание», «участие», «доверие», «милосердие», да и вся этика как таковая.
И если в итоге искусственный интеллект, набирая силу, заберет себе монопольное право решения глобальных задач рационального обустройства планеты, все тоталитарные системы прошлого и настоящего покажутся смешным детским садом в сравнении с такой новой машинной организацией жизни на Земле. Человек лишится своего приватного пространства, своего права на личную инициативу, на выстраивание чертежа своей индивидуальной судьбы. Он станет простым элементом некоей Мегамашины, жестко диктующей ему правила поведения. Да, пока эти пугающие страшилки связаны в нашем сознании либо с очень уж отдаленным будущим, либо со щекочущими нервы творческими прогнозами фантастов. Но время идет – и как знать, не окажется ли этот грядущий день ближе, чем мы его себе представляем?

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 29 апреля 2021 года, № 9 (206)

«Тот, кто идет не в ногу, слышит другой барабан»

Татьяна ЖУРЧЕВА *
Фото Владимира СУХОВА

«Если кто-нибудь захочет ощутить пульс нашего времени, пусть читает Кизи. И если все будет хорошо и не изменится порядок вещей, его будут читать и в следующем веке». Так отозвалась газета «Лос-Анджелес Таймс» на публикацию романа Кена Кизи One Flew Over the Cucoos Nest, в русском переводе известного под названием «Над кукушкиным гнездом».

Роман вышел в 1962 году и сразу же выдвинул автора в ряд талантливейших писателей ХХ века, став на долгие годы главной книгой битников и хиппи. С тех пор прошло почти 60 лет, и мы можем убедиться, что ироническое пророчество сбылось: в мире всё по-прежнему «хорошо», порядок вещей, несмотря на внешние изменения, остался все тот же, история Рэндала Патрика МакМэрфи в нашем веке ничуть не менее актуальна, чем в минувшем. И не важно, сам ли это роман, или пьеса Дейла Вассермана (1963), ставшая классикой мирового театрального репертуара, или киновариант Милоша Формана (1975), получивший пять «Оскаров» и тоже признанный классикой.

[Spoiler (click to open)]

Самарский театр драмы, прочитав этот сюжет в 1985 году («А этот выпал из гнезда» в постановке Петра Монастырского), вернулся к нему в 2021-м. Тогда, на излете застоя, в самый канун перестройки эта заокеанская пьеса игралась как очень даже наша, отечественная история. Рецензенты добросовестно маскировали свои рассуждения о спектакле дежурными словами про жестокость и бесчеловечность американского империализма, еще не положено было говорить вслух про карательную психиатрию, и до переиздания романа Евгения Замятина «Мы» оставалось целых три года. Но «ветер перемен» уже задувал в щели «железного занавеса», и веселый шалопай МакМэрфи, не захотевший подчиниться тюремной дисциплине психушки и подвергнутый за это «кастрации мозга» (лоботомии), стал романтическим героем, бунтарем-одиночкой. Это было то самое «безумство храбрых», которое «мудрость жизни». В финале он воспарял над сценой – распятый, с окровавленной повязкой на лбу, но летящий, не выпавший – отважно вылетевший на свободу из кукушкиного гнезда.
Прошло 36 лет, в течение которых случилась не только перестройка, но и много еще чего: мы разоблачили всяческий тоталитаризм и, продолжая разоблачать, начали отчаянно по нему ностальгировать; мы провозгласили толерантность, одновременно проклиная ее на каждом шагу; мы за права человека, за свободу слова, мы все знаем про антиутопию, и не только про Замятина, но и про Оруэлла, про Хаксли, про многих-многих других. И про психиатрию, и про психотерапию, про Фрейда, Юнга, Фромма, про детские и недетские травмы – про все нам уже известно. И, казалось бы, что нам сегодня Гекуба, то бишь МакМэрфи?!
***
На всякий случай несколько слов о фабуле. Уже упомянутый мною Рэндал Патрик МакМэрфи, имеющий за плечами 35 лет жизни не слишком добропорядочного гражданина (пьянство, драки, аресты), направлен на обследование в психиатрическую больницу. На самом деле он вполне нормален, просто наивно думает, что психушка позволит ему «отмазаться» от обвинения в изнасиловании и заодно отдохнуть от нелегкой работы на ферме.
Для него это не более чем новое приключение. Однако в больнице он столкнулся с неожиданными и не поддающимися привычной логике порядками. Его главным противником становится медицинская сестра мисс Рэтчед, эдакий серый кардинал. Именно она – главная хозяйка отделения, а вовсе не мягкотелый, деликатный и к тому же пьющий доктор Спиви.
Фамилию сестры автор образовал от английского слова rat – крыса. Монастырский когда-то, видимо не доверяя познаниям зрителей в английском языке, «перевел» фамилию, и героиня Светланы Боголюбовой называлась Крысчед. В спектакле Валерия Гришко она, как и в оригинале, Рэтчед. Но не просто, а Р-р-рэтчед – именно так, с характерной своей иронической улыбкой, называет ее играющий доктора Владимир Борисов.
Его роль – по театральным меркам «второго плана» – на самом деле очень важна. Доктор Спиви – интеллигентный человек, все понимающий, но отчаявшийся что-либо изменить. Прикрыв себя иронией, как броней, он словно бы со стороны оценивает и больничные порядки, и самого себя, и все, что происходит. Смиряется, хотя и не одобряет. Объясняя МакМэрфи как вновь прибывшему суть групповой психотерапии, сообщает, что собравшиеся в палате люди – это «общество (выразительный жест в сторону зала, пауза, ироническая улыбка) в миниатюре». Основа психотерапии – искренность и откровенность, поэтому пациенты должны сами признаваться во всех своих явных деяниях и тайных помыслах, а также записывать в «книгу записей» все, что услышат от других. МакМэрфи называет это стукачеством. «Нет (пауза, все та же улыбка) – у нас это называется групповая терапия».
Роман Кизи афористичен. Многие из афоризмов попали и в пьесу. Они рассыпаны по тексту, по репликам разных персонажей, одновременно и характеризуя каждого из них, но и как бы остраняя происходящее, открыто, почти публицистически транслируя авторскую мысль.

В пьесе шестнадцать действующих лиц. Семь пациентов, шесть сотрудников – это мир больницы. Две девушки-гостьи, приглашенные на тайную вечеринку, – люди из нормального мира. И, наконец, МакМэрфи, оказавшийся как бы между этими мирами. Он появляется как персонаж откровенно комический, подобно трикстеру все осмеивающий, переворачивающий с ног на голову, любвеобильный, азартный. Но, поставленный неожиданно для себя в ситуацию выбора, он превращается в трагического героя, сознательно идущего на гибель.
Эту роль играют в очередь два актера: Алексей Егоршин и Петр Жуйков. Авторский и режиссерский рисунок предлагает нам очень узнаваемый тип человека плохо воспитанного, грубого, эгоистичного, но при этом обладающего недюжинным обаянием, или, как теперь принято говорить, харизмой. Обаяние – в его непосредственности, в несомненном уме, в незаурядном чувстве юмора и в том естественном чувстве собственного достоинства, которым обладает только внутренне свободный человек. Этот рисунок, однако, каждый актер реализует по-своему.
Егоршин, несмотря на внешнюю взрослость и брутальность, больше напоминает безбашенного подростка, который еще не до конца преодолел проблемы переходного возраста и стадию самоутверждения. Он продолжает жить в своем подростковом мире, протестуя против порядков мира взрослого. Его сопалатники представляются ему такими же, как он, детьми, только послушными, и он азартно «учит их плохому», легко завоевывая статус неформального лидера. Его история в спектакле – история взросления, пусть и запоздалого, становления личности, в ходе которого подсознательный подростковый протест превращается в череду осознанных поступков.
Жуйков выглядит старше. Не столько внешне (возрастная разница между актерами если и есть, то явно невелика), сколько внутренне. Криминальное прошлое обнаруживает себя в его манерах, в интонациях. В интонациях даже избыточно: несколько режет слух приблатненный акцент – что-то среднее между Одессой и Ростовом-на-Дону. Он с самого начала вполне осознанно и целенаправленно начинает воевать с больничными порядками, пытается установить свою власть не только в палате, но и во всем отделении. К нему тоже приходит осознание, но не самого себя и своей взрослости, а того, что он неверно оценил ситуацию: больница – не тюрьма и психиатрический диагноз куда страшнее приговора суда. Вот здесь и проявляется его характер – человека, который шагает в ногу только с самим собой и никогда не ходит строем.
Главный оппонент МакМэрфи, сестра Рэтчед, о которой говорят, что она 20 лет отдала психиатрии и вся ее жизнь сосредоточена именно здесь, в этой больнице, которую она стремится превратить в идеально устроенный, безупречно упорядоченный мир. Мне не зря вспомнился Замятин. Больничный миропорядок в спектакле обозначен идеально ровным рядом белоснежных кроватей, которые под влиянием МакМэрфи то и дело сдвигаются в разные стороны, но по приказу сестры неизменно возвращаются на место. Над кроватями возвышается застекленная кабина, из которой все видно и все слышно вездесущей мисс Рэтчед. Вся жизнь пациентов как на ладони и подчинена строжайшему расписанию: даже чистить зубы, не говоря уж о просмотре телевизора, можно только в строго определенное время.
Обе актрисы, играющие эту роль, еще слишком молоды, поэтому «20 лет» – скорее фигура речи, некая условность, указывающая на незыблемость и вечность установленных правил.
Намеренно или случайно так вышло, но роль Натальи Прокопенко строится на противоречии между внешней миловидностью и внутренней холодностью. Ее героиня похожа на хорошо отлаженный механизм, вроде биоробота или тех виртуальных «женщин в белом», которые появляются в разных медицинских рекламных роликах. В ней словно бы нет ничего человеческого. Даже после того, как МакМэрфи чуть не задушил ее, она, хоть и с ортопедическим воротником на шее, но все так же несгибаема и безэмоциональна. Эта ее механистичность объясняет, с одной стороны, неизбежность ее победы над слишком живым, слишком человечным противником. Но с другой – несколько снижает накал конфликта, который в пьесе строится на противодействии двух воль, двух сильных характеров. А у механизма какой характер?
Надежда Якимова – не механизм, она гораздо более эмоциональна, ее реакции на хулиганские эскапады МакМэрфи вполне узнаваемы и даже ожидаемы. Слишком выраженная человеческая и женская природа сделала героиню Якимовой и более уязвимой, менее сильной. В финале она победила, но и побеждена: ссутулившаяся, с осипшим голосом. Ее противник так и не подчинился ее воле, а лишь прямому физическому насилию.
Пациенты больницы – люди разные, объединенные только одним обстоятельством: почти все они добровольно пришли сюда, чтобы спрятаться от реального, живого мира, спрятаться от самих себя, от необходимости принимать решения и нести за них ответственность. Это такие типичные персонажи из популярных очерков о психических отклонениях. Юный Билли (Максим Горюшкин/Игорь Новиков) – сын властной матери, полностью подавившей его волю, Скэнлон (Юрий Машкин) – жертва социально-политического безумия, он помешался на страхе перед ядерной бомбой русских, Чезвик (Сергей Видрашку/Владимир Морякин) – подозрителен, упрям и немного пакостлив, Мартини (Иршат Байбиков/Артур Ягубов) то ли на самом деле, то ли притворяясь, все время общается с неким никому не видимым Джорджем. Выделяется среди них Хардинг – интеллигентный, умный, образованный человек. Его болезнь – мнительность и отчаянный страх перед реальностью.
В исполнении Андрея Нецветаева он невротик, истерик, которому нужна не психотерапия, а какой-нибудь тяжелый физический труд, который отвлек бы его от самокопания и заставил бы забыть явно излишние познания в области психиатрии.
У Владимира Гальченко Хардинг пребывает в состоянии глубокой депрессии, с которой он смирился, даже сроднился и, кажется, находит в ней некоторое странное удовлетворение. Он уже не так молод, за плечами не только обширные знания, но и опыт неудачного общения с миром и людьми. Ему плохо здесь, но и там лучше не станет. Он мог бы уйти, даже подумывает об этом, но, скорее всего, останется навсегда. Хардинг-Гальченко становится в какой-то степени резонером, он объясняет и оценивает события, лучше других понимая, как ужасен мир образцовой больницы и до какой степени он отражение большого мира.
Отличается от всех лишь индеец с английской фамилией Бромден. Все зовут его Вождь. Он единственный, кроме МакМэрфи, кто заперт здесь насильно. И именно это обстоятельство определяет внешний рисунок роли Германа Загорского. В знак протеста Вождь запирается в самом себе, отгородившись от кошмарной реальности мнимой глухонемотой, подчеркнутой заторможенностью движений, реакций. Он разговаривает только со своим умершим отцом, который действительно был вождем некогда существовавшего, но почти вымершего индейского племени. Его монологи – своеобразный комментарий к происходящим событиям.
Вождя и МакМэрфи роднит их инакость, непохожесть на всех остальных, способность к протесту. Именно Вождь совершает то, что не удалось совершить его покалеченному другу. Сорвав с места огромную тумбу, в которой спрятаны были все провода от всех больничных устройств, он разбивает решетку и исчезает. Сбегает? Погибает? Мы не знаем этого наверняка. Знаем только, что он обрел свободу. А разбитая решетка медленно срастается (видеопроекция на суперзанавесе), и за ней остаются те, кто так и не осмелился стать свободным.
Да, в самом деле, мало что изменилось и за 60, и тем более за 36 лет. В стремлении к упорядоченности и тотальному контролю мы, кажется, даже преуспели и все так же готовы ходить строем. Но все так же есть и те, кто слышит другой барабан. Впрочем, так было всегда. И в этом – надежда.

Самарский академический театр драмы имени М. Горького
Дейл Вассерман
Полет над гнездом кукушки
Легендарная история в 2 действиях по роману Кена Кизи
Перевод с английского Татьяны Кудрявцевой
Режиссер-постановщик – Валерий Гришко
Сценография и костюмы – Артем Агапов (Санкт-Петербург)
Композитор – Андрей Волченков (Санкт-Петербург)

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 15 апреля 2021 года, № 8 (205)

Чехов как зеркало русской интеллигенции

Герман ДЬЯКОНОВ **

Очень хочется быть Интеллигентом. Но кто научит, кто подскажет? Ну конечно же, Он! Тот, кто начинал как Антоша Чехонте и Человек без селезенки, гордость наша – Антон Павлович! Тот, кто считается певцом нашей, да что уж там нашей – всей мировой интеллигенции.

Может, полное отсутствие у меня соответствующего образования тому виной, да только сдается, что ни один писатель во всех временах и языцех не создал более карикатурного образа этой «прослойки». Наиболее ярко это прочитывается в его пьесах. Берем «Дядю Ваню». Кто там у нас есть… ага! Михаил Львович Астров, врач. Уж куда, казалось бы, интеллигентнее. Но у Чехова он выглядит не так, как предписывают каноны. Да, он вполне профессионален, коль скоро умеет лечить больных, но как он их при этом, мягко говоря, недолюбливает! А ведь настоящий интеллигент должен чувствовать угрызения совести по любому поводу и даже без повода.
«Три сестры» – кто там из этих? Видимо, брат заглавных героинь Андрей Сергеевич Прозоров. И уж точно муж одной из них – Фёдор Ильич Кулыгин. Что делают? Ничего. Хотя военные традиционно не в счет, посмотрим и на них: Тузенбах говорит, что очень хочет работать, а Чебутыкин, доктор, хоть и военный, говорит, что не хочет работать и не будет.
В «Чайку» автор ввел аж троих явных интеллигентов: тут и писатель, и учитель, и собрат Чехова по цеху – врач… И все везде только говорят, говорят, говорят о том, что вот-вот как-то сама собой наладится прекрасная, умная, светлая жизнь, и все, ну, может, окромя Чебутыкина, будут работать, работать, работать, причем сестрички-то, уж конечно, – в Москве!
А кто-нибудь из них что-нибудь делает здесь и сейчас? Да ни один! Правда, Константин Гаврилович застрелился, но это же комедия! Зато обязательства – как перед очередным съездом КПСС. Таковы факты литературной действительности. Таков портрет интеллигента по доктору Чехову.
Стоп, а не наврал ли я? Имеется в 12-м томе академического 30-томника Чехова его письмо Ивану Ивановичу Орлову. Дозвольте цитатку, коллеги: «Вся интеллигенция виновата, вся, сударь мой. Пока это еще студенты и курсистки – это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит только студентам и курсисткам выйти самостоятельно на дорогу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России обращается в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. Вспомните, что Катков, Победоносцев, Вышнеградский – это питомцы университетов, это наши профессора, отнюдь не бурбоны, а профессора, светила... Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр».
А мы так ему верили! Что надо только страдать, переживать за весь народ, сложить губки бантиком, подняв бровки домиком, – и вот уже! Оказалось, еще что-то надо делать, кроме как орать против власти, причем любой, и брезгливо переглядываться с себе подобными, если что-то не так.
Но сам Антон Павлович? Был ли он интеллигентом? Во всяком случае, не чеховским. Красиво он нас всех надул.

* Книги имеют свою судьбу.
** Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)

Пока скребутся «кошки»

Зоя КОБОЗЕВА *

Ребенок спросил: ч т о  т а к о е  т р а в а? и принес мне ее полные горсти.
Как мог я ответить ребенку? Я знаю не больше его, что такое трава.
У. Уитмен

Сегодня на моем пока пустом листе ноутбука – «бойцовский клуб». Я получила оплеуху. «Задание на дом гласило»: «Жизнь – это не самое главное». Какая чушь! Жизнь – это однозначно самое главное. За нее нужно цепляться, ее нужно хватать, прижимать, беречь, выклянчивать, сохранять. Если ты не веришь в жизнь после смерти, то жизнь – высшая ценность.
Меня явно провоцировали. Потому что для порядочного человека, мы все это знаем, важнее жизни должны быть честь, любовь к людям, к своей Земле, к планете. То есть благородный человек должен быть готов во имя высоких целей пожертвовать самым дорогим, что у него есть, жизнью. Меня явно или провоцировали, придумывая такую тему, или предлагали сознаться в неидеальности. Эх, «Сара, не ходи там, где тебя знают»
Я сознаюсь. Сознаюсь, что жизнь – это самое главное. И еще сознаюсь, признаюсь, что терпеть не могла всегда философию как предмет и философские рассуждения на такие темы. И еще честно признаюсь, что не знаю, как поступлю в критический момент, но всегда об этом думаю: хватит ли у меня отваги пожертвовать своей жизнью ради других.
И вот, кстати, когда мы говорим бесконечно о событийной стороне великих и страшных испытаний, которые пришлось пережить нашему народу, мы забываем, что с нами рядом живут представители поколения, которое, не раздумывая, отдавало свою жизнь за других. Пока наша мирная жизнь не закончилась пандемией, мы изучали войну по героическим фактологическим текстам или по кино и литературе, то есть по художественным текстам. Теперь у нас ситуация если и не войны, то чего-то похожего на нее. И если у тебя дочь – врач, то получается, что в современных обстоятельствах она – как на фронте. И я не готова к этому абсолютно.

[Spoiler (click to open)]
Я не готова, сцепив зубы, отдать свою дочь на служение народу. Я сама физически ощущаю ее усталость, выпотрошенность, безнадегу, когда говорят, что этой болезнью можно переболеть снова. Что же они, врачи, должны сгореть на этом своем благородном поприще?!.
И вот тогда мне хочется одного: взять ее, забрать из медицины, прижать, спасти. Как, собственно, хочется всех спасти и прижать: стариков, бредущих с дач от своих увядающих астрочек; кондукторов, целыми днями обреченных находиться в самом эпицентре этой нашей «чумы». И зачем меня вывели на такую серьезную тему?!
***
Когда-то давно, читая в университете спецкурс по истории дворянского сословия, я прочитала фразу, что во времена дворянских дуэлей ценой любви была смерть. То есть представители дворянской сословной среды, сословной этики могли даже за незначительное оскорбление, нанесенное любимой женщине, рискнуть жизнью.
Стреляться на дуэли – это рисковать жизнью. Откуда же бралась такая легкость в вопросе распоряжения тем единственным, что связывает человека с этим прекрасным миром, с жизнью? Получается, что система воспитания формирует такой нравственный облик человека, когда ценой оскорбленного чувства собственного достоинства или чести любимого становится жизнь…
Наверное, действительно я чем-то очень разочаровала Создателя, что он взвалил на меня такую непосильную ношу для сочинений на последней странице, на мою душу пылкую взвалил вот такую непосильную ношеньку: что важнее жизни? Как спастись мне, не потеряв себя? Я и без таких тем грешна. Спасение у женщины всегда одно: сбежать. Бежать, не сдавшись и не отступая. Просто самозабвенно бежать. Благо дело, у меня есть пути к бегству от всего на свете: это лес. Я вот только сейчас поболтала по телефону с одним своим другом из прошлого, который пять последних лет живет на Алтае. Я думала, что он как я – сбежал в природу. А он мне бодро говорит, что это самые насыщенные годы из всей его жизни. Куча дел всяких на Алтае. А я бегу, как Уолт Уитмен в «Песне о самом себе», бегу в соки природы, без дел человеческих. Просто бегу и слушаю жизнь.
Как прекрасно говорил герой фильма «Общество мертвых поэтов», мистер Киттинг, учитель литературы: «Мы читаем и сочиняем стихи не потому, что это красиво. Мы читаем и сочиняем стихи, потому что мы представители человечества, а человечеством движут чувства. Медицина, юриспруденция, бизнес, прикладные науки – всё это благородные занятия. И они необходимы, чтобы обеспечивать нам жизнь. Но поэзия, красота, романтика, любовь – это именно то, для чего мы живем».
Мы живем, чтобы радоваться жизни, честное слово, дорогой и уважаемый Провокатор, мы живем, чтобы радоваться, а не готовиться к подвигу. Не дай Бог случится нам делать выбор – пусть он произойдет тогда, когда это будет необходимо. А заранее о таких важных вещах пусть рассуждают философы.
***
Я ушла в лес.
В лесу природа отдает себя неохотно. Всё платье нацепляла «кошек». Вернулась домой дописывать сочинение и сразу приклеилась к дивану длинным платьем с «кошками». Стала собирать их в ладошку – они колются. Пальчик уколола лесная крошка сердитая – ты понимаешь. Это жизнь. Белый лохматый пес высунул кусочек морды из-под барских ворот. Это жизнь. Ему полагается по статусу гневно брехать на всякий проходящий люд: цепной же пес, а он нос и умный, добрый глаз в щелочку высунул и смотрит сплошной смешной любовью.
Одного моего знакомца лохматого взяли из собачьего приюта дом сторожить, а потом вернули: с обязанностями не справлялся, слишком всех любил. Вот как такое в собачьей душе живет? Его выкинули кутенком беспризорным, гоняли по помойкам, спрятаться от непогод было негде, приютили в приютском детдоме, а он… А он всех любит.
В лесу я забилась в самые заросли тоненькой рыженькой травки. Сознательно забилась, чтобы слиться с рыжим: рыжее теплое закатное солнце, рыжее деревце, рыжие кусты, рыжая трава, рыжая я с ними вместе, рыжие даже мои ресницы, и глаза болотного цвета тоже стали рыжими. Вот сижу в этой рыжести, «краснокожая скво», и думаю об Уитмене.
Я верю, что былинка травы не меньше движения звезд,
И что не хуже их муравей, и песчинка, и яйцо королька,
И что древесная жаба шедевр, выше которого нет,
И что черника достойна быть на небе украшеньем гостиной,
И что тончайшая жилка у меня на руке есть насмешка над всеми машинами…
Ах, лохматый старик Уитмен, как же чудесно, что ты меня не напрягаешь вопросами о жизни и смерти. А бывает, у женщин некоторых карие прекрасные глаза вдруг становятся серыми. Они их выплакали и иссушили. Думаешь об этой женщине: «Смотри, родная, всюду жизнь, ты же сама ее, эту жизнь, так учила любить, прислушиваться. Что же ты от горя возненавидела счастье? Глаза все свои самые красивые в мире иссушила до серых?»
Виновата во всем наша культура, склонная к трагедийности и к самосожжению. Еще Ю. М. Лотман писал о ее бинарной оппозиции: или великая святость, или великий грех. Середины – не дано. Вернее, эта середина – грешнее греха, потому что она уютная и простая, без божеств. Так и живем в тисках нравственных уроков великой литературы. Ни себе счастья не позволяем, ни людям.
***
У меня есть друг, который один на яхте уходит в кругосветные путешествия. Он не очень близкий друг, я не слушала его рассказов о странствиях. Внешне – просто принц. Вот такой принц под алыми парусами. Наверное, принц складывает в свой китель пригоршни дамских сердец или делает из них чётки, чтобы в жути океанских штормов перебирать своими солеными пальцами эти алые маячки. Зачем он рискует жизнью? Почему бы ему не поплавать вдоль берега Черного моря?
Я как-то раз водила его на экскурсию по мещанской старой Самаре, сжимая в руках свой керосиновый фонарь. И, знаете, чувствовала себя не менее отважной, чем принц. Каково это – брести по улицам нашего города, одной, смешной, с корзиной с чепчиками и пирожками, с фотоаппаратом, со своей книжкой про мещан, со слегка дымящимся керосиновым фонариком? Значит, иногда в нашей жизни бывают такие ситуации, когда ты не думаешь о том, смешная ты или нет. Важно выжить в какой-то ситуации. Но и важно жить с удовольствием, как вот принц живет. Я бы не хотела быть подругой этого принца. Ему важнее море.
Я специально не играю с языком, когда сажусь писать. Но язык играет со мной. Всё происходило именно так, как написано в этом тексте. Мне дали тему. С темой я не справлялась. Ушла в лес. Всё платье оказалось усыпано «кошками», махонькими колючками-семенами, которые потом нужно по одной откреплять от одежды. Я колючки-кошки соскребла и выкинула. И полегчало на душе после леса. И тут же пришло название: «Пока скребутся кошки». И я с удивлением поняла, что это же знакомое выражение: «Когда кошки на душе скребутся». Более того, я тут же бросилась в магазин за шоколадкой, чтобы заесть это поразившее меня языковое совпадение. И ко мне на всех парах бросился кот-привратник, с мерзким невероятно полосатым мяуканьем, требовательным и атакующим. Он просто мчался поскрестись на моей душе. Я ему ответила, что у меня – шоколадка, не куриное филе. И кот уныло побрел в поисках другой, более щедрой души.
Если большу́ю часть населения страны так долго, так вечно переписывали с точки зрения количества душ для уплаты податей и сдачи рекрутов, то эти души не были охвачены дуэльным кодексом. Не потому, что у них не было представлений о чести, как у высшего российского благородного собрания, а просто потому, что жизнь их была другая, многотрудная, полная календарных забот, боли и кнута.
Податный староста нашего города в конце своей годовой тетради, в которую он записывал всех горожан, отчеркивал линией и подводил итог: «Столько-то душ с повинностями». Так и писал: «душ с повинностями». Когда душа с повинностями – не до утонченной рефлексии и не до размышлений о том, что может быть важнее жизни.
Глаза не должны выцветать до срока. Они просто не должны видеть этот мир литературно черно-белым, как эта наша кошкой скребущая душу великая русская литература. Нет, не надо этой великой любви, из-за которой под поезд, не надо этих великих грешников и «крейцеровых сонат» в повседневной жизни, не надо «дрожащих», «имеющих право», не надо мучающих вопросов и разверзающих глубины ада ответов. Позвольте мне оставить свои глаза подольше болотного цвета. Забившись в рыжие кусты со стариком Уитменом, мы утверждаем:
Стариковское спасибо, – пока я не умер,
За здоровье, за полуденное солнце, за этот неосязаемый воздух,
за жизнь, просто за жизнь,
За бесценные воспоминания, которые со мною всегда (о тебе,
моя мать, мой отец, мои братья, сестры, товарищи),
За все мои дни – не только дни мира, но также и дни войны,
За нежные слова, ласки, подарки из чужих краев,
За кров, за вино и мясо, за признание, которое доставляет мне
радость.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 22 октября 2020 года, № 20 (193)