Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Птенцы гнезда Ковида

Рубрика: О языке

Татьяна РОМАНОВА *

Заимствованная из английского языка аббревиатура COVID-19 (от Corona Virus Disease 2019) в русском языке оказалась настолько плодовитой в словообразовательном отношении, что большая часть наших соотечественников, наверное, даже и не задумывается о ее международном статусе. Кажется, что это свое, родное слово. Так много новых слов появилось у нас от двух суперактивных основ ковид и коронавирус при помощи самых популярных способов русского словообразования: суффиксации, префиксации и словосложения!

Есть, конечно, среди этих слов более или менее стилистически нейтральные, однако и они вызывают ощущение скрытой угрозы: ковидный пациент/госпиталь, антиковидный, коронасептик, ковидник, постковидник, ковидница, ковидарий, поколение КОВИ, ковидничок или корониалы (по аналогии с «миллениалы», дети, зачатые в период «короны»). Резко отрицательное значение имеют сленгизмы: ковидло, ковидиотизм, ковидобесие, коронафейки, коронаспам, коронапаника, коронойя.
Нетрудно заметить, что большинство производных слов несет в себе отрицательную коннотацию, даже ковидоптимист, ковидэнтузиаст звучат иронически. Наше общество, как и в другие острые периоды истории, снова нашло причину для социального противостояния. С одной стороны, коронаверующий, коронафоб, ковидофоб, ковидидиот, ковидо-баран, а с другой – коронаскептик, коронавирусный диссидент, ковид-диссидент, ковидот и ковигист (категорически отрицающие вирус). Есть, конечно, и те, кто неплохо устроился, например, ковидасты, наживающиеся на ситуации, или те, кто сумел ковиднуться, ковидничать, ковидировать, перековидиться.
Гнездо «пандемийной» лексики стремительно разрастается, она наполняет не только медийный дискурс, но и паблики сетевого общения. Уже острый народный язычок не только создает все новые и новые слова ковидного периода и сленговые выражения, но и появляются попытки их систематизировать в коронавирусных словариках, лингвисты начинают регистрацию и описание параметров новорожденных лексем.
Согласно образному выражению Максима Кронгауза, «мы существуем в контексте ковида». Языковая игра помогает людям пережить психологически трудный период. Отсюда и такое количество новообразований, любительских стихов и мемов, игр-страшилок и выживалок, например: «Коронавирус Апокалипсис», «Коронавирус На Двоих», «Миссия спасения: Убей Коронавирус», «Сразись с Коронавирусом».
Описывать ситуацию небывалого словообразовательного бума в эпоху пандемии специалисты будут еще долго. Но вряд ли ковиднеологизмы проживут намного дольше самой ситуации. Среди них я не нашла ни одной живой метафоры или оригинального фразеологизма. Все это слова-однодневки. Главные из них, конечно, останутся в языке как историзмы, соответствующие эпохе, но за ее пределами им делать нечего.
В заключение мне хотелось бы предложить еще одно потенциальное слово – ковидариус как название специалиста, который даст подробное описание социальных процессов в нашем обществе, когда все закончится. Подобно архивариусу, он все запротоколирует и опишет для грядущих поколений. Поставит историческую точку.

* Кандидат филологических наук, доцент Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)

Диагнозы и прогнозы нашего времени

Сергей ГОЛУБКОВ *

Затянувшаяся пандемия ввела в повседневный обиход обильный ряд слов из медицинского лексикона. В новостных материалах телеканалов и интернет-порталов мелькают гроздья весьма специфичных слов и выражений: «коронавирус», «медицинский тест», «аппараты вентиляции легких», «летальность», «прививки», «вакцинирование», «красная зона», «антитела». Последний год мы фактически живем в медицинских координатах «диагноза» и «прогноза». Как известно, во все времена врач, наблюдая пациента, обобщая и анализируя обнаруженные симптомы, сначала ставил свой диагноз, а затем сообщал больному и его близким ободряющее: «прогноз благоприятный». Или, напротив, тихо говорил встревоженным родственникам заболевшего: «Увы, прогноз неутешительный».

[Spoiler (click to open)]
Самые различные и многочисленные приметы нынешнего времени красноречиво свидетельствуют, что человечество вступило в сложную кризисную эпоху. Этот многоаспектный кризис затронул, по сути, все стороны нашего совокупного бытия: и систему относительного политического равновесия, и экономические процессы, и смену технологического уклада, и разноречия в понимании культурных ценностей, и даже приватную жизнь рядового гражданина. Слова «диагноз» и «прогноз», приобретая расширительный универсальный смысл, становятся ключевыми маркерами времени. Сталкиваясь с той или иной повседневной проблемой, с очередной несправедливостью, с каким-нибудь досадным абсурдом, человек неизбежно задает вполне закономерные обобщающие вопросы: «Что с нами происходит?» и «Что с нами будет?».
Нынешняя ситуация, демонстрируя свой тревожно-катастрофический масштаб, резко повысила значимость настоящего и пока еще неясного будущего. Становится понятным, что нельзя жить только прошлым, законсервировав свою шкалу привычных представлений и оценок. Вызовы времени заставляют нас вплотную заниматься активной вдумчивой рефлексией по поводу настоящего и вырабатывать какие-то навыки предвидения грядущего дня. Джон Голсуорси писал: «Если вы не думаете о будущем, у вас его и не будет».
Разнообразны лики страха. Неотвратимые опасности привычно мнились в виде вражеских баллистических ракет с ядерными зарядами; каких-нибудь заблудившихся в безднах Космоса шальных астероидов; проснувшихся дремавших в теле Земли супервулканов; гигантских цунами; испепеляющей засухи; химических катастроф... Но реальность скорректировала картинки, нарисованные нашим вечно беспокойным сознанием. Микроскопически крохотный вирус продемонстрировал свою власть над всем живым. Приобрело актуальный смысл наше знание о том, что сотни и тысячи разновидностей вирусов притаились и, так сказать, ждут своего часа. Все это многократно заострило наше внимание на хрупкости человеческой жизни.
Ко всем этим опасностям следует добавить и хрупкость самого человеческого сознания. Выдержит ли психика обычного человека эти беспрестанные накаты следующих друг за другом угроз и тотальных тревог? Не обезоружит ли его всепроникающий страх, не поддастся ли человек панике, не сотворит ли он сгоряча безрассудных деяний, нелепых поступков? Не станет ли он в минуту слабости руководствоваться строчкой Фридриха Шиллера «Лучше страшный конец, чем бесконечный страх»?
Как уберечь отдельного человека и все человечество от погружения в пучину леденящего ужаса и безволия? Наверное, этого можно добиться, если отодвинуть в сторону плодящее страхи болезненное воображение и дать дорогу осмысленному, разумному действию. Есть у Андрея Вознесенского стихотворение «Донор дыхания», которое, несмотря на то, что было написано по другому поводу, приобретает сегодня, в условиях пандемии, универсально-обобщающий, если хотите – символический смысл.
Так спасают автогонщиков.
Врач случайная, не ждавши «скорой помощи»,
с силой в легкие вдувает кислород –
рот в рот!
Есть отвага медицинская последняя –
без посредников, как жрица мясоедная,
рот в рот, не сестрою, а женою милосердия
душу всю ему до донышка дает –
рот в рот,
одновременно массируя предсердие.
Оживаешь, оживаешь, оживаешь.
Рот в рот, рот в рот, рот в рот.
Из ребра когда-то созданный товарищ,
она вас из дыханья создает.
А в ушах звенит, как соло ксилофона,
мозг изъеден углекислотою.
А везти его до Кировских ворот!
(Рот в рот. Рот в рот. Рот в рот.)
Синий взгляд как пробка вылетит из-под
век, и легкие вздохнут, как шар летательный.
Преодолевается летальный
исход…
«Ты лети, мой шар воздушный, мой минутный.
Пусть в глазах твоих мной вдутый небосвод.
Пусть отдашь мое дыхание кому-то
рот в рот…»

Это стихотворение вспоминается в связи с самоотверженной работой врачей в «красной зоне». А смерти медиков от коронавируса подтверждают библейское «смертью смерть поправ».
Хрупкость человеческой жизни закономерно повышает ценность каждого проживаемого мига, а потому любое действие, совершенное во имя Ее Величества Жизни, есть самое надежное противоядие любому потенциальному страху.
Сегодня, в эпоху радикальных технологических перемен, каскадоподобного технического прогресса, стал особенно обостренным интерес к вариантам моделирования будущей жизни. Моделирует человек и свое собственное индивидуальное будущее, то доверяя страницам юношеского дневника сокровенные мечты и надежды, а то и вполне рационально выстраивая сценарии своего жизненного пути. Сейчас немало говорят и пишут о планировании своей жизни, «личном брендинге», о сценариях и программах достижения успеха, о проектировании себя как современной личности, отвечающей требованиям эпохи. Образование предлагает максимально широкий спектр возможностей личностной самореализации в каждой профессиональной области. А воспользоваться этим спектром, выбрать из него набор конкретных возможностей должен каждый, сообразуясь с собственными внутренними потребностями. Осмысленное составление сценария своего вероятного будущего делает молодого человека самостоятельным субъектом образовательного процесса. Он сознательно созидает самого себя, а не плывет по течению, становясь пластилином, податливым к прикосновению чьих-то рук. Составление долговременного плана собственной жизни и профессионального становления значительно повышает позитивную самооценку человека.
Составляя свой сценарий жизненного пути, человек исходит из первоначальных представлений о той совокупности эмоций, мотивов и когнитивных способностей, которые образуют неповторимое ядро его собственной личности. И это очень важно, иначе придется примерять «одежду не по росту», играть не свойственные характеру и внутренним побуждениям чужие социальные роли, брать на себя заведомо невыполнимые персональные обязательства.
План жизни так или иначе связан с мечтой. Казалось бы, план и мечта – «две вещи несовместные». Мечта своенравна, во многом это эмоциональное несколько размытое Нечто. План рационалистичен, подчинен не цепочке случайных ассоциаций, а строгой прямолинейной логике. Но одно без другого, как правило, не существует. Мечта одевает живой плотью голый скелет плана, придает ему конкретно-чувственную очевидность, яркую наглядность.
Сейчас немало пишут о стремительном росте доходов тех научно-производственных корпораций, которые заняты разработками искусственного интеллекта. Становится понятно, что с успехами в этой наукоемкой технологической сфере напрямую связано наше будущее. Пока искусственный интеллект еще очень зависит от реальных людей – тех программистов, которые определяют ему репертуар конкретных задач. Но по мере своего поступательного развития и обрастания новыми удивительными возможностями и функциями ИИ может рано или поздно выйти из-под прямого диктата человека и обрести полную самостоятельность и автономность. И вот тогда человечество с горечью обнаружит, что в сопоставлении с искусственным интеллектом человек оказывается в заведомо проигрышной ситуации. Человек с его забывчивостью, рассеянностью, перепадами настроения, болезненными состояниями и недомоганиями, дурными чертами характера, эгоистическими амбициями будет неизбежно уступать отлаженной бесчувственной машине, молниеносно обрабатывающей огромные массивы информации. Человек окажется самым ненадежным элементом в связке «люди и машины». Для искусственного интеллекта просто не будут иметь значения «сострадание», «участие», «доверие», «милосердие», да и вся этика как таковая.
И если в итоге искусственный интеллект, набирая силу, заберет себе монопольное право решения глобальных задач рационального обустройства планеты, все тоталитарные системы прошлого и настоящего покажутся смешным детским садом в сравнении с такой новой машинной организацией жизни на Земле. Человек лишится своего приватного пространства, своего права на личную инициативу, на выстраивание чертежа своей индивидуальной судьбы. Он станет простым элементом некоей Мегамашины, жестко диктующей ему правила поведения. Да, пока эти пугающие страшилки связаны в нашем сознании либо с очень уж отдаленным будущим, либо со щекочущими нервы творческими прогнозами фантастов. Но время идет – и как знать, не окажется ли этот грядущий день ближе, чем мы его себе представляем?

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 29 апреля 2021 года, № 9 (206)

«Тот, кто идет не в ногу, слышит другой барабан»

Татьяна ЖУРЧЕВА *
Фото Владимира СУХОВА

«Если кто-нибудь захочет ощутить пульс нашего времени, пусть читает Кизи. И если все будет хорошо и не изменится порядок вещей, его будут читать и в следующем веке». Так отозвалась газета «Лос-Анджелес Таймс» на публикацию романа Кена Кизи One Flew Over the Cucoos Nest, в русском переводе известного под названием «Над кукушкиным гнездом».

Роман вышел в 1962 году и сразу же выдвинул автора в ряд талантливейших писателей ХХ века, став на долгие годы главной книгой битников и хиппи. С тех пор прошло почти 60 лет, и мы можем убедиться, что ироническое пророчество сбылось: в мире всё по-прежнему «хорошо», порядок вещей, несмотря на внешние изменения, остался все тот же, история Рэндала Патрика МакМэрфи в нашем веке ничуть не менее актуальна, чем в минувшем. И не важно, сам ли это роман, или пьеса Дейла Вассермана (1963), ставшая классикой мирового театрального репертуара, или киновариант Милоша Формана (1975), получивший пять «Оскаров» и тоже признанный классикой.

[Spoiler (click to open)]

Самарский театр драмы, прочитав этот сюжет в 1985 году («А этот выпал из гнезда» в постановке Петра Монастырского), вернулся к нему в 2021-м. Тогда, на излете застоя, в самый канун перестройки эта заокеанская пьеса игралась как очень даже наша, отечественная история. Рецензенты добросовестно маскировали свои рассуждения о спектакле дежурными словами про жестокость и бесчеловечность американского империализма, еще не положено было говорить вслух про карательную психиатрию, и до переиздания романа Евгения Замятина «Мы» оставалось целых три года. Но «ветер перемен» уже задувал в щели «железного занавеса», и веселый шалопай МакМэрфи, не захотевший подчиниться тюремной дисциплине психушки и подвергнутый за это «кастрации мозга» (лоботомии), стал романтическим героем, бунтарем-одиночкой. Это было то самое «безумство храбрых», которое «мудрость жизни». В финале он воспарял над сценой – распятый, с окровавленной повязкой на лбу, но летящий, не выпавший – отважно вылетевший на свободу из кукушкиного гнезда.
Прошло 36 лет, в течение которых случилась не только перестройка, но и много еще чего: мы разоблачили всяческий тоталитаризм и, продолжая разоблачать, начали отчаянно по нему ностальгировать; мы провозгласили толерантность, одновременно проклиная ее на каждом шагу; мы за права человека, за свободу слова, мы все знаем про антиутопию, и не только про Замятина, но и про Оруэлла, про Хаксли, про многих-многих других. И про психиатрию, и про психотерапию, про Фрейда, Юнга, Фромма, про детские и недетские травмы – про все нам уже известно. И, казалось бы, что нам сегодня Гекуба, то бишь МакМэрфи?!
***
На всякий случай несколько слов о фабуле. Уже упомянутый мною Рэндал Патрик МакМэрфи, имеющий за плечами 35 лет жизни не слишком добропорядочного гражданина (пьянство, драки, аресты), направлен на обследование в психиатрическую больницу. На самом деле он вполне нормален, просто наивно думает, что психушка позволит ему «отмазаться» от обвинения в изнасиловании и заодно отдохнуть от нелегкой работы на ферме.
Для него это не более чем новое приключение. Однако в больнице он столкнулся с неожиданными и не поддающимися привычной логике порядками. Его главным противником становится медицинская сестра мисс Рэтчед, эдакий серый кардинал. Именно она – главная хозяйка отделения, а вовсе не мягкотелый, деликатный и к тому же пьющий доктор Спиви.
Фамилию сестры автор образовал от английского слова rat – крыса. Монастырский когда-то, видимо не доверяя познаниям зрителей в английском языке, «перевел» фамилию, и героиня Светланы Боголюбовой называлась Крысчед. В спектакле Валерия Гришко она, как и в оригинале, Рэтчед. Но не просто, а Р-р-рэтчед – именно так, с характерной своей иронической улыбкой, называет ее играющий доктора Владимир Борисов.
Его роль – по театральным меркам «второго плана» – на самом деле очень важна. Доктор Спиви – интеллигентный человек, все понимающий, но отчаявшийся что-либо изменить. Прикрыв себя иронией, как броней, он словно бы со стороны оценивает и больничные порядки, и самого себя, и все, что происходит. Смиряется, хотя и не одобряет. Объясняя МакМэрфи как вновь прибывшему суть групповой психотерапии, сообщает, что собравшиеся в палате люди – это «общество (выразительный жест в сторону зала, пауза, ироническая улыбка) в миниатюре». Основа психотерапии – искренность и откровенность, поэтому пациенты должны сами признаваться во всех своих явных деяниях и тайных помыслах, а также записывать в «книгу записей» все, что услышат от других. МакМэрфи называет это стукачеством. «Нет (пауза, все та же улыбка) – у нас это называется групповая терапия».
Роман Кизи афористичен. Многие из афоризмов попали и в пьесу. Они рассыпаны по тексту, по репликам разных персонажей, одновременно и характеризуя каждого из них, но и как бы остраняя происходящее, открыто, почти публицистически транслируя авторскую мысль.

В пьесе шестнадцать действующих лиц. Семь пациентов, шесть сотрудников – это мир больницы. Две девушки-гостьи, приглашенные на тайную вечеринку, – люди из нормального мира. И, наконец, МакМэрфи, оказавшийся как бы между этими мирами. Он появляется как персонаж откровенно комический, подобно трикстеру все осмеивающий, переворачивающий с ног на голову, любвеобильный, азартный. Но, поставленный неожиданно для себя в ситуацию выбора, он превращается в трагического героя, сознательно идущего на гибель.
Эту роль играют в очередь два актера: Алексей Егоршин и Петр Жуйков. Авторский и режиссерский рисунок предлагает нам очень узнаваемый тип человека плохо воспитанного, грубого, эгоистичного, но при этом обладающего недюжинным обаянием, или, как теперь принято говорить, харизмой. Обаяние – в его непосредственности, в несомненном уме, в незаурядном чувстве юмора и в том естественном чувстве собственного достоинства, которым обладает только внутренне свободный человек. Этот рисунок, однако, каждый актер реализует по-своему.
Егоршин, несмотря на внешнюю взрослость и брутальность, больше напоминает безбашенного подростка, который еще не до конца преодолел проблемы переходного возраста и стадию самоутверждения. Он продолжает жить в своем подростковом мире, протестуя против порядков мира взрослого. Его сопалатники представляются ему такими же, как он, детьми, только послушными, и он азартно «учит их плохому», легко завоевывая статус неформального лидера. Его история в спектакле – история взросления, пусть и запоздалого, становления личности, в ходе которого подсознательный подростковый протест превращается в череду осознанных поступков.
Жуйков выглядит старше. Не столько внешне (возрастная разница между актерами если и есть, то явно невелика), сколько внутренне. Криминальное прошлое обнаруживает себя в его манерах, в интонациях. В интонациях даже избыточно: несколько режет слух приблатненный акцент – что-то среднее между Одессой и Ростовом-на-Дону. Он с самого начала вполне осознанно и целенаправленно начинает воевать с больничными порядками, пытается установить свою власть не только в палате, но и во всем отделении. К нему тоже приходит осознание, но не самого себя и своей взрослости, а того, что он неверно оценил ситуацию: больница – не тюрьма и психиатрический диагноз куда страшнее приговора суда. Вот здесь и проявляется его характер – человека, который шагает в ногу только с самим собой и никогда не ходит строем.
Главный оппонент МакМэрфи, сестра Рэтчед, о которой говорят, что она 20 лет отдала психиатрии и вся ее жизнь сосредоточена именно здесь, в этой больнице, которую она стремится превратить в идеально устроенный, безупречно упорядоченный мир. Мне не зря вспомнился Замятин. Больничный миропорядок в спектакле обозначен идеально ровным рядом белоснежных кроватей, которые под влиянием МакМэрфи то и дело сдвигаются в разные стороны, но по приказу сестры неизменно возвращаются на место. Над кроватями возвышается застекленная кабина, из которой все видно и все слышно вездесущей мисс Рэтчед. Вся жизнь пациентов как на ладони и подчинена строжайшему расписанию: даже чистить зубы, не говоря уж о просмотре телевизора, можно только в строго определенное время.
Обе актрисы, играющие эту роль, еще слишком молоды, поэтому «20 лет» – скорее фигура речи, некая условность, указывающая на незыблемость и вечность установленных правил.
Намеренно или случайно так вышло, но роль Натальи Прокопенко строится на противоречии между внешней миловидностью и внутренней холодностью. Ее героиня похожа на хорошо отлаженный механизм, вроде биоробота или тех виртуальных «женщин в белом», которые появляются в разных медицинских рекламных роликах. В ней словно бы нет ничего человеческого. Даже после того, как МакМэрфи чуть не задушил ее, она, хоть и с ортопедическим воротником на шее, но все так же несгибаема и безэмоциональна. Эта ее механистичность объясняет, с одной стороны, неизбежность ее победы над слишком живым, слишком человечным противником. Но с другой – несколько снижает накал конфликта, который в пьесе строится на противодействии двух воль, двух сильных характеров. А у механизма какой характер?
Надежда Якимова – не механизм, она гораздо более эмоциональна, ее реакции на хулиганские эскапады МакМэрфи вполне узнаваемы и даже ожидаемы. Слишком выраженная человеческая и женская природа сделала героиню Якимовой и более уязвимой, менее сильной. В финале она победила, но и побеждена: ссутулившаяся, с осипшим голосом. Ее противник так и не подчинился ее воле, а лишь прямому физическому насилию.
Пациенты больницы – люди разные, объединенные только одним обстоятельством: почти все они добровольно пришли сюда, чтобы спрятаться от реального, живого мира, спрятаться от самих себя, от необходимости принимать решения и нести за них ответственность. Это такие типичные персонажи из популярных очерков о психических отклонениях. Юный Билли (Максим Горюшкин/Игорь Новиков) – сын властной матери, полностью подавившей его волю, Скэнлон (Юрий Машкин) – жертва социально-политического безумия, он помешался на страхе перед ядерной бомбой русских, Чезвик (Сергей Видрашку/Владимир Морякин) – подозрителен, упрям и немного пакостлив, Мартини (Иршат Байбиков/Артур Ягубов) то ли на самом деле, то ли притворяясь, все время общается с неким никому не видимым Джорджем. Выделяется среди них Хардинг – интеллигентный, умный, образованный человек. Его болезнь – мнительность и отчаянный страх перед реальностью.
В исполнении Андрея Нецветаева он невротик, истерик, которому нужна не психотерапия, а какой-нибудь тяжелый физический труд, который отвлек бы его от самокопания и заставил бы забыть явно излишние познания в области психиатрии.
У Владимира Гальченко Хардинг пребывает в состоянии глубокой депрессии, с которой он смирился, даже сроднился и, кажется, находит в ней некоторое странное удовлетворение. Он уже не так молод, за плечами не только обширные знания, но и опыт неудачного общения с миром и людьми. Ему плохо здесь, но и там лучше не станет. Он мог бы уйти, даже подумывает об этом, но, скорее всего, останется навсегда. Хардинг-Гальченко становится в какой-то степени резонером, он объясняет и оценивает события, лучше других понимая, как ужасен мир образцовой больницы и до какой степени он отражение большого мира.
Отличается от всех лишь индеец с английской фамилией Бромден. Все зовут его Вождь. Он единственный, кроме МакМэрфи, кто заперт здесь насильно. И именно это обстоятельство определяет внешний рисунок роли Германа Загорского. В знак протеста Вождь запирается в самом себе, отгородившись от кошмарной реальности мнимой глухонемотой, подчеркнутой заторможенностью движений, реакций. Он разговаривает только со своим умершим отцом, который действительно был вождем некогда существовавшего, но почти вымершего индейского племени. Его монологи – своеобразный комментарий к происходящим событиям.
Вождя и МакМэрфи роднит их инакость, непохожесть на всех остальных, способность к протесту. Именно Вождь совершает то, что не удалось совершить его покалеченному другу. Сорвав с места огромную тумбу, в которой спрятаны были все провода от всех больничных устройств, он разбивает решетку и исчезает. Сбегает? Погибает? Мы не знаем этого наверняка. Знаем только, что он обрел свободу. А разбитая решетка медленно срастается (видеопроекция на суперзанавесе), и за ней остаются те, кто так и не осмелился стать свободным.
Да, в самом деле, мало что изменилось и за 60, и тем более за 36 лет. В стремлении к упорядоченности и тотальному контролю мы, кажется, даже преуспели и все так же готовы ходить строем. Но все так же есть и те, кто слышит другой барабан. Впрочем, так было всегда. И в этом – надежда.

Самарский академический театр драмы имени М. Горького
Дейл Вассерман
Полет над гнездом кукушки
Легендарная история в 2 действиях по роману Кена Кизи
Перевод с английского Татьяны Кудрявцевой
Режиссер-постановщик – Валерий Гришко
Сценография и костюмы – Артем Агапов (Санкт-Петербург)
Композитор – Андрей Волченков (Санкт-Петербург)

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 15 апреля 2021 года, № 8 (205)

Чехов как зеркало русской интеллигенции

Герман ДЬЯКОНОВ **

Очень хочется быть Интеллигентом. Но кто научит, кто подскажет? Ну конечно же, Он! Тот, кто начинал как Антоша Чехонте и Человек без селезенки, гордость наша – Антон Павлович! Тот, кто считается певцом нашей, да что уж там нашей – всей мировой интеллигенции.

Может, полное отсутствие у меня соответствующего образования тому виной, да только сдается, что ни один писатель во всех временах и языцех не создал более карикатурного образа этой «прослойки». Наиболее ярко это прочитывается в его пьесах. Берем «Дядю Ваню». Кто там у нас есть… ага! Михаил Львович Астров, врач. Уж куда, казалось бы, интеллигентнее. Но у Чехова он выглядит не так, как предписывают каноны. Да, он вполне профессионален, коль скоро умеет лечить больных, но как он их при этом, мягко говоря, недолюбливает! А ведь настоящий интеллигент должен чувствовать угрызения совести по любому поводу и даже без повода.
«Три сестры» – кто там из этих? Видимо, брат заглавных героинь Андрей Сергеевич Прозоров. И уж точно муж одной из них – Фёдор Ильич Кулыгин. Что делают? Ничего. Хотя военные традиционно не в счет, посмотрим и на них: Тузенбах говорит, что очень хочет работать, а Чебутыкин, доктор, хоть и военный, говорит, что не хочет работать и не будет.
В «Чайку» автор ввел аж троих явных интеллигентов: тут и писатель, и учитель, и собрат Чехова по цеху – врач… И все везде только говорят, говорят, говорят о том, что вот-вот как-то сама собой наладится прекрасная, умная, светлая жизнь, и все, ну, может, окромя Чебутыкина, будут работать, работать, работать, причем сестрички-то, уж конечно, – в Москве!
А кто-нибудь из них что-нибудь делает здесь и сейчас? Да ни один! Правда, Константин Гаврилович застрелился, но это же комедия! Зато обязательства – как перед очередным съездом КПСС. Таковы факты литературной действительности. Таков портрет интеллигента по доктору Чехову.
Стоп, а не наврал ли я? Имеется в 12-м томе академического 30-томника Чехова его письмо Ивану Ивановичу Орлову. Дозвольте цитатку, коллеги: «Вся интеллигенция виновата, вся, сударь мой. Пока это еще студенты и курсистки – это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит только студентам и курсисткам выйти самостоятельно на дорогу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России обращается в дым, и остаются на фильтре одни доктора-дачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. Вспомните, что Катков, Победоносцев, Вышнеградский – это питомцы университетов, это наши профессора, отнюдь не бурбоны, а профессора, светила... Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр».
А мы так ему верили! Что надо только страдать, переживать за весь народ, сложить губки бантиком, подняв бровки домиком, – и вот уже! Оказалось, еще что-то надо делать, кроме как орать против власти, причем любой, и брезгливо переглядываться с себе подобными, если что-то не так.
Но сам Антон Павлович? Был ли он интеллигентом? Во всяком случае, не чеховским. Красиво он нас всех надул.

* Книги имеют свою судьбу.
** Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)

Пока скребутся «кошки»

Зоя КОБОЗЕВА *

Ребенок спросил: ч т о  т а к о е  т р а в а? и принес мне ее полные горсти.
Как мог я ответить ребенку? Я знаю не больше его, что такое трава.
У. Уитмен

Сегодня на моем пока пустом листе ноутбука – «бойцовский клуб». Я получила оплеуху. «Задание на дом гласило»: «Жизнь – это не самое главное». Какая чушь! Жизнь – это однозначно самое главное. За нее нужно цепляться, ее нужно хватать, прижимать, беречь, выклянчивать, сохранять. Если ты не веришь в жизнь после смерти, то жизнь – высшая ценность.
Меня явно провоцировали. Потому что для порядочного человека, мы все это знаем, важнее жизни должны быть честь, любовь к людям, к своей Земле, к планете. То есть благородный человек должен быть готов во имя высоких целей пожертвовать самым дорогим, что у него есть, жизнью. Меня явно или провоцировали, придумывая такую тему, или предлагали сознаться в неидеальности. Эх, «Сара, не ходи там, где тебя знают»
Я сознаюсь. Сознаюсь, что жизнь – это самое главное. И еще сознаюсь, признаюсь, что терпеть не могла всегда философию как предмет и философские рассуждения на такие темы. И еще честно признаюсь, что не знаю, как поступлю в критический момент, но всегда об этом думаю: хватит ли у меня отваги пожертвовать своей жизнью ради других.
И вот, кстати, когда мы говорим бесконечно о событийной стороне великих и страшных испытаний, которые пришлось пережить нашему народу, мы забываем, что с нами рядом живут представители поколения, которое, не раздумывая, отдавало свою жизнь за других. Пока наша мирная жизнь не закончилась пандемией, мы изучали войну по героическим фактологическим текстам или по кино и литературе, то есть по художественным текстам. Теперь у нас ситуация если и не войны, то чего-то похожего на нее. И если у тебя дочь – врач, то получается, что в современных обстоятельствах она – как на фронте. И я не готова к этому абсолютно.

[Spoiler (click to open)]
Я не готова, сцепив зубы, отдать свою дочь на служение народу. Я сама физически ощущаю ее усталость, выпотрошенность, безнадегу, когда говорят, что этой болезнью можно переболеть снова. Что же они, врачи, должны сгореть на этом своем благородном поприще?!.
И вот тогда мне хочется одного: взять ее, забрать из медицины, прижать, спасти. Как, собственно, хочется всех спасти и прижать: стариков, бредущих с дач от своих увядающих астрочек; кондукторов, целыми днями обреченных находиться в самом эпицентре этой нашей «чумы». И зачем меня вывели на такую серьезную тему?!
***
Когда-то давно, читая в университете спецкурс по истории дворянского сословия, я прочитала фразу, что во времена дворянских дуэлей ценой любви была смерть. То есть представители дворянской сословной среды, сословной этики могли даже за незначительное оскорбление, нанесенное любимой женщине, рискнуть жизнью.
Стреляться на дуэли – это рисковать жизнью. Откуда же бралась такая легкость в вопросе распоряжения тем единственным, что связывает человека с этим прекрасным миром, с жизнью? Получается, что система воспитания формирует такой нравственный облик человека, когда ценой оскорбленного чувства собственного достоинства или чести любимого становится жизнь…
Наверное, действительно я чем-то очень разочаровала Создателя, что он взвалил на меня такую непосильную ношу для сочинений на последней странице, на мою душу пылкую взвалил вот такую непосильную ношеньку: что важнее жизни? Как спастись мне, не потеряв себя? Я и без таких тем грешна. Спасение у женщины всегда одно: сбежать. Бежать, не сдавшись и не отступая. Просто самозабвенно бежать. Благо дело, у меня есть пути к бегству от всего на свете: это лес. Я вот только сейчас поболтала по телефону с одним своим другом из прошлого, который пять последних лет живет на Алтае. Я думала, что он как я – сбежал в природу. А он мне бодро говорит, что это самые насыщенные годы из всей его жизни. Куча дел всяких на Алтае. А я бегу, как Уолт Уитмен в «Песне о самом себе», бегу в соки природы, без дел человеческих. Просто бегу и слушаю жизнь.
Как прекрасно говорил герой фильма «Общество мертвых поэтов», мистер Киттинг, учитель литературы: «Мы читаем и сочиняем стихи не потому, что это красиво. Мы читаем и сочиняем стихи, потому что мы представители человечества, а человечеством движут чувства. Медицина, юриспруденция, бизнес, прикладные науки – всё это благородные занятия. И они необходимы, чтобы обеспечивать нам жизнь. Но поэзия, красота, романтика, любовь – это именно то, для чего мы живем».
Мы живем, чтобы радоваться жизни, честное слово, дорогой и уважаемый Провокатор, мы живем, чтобы радоваться, а не готовиться к подвигу. Не дай Бог случится нам делать выбор – пусть он произойдет тогда, когда это будет необходимо. А заранее о таких важных вещах пусть рассуждают философы.
***
Я ушла в лес.
В лесу природа отдает себя неохотно. Всё платье нацепляла «кошек». Вернулась домой дописывать сочинение и сразу приклеилась к дивану длинным платьем с «кошками». Стала собирать их в ладошку – они колются. Пальчик уколола лесная крошка сердитая – ты понимаешь. Это жизнь. Белый лохматый пес высунул кусочек морды из-под барских ворот. Это жизнь. Ему полагается по статусу гневно брехать на всякий проходящий люд: цепной же пес, а он нос и умный, добрый глаз в щелочку высунул и смотрит сплошной смешной любовью.
Одного моего знакомца лохматого взяли из собачьего приюта дом сторожить, а потом вернули: с обязанностями не справлялся, слишком всех любил. Вот как такое в собачьей душе живет? Его выкинули кутенком беспризорным, гоняли по помойкам, спрятаться от непогод было негде, приютили в приютском детдоме, а он… А он всех любит.
В лесу я забилась в самые заросли тоненькой рыженькой травки. Сознательно забилась, чтобы слиться с рыжим: рыжее теплое закатное солнце, рыжее деревце, рыжие кусты, рыжая трава, рыжая я с ними вместе, рыжие даже мои ресницы, и глаза болотного цвета тоже стали рыжими. Вот сижу в этой рыжести, «краснокожая скво», и думаю об Уитмене.
Я верю, что былинка травы не меньше движения звезд,
И что не хуже их муравей, и песчинка, и яйцо королька,
И что древесная жаба шедевр, выше которого нет,
И что черника достойна быть на небе украшеньем гостиной,
И что тончайшая жилка у меня на руке есть насмешка над всеми машинами…
Ах, лохматый старик Уитмен, как же чудесно, что ты меня не напрягаешь вопросами о жизни и смерти. А бывает, у женщин некоторых карие прекрасные глаза вдруг становятся серыми. Они их выплакали и иссушили. Думаешь об этой женщине: «Смотри, родная, всюду жизнь, ты же сама ее, эту жизнь, так учила любить, прислушиваться. Что же ты от горя возненавидела счастье? Глаза все свои самые красивые в мире иссушила до серых?»
Виновата во всем наша культура, склонная к трагедийности и к самосожжению. Еще Ю. М. Лотман писал о ее бинарной оппозиции: или великая святость, или великий грех. Середины – не дано. Вернее, эта середина – грешнее греха, потому что она уютная и простая, без божеств. Так и живем в тисках нравственных уроков великой литературы. Ни себе счастья не позволяем, ни людям.
***
У меня есть друг, который один на яхте уходит в кругосветные путешествия. Он не очень близкий друг, я не слушала его рассказов о странствиях. Внешне – просто принц. Вот такой принц под алыми парусами. Наверное, принц складывает в свой китель пригоршни дамских сердец или делает из них чётки, чтобы в жути океанских штормов перебирать своими солеными пальцами эти алые маячки. Зачем он рискует жизнью? Почему бы ему не поплавать вдоль берега Черного моря?
Я как-то раз водила его на экскурсию по мещанской старой Самаре, сжимая в руках свой керосиновый фонарь. И, знаете, чувствовала себя не менее отважной, чем принц. Каково это – брести по улицам нашего города, одной, смешной, с корзиной с чепчиками и пирожками, с фотоаппаратом, со своей книжкой про мещан, со слегка дымящимся керосиновым фонариком? Значит, иногда в нашей жизни бывают такие ситуации, когда ты не думаешь о том, смешная ты или нет. Важно выжить в какой-то ситуации. Но и важно жить с удовольствием, как вот принц живет. Я бы не хотела быть подругой этого принца. Ему важнее море.
Я специально не играю с языком, когда сажусь писать. Но язык играет со мной. Всё происходило именно так, как написано в этом тексте. Мне дали тему. С темой я не справлялась. Ушла в лес. Всё платье оказалось усыпано «кошками», махонькими колючками-семенами, которые потом нужно по одной откреплять от одежды. Я колючки-кошки соскребла и выкинула. И полегчало на душе после леса. И тут же пришло название: «Пока скребутся кошки». И я с удивлением поняла, что это же знакомое выражение: «Когда кошки на душе скребутся». Более того, я тут же бросилась в магазин за шоколадкой, чтобы заесть это поразившее меня языковое совпадение. И ко мне на всех парах бросился кот-привратник, с мерзким невероятно полосатым мяуканьем, требовательным и атакующим. Он просто мчался поскрестись на моей душе. Я ему ответила, что у меня – шоколадка, не куриное филе. И кот уныло побрел в поисках другой, более щедрой души.
Если большу́ю часть населения страны так долго, так вечно переписывали с точки зрения количества душ для уплаты податей и сдачи рекрутов, то эти души не были охвачены дуэльным кодексом. Не потому, что у них не было представлений о чести, как у высшего российского благородного собрания, а просто потому, что жизнь их была другая, многотрудная, полная календарных забот, боли и кнута.
Податный староста нашего города в конце своей годовой тетради, в которую он записывал всех горожан, отчеркивал линией и подводил итог: «Столько-то душ с повинностями». Так и писал: «душ с повинностями». Когда душа с повинностями – не до утонченной рефлексии и не до размышлений о том, что может быть важнее жизни.
Глаза не должны выцветать до срока. Они просто не должны видеть этот мир литературно черно-белым, как эта наша кошкой скребущая душу великая русская литература. Нет, не надо этой великой любви, из-за которой под поезд, не надо этих великих грешников и «крейцеровых сонат» в повседневной жизни, не надо «дрожащих», «имеющих право», не надо мучающих вопросов и разверзающих глубины ада ответов. Позвольте мне оставить свои глаза подольше болотного цвета. Забившись в рыжие кусты со стариком Уитменом, мы утверждаем:
Стариковское спасибо, – пока я не умер,
За здоровье, за полуденное солнце, за этот неосязаемый воздух,
за жизнь, просто за жизнь,
За бесценные воспоминания, которые со мною всегда (о тебе,
моя мать, мой отец, мои братья, сестры, товарищи),
За все мои дни – не только дни мира, но также и дни войны,
За нежные слова, ласки, подарки из чужих краев,
За кров, за вино и мясо, за признание, которое доставляет мне
радость.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 22 октября 2020 года, № 20 (193)

Такая жизнь

Валерий МОКШТАДТ

Если мы посмотрим часы приема больных в лечебных учреждениях Самары за 1925 год, то обязательно найдем, что в Туберкулезном диспансере (ул. Самарская, 91) с часа до четырех ежедневно принимает больных доктор Масловский Виктор Юлианович. Все знали о самоотверженности и гигантской работоспособности этого известного самарского врача-фтизиатра. Среди больных и среди коллег он пользовался огромным уважением.

Несмотря на то, что Масловский родился в бедной семье, он в 1901 году успешно оканчивает Казанский университет. Его врачебная карьера началась с самых низов – участковый врач Цивильского уезда Казанской губернии. После Цивильска доктор Масловский работал в Новоузенском, Бугульминском уездах. И только в 1908 году он получил место городского районного врача в Засамарской слободке Самары.
На это место никто не шел, но для 30-летнего Масловского это был шаг вперед. Первым делом он организовал широкую амбулаторную помощь беднейшему населению. Слава о Масловском как о своем докторе пошла особенно во время тяжелой эпидемии холеры.
В 1914 году он мобилизован: работа продолжалась в местном военном лазарете. В 1919 году он уже главный врач 242 сводно-эвакуационного госпиталя и с 1921 года руководит Первой городской больницей (бывшая Плешановская).
После защиты диссертации доктор получил звание приват-доцента Самарского университета и начал вести самостоятельную клиническую работу по курсу легочного туберкулеза. К началу 30-х годов Виктор Юлианович – выдающийся специалист по туберкулезу. Его работа в Краевом туберкулезном институте ценилась на самом высоком уровне. Он много консультирует и продолжает активно практиковать.
Известны также его научные труды по лечению кислородом, лечению эмпиемы у туберкулезных больных.
После активной 35-летней врачебной деятельности внезапная болезнь остановила этого кипучего человека. В ноябре 1936 года он отправился в дальнюю поездку к больному и получил в пути переохлаждение.
В настоящее время сохранился дом Масловского на Ульяновской, 51, в котором он прожил последние 9 лет своей жизни. Историк и краевед Андрей Артемов пишет: «Наследники Масловского прожили в этом доме до середины 1950-х годов, а потом продали его русской православной церкви. Трудно представить, но в конце 1950-х годов представители духовенства могли приобретать недвижимость в Куйбышеве».

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)

Самара в их жизни. Николай Александрович Семашко (1874–1949)

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

В Самаре он известен лучше, чем во многих других городах. По причине того, что здесь есть больница его имени. Сам Семашко уроженец Орловской губернии. По линии отца из польских дворян, мать – сестра Г. В. Плеханова. В гимназии учился с будущим писателем М. М. Пришвиным. В 1893 г. студентом медицинского факультета МГУ связался с марксистами.

В 1901 г. работал в медико-статистическом бюро Самарского губернского земства, в качестве санитарно-эпидемиологического врача участвовал в ликвидации дифтерии в селе Орлов Гай и сибирской язвы в селе Александрия Новоузенского уезда. После получения самарским губернатором сведений о революционной деятельности Семашко в Москве и Казани ему отказали в службе. Он эмигрировал, жил в Швейцарии и Франции, где был секретарем Заграничного бюро ЦК РСДРП. После Октябрьской революции заведовал медико-санитарным отделом Моссовета. Руководил вскрытием тела Ленина. В 1918–1930 гг. народный комиссар здравоохранения РСФСР. По его инициативе созданы Центральная медицинская библиотека (1918) и Дом ученых в Москве (1922). Был главным редактором Большой медицинской энциклопедии.
В июле 1924 г. посетил Самару для изучения состояния медицинского дела в пострадавших от голода районах, выступил с докладами на митинге в городском театре и перед рабочими Завода имени А. Масленникова. Вспоминал о страшном голоде 1921 г. и самоотверженной работе врачей Самарской губернии: «Этот их подвиг войдет в летопись медицинского дела республики как одна из самых ярких его страниц». На встрече с рабочими «товарищ Семашко взгромоздился на стол в самый центр собрания и начал свою беседу-доклад о международном и внутреннем положении СССР».
Газета «Коммуна» отмечала наркома как «митингового оратора»: «Он не докладывает, а именно беседует, разговаривает попросту со своими рабочими слушателями. Речь его необычно проста, понятна и потому близка. <…> Тов. Семашко можно слушать час и два и больше и нисколько не утомишься. Свою речь он то и дело пересыпает шуткой, остротой, крылатым рабочим словечком. <…> Прекрасные впечатления тов. Семашко вынес от посещения больницы № 1, носящей его имя». Выходит, и тогда была такая – нынешняя носит название с мая 1967 г.
Когда он навестил красноармейцев в военном госпитале, те отозвались душевно: «Почти один к нам приехал. А раньше бы? Разная свита в полверсты гремела бы. Голову нам ничем не морочил, пыль в глаза не пускал».
В июле 1936 г. вновь приезжал в Куйбышев. Как председатель детской комиссии при ВЦИК РСФСР ознакомился с работой краевой детской комиссии и посетил детский туберкулезный санаторий.

* Краевед, главный библиограф Самарской областной научной универсальной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 8–9 (181–182)

Белый цветок

Валерий МОКШТАДТ *

С 1912 года на самых людных улицах Самары – Соборной, Толстого, Панской и, в особенности, Дворянской – можно было встретить молодых людей с изящными лентами через плечо. Они продавали белые цветы: иногда настоящие ромашки, чаще – бумажные. Это участники «Белого цветка», собирающие пожертвования на борьбу с туберкулезом.

[Spoiler (click to open)]

Впервые массово этот праздник с романтическим названием «Белый цветок» стали отмечать в Швеции 1 мая 1908 года. Становится он популярным и в России: в 1911 году появились последователи во многих городах страны. Особенно красочно и торжественно это мероприятие проходило в Ливадии – любимом месте отдыха императорской семьи, которая была активным организатором и участником праздника. Местные отделения Лиги по борьбе с туберкулезом в России организовывали комитеты для проведения Дня «Белого цветка» во главе с представителями императорской фамилии или, если их не было, женами губернаторов, вице-губернаторов, видными представителями дворянства или купечества.
В 1912 году открылся филиал в Самаре и за короткий период своего существования встретил большое и горячее сочувствие всего самарского общества. «День ромашки».
Туберкулез был для России огромной проблемой. «Голос Самары» писал в 1914 году: «Распространение туберкулеза принимает размеры общественного бедствия, одинаково грозящего всем классам населения. Оглянитесь вокруг: у кого из нас среди родных и близких не было жертв этой тяжелой болезни».
В 1914 году местное отделение торжественно подводило итоги своей работы: в 1912 году была куплена в рассрочку дача за 13 000 рублей с фруктовым садом и парком, 5 июля в ней была открыта кумысолечебница – санаторий на 28 человек. В 1913 году дом санатория был перестроен согласно требованиям гигиены. Летом там принимали уже 46 человек в два приема по 6 недель курс. 18 апреля 1913 года самарский отдел открыл собственную амбулаторию на Садовой, где применялись новейшие способы лечения. Услугами воспользовались свыше 4 000 человек. При амбулатории было учреждено попечительское наблюдение за больными в домашней обстановке, с охраной от заражения остальных членов семьи больного. В обязанности попечительства входила и широкая пропаганда противотуберкулезных знаний среди населения. В этом же месяце была проведена выставка «Борьба с туберкулезом», которую посетили более 10 000 человек. В 1914 году попечительство стало оказывать материальную помощь неимущим больным.
«И все это совершил маленький скромный цветок «Белой ромашки», – рассказывал «Голос Самары» 22 апреля 1914 года.
При этом у самарского отдела всероссийской Лиги по борьбе с туберкулезом не было крупных пожертвований, и развивал он свою деятельность исключительно на копеечные пожертвования в дни «Белого цветка».

Цветок как символ молодости был призван разбудить обывателя, недаром в сборщики пожертвований призывались гимназистки. «Нравственный долг каждого – оказывать посильную помощь этому святому делу» («ГС», 1 мая 1914 г.).
В 1914 году Самара особенно широко отмечала День «Белого цветка».
Известный всей Самаре Е. А. Зубчанинов 23 апреля 1914 года обратился с открытым письмом в редакцию газеты «Голос Самары»: «Рассчитывая на обычную отзывчивость самарских горожан, несущих на общественную пользу свой досуг, достаток и труд, дело надо организовать, надо собрать лиц, желающих подарить общественному делу в этот день свой труд».
Под председательством доктора И. А. Аристова в апреле состоялось организационное собрание по устройству праздника «Белого цветка». А со 2 мая в земской школе собрание превратилось в координационный комитет на постоянной основе. Были запланированы лекции, гулянья, шествия, «движущиеся панорамы». Через дорогу на Дворянской, Садовой и на Троицком базаре размещены плакаты. В Соборном, Струковском садах решено было устроить детские игры с входной платой 5 коп. под наблюдением опытных руководителей. Отпечатано 5 000 экз. листка «Белого цветка» с литературно-художественным материалом для продажи. Комитет заранее благодарил за участие и призывал активно участвовать в сборе в этот день.
Накануне, 4 мая, в воскресенье, в Кафедральном соборе был совершен торжественный молебен. Врачебным отделом управления Самаро-Златоустовской железной дороги, председателем организационного комитета И. А. Аристовым было выдано для сбора 685 кружек. И вечером во всех общественных местах сборщицам был оказан радушный прием.
Итак, 5 мая – день «Белой ромашки».
«Не проходите мимо!» – просили самарские газеты.
В этот день некоторые сборщицы появились уже в 6 часов утра. «На Набережной р. Волги сборщицы появились в восьмом часу. Среди пестрой массы рабочего народа замелькали белые платья сборщиц:
– Купите ромашку! – звенит молодой голос.
– Жертвуйте на борьбу с чахоткой! – раздается призыв. И останавливается грузчик, потный и грязный, вынимает медную монету, опускает в кружку и осеняет себя крестным знамением. Ему прикалывают на грязную и мокрую от пота сорочку белый цветок, и он, улыбаясь, отходит… На каждом шагу сборщиц встречают новые лица и сыпятся монеты в кружки… Цветок берут все и прикалывают на фуражку, на грудь» («ГС», 6 мая 1914 г.).
Результаты этого праздника не преминули сказаться сразу: уже 25 мая 1914 года состоялось открытие «расширенной санатории». Всего в этом сезоне в 2 срока по 6 недель будет находиться 72 человека.
Война не помешала огромной работе «Белого цветка», хоть размах и был не тот.
27 апреля 1915 года супругой губернатора А. В. Протасьевой было собрано общее собрание дамского комитета. Решался вопрос о форматах участия в сборах «Белого цветка», которые будут проходить 4 мая. Все было готово: ромашки, кружки, гулянья. В уездах также прошли подготовительные мероприятия для проведения праздника.
5 мая в газете «Волжский день» можно было прочитать о впечатлениях:
«Жертвовали не бойко. Не замечалось подъема, который наблюдался прежде в «дни ромашки». Больше опускалась в кружки мелочь. В учреждениях жертвовали все, но также мелочью.
На Хлебной площади сборщицы встретили пленных австрийцев – пять человек.
– Пожертвуйте, господа!
Четверо достали какую-то мелочь и, о чем-то переговорив между собою, опустили в кружку.
К концу дня уже не откликались на призыв:
– Пожертвуйте».
Но всё же результат был. 6 мая «Волжский день» пишет: «Подсчитанные вчера и третьего дня 290 кружек дали 3 516 руб. 78 коп. Доход с гулянья в Струковском саду – 824 руб. 69 коп.».
На следующий день подсчет продолжился – в 399 кружках оказалось 4 666 руб. 83 коп., и подсчет до конца не закончился.
В мае 1917 года уже никто не вспоминал про «Белый цветок», который сгинул вместе с императорской семьей. Самарские газеты пестрели новыми словами: комиссар, погром, уполномоченный…
В майские дни местные власти обратились к учащимся с призывом помочь собрать «Заем Свободы»: «Покажите воочию, как горячо любите вы Родину! В яркий весенний день, все до единого, выйдите на улицу, пройдите торжественной праздничной процессией, призывая к немедленной подписке… Идите. Родина зовет вас!»
Началась другая эпоха.
А какой был замечательный праздник:
«Вспорхнувши легким мотыльком, –
Запас энергии утроен, –
Лечу в погоню за цветком:
Им упоен и им настроен…
Я отдаю покорно мзду
За два цветка одной весталке…
Еще одна… И словно ток
Прошел… Как эти ручки ловки:
В петлицы вдет опять цветок,
Я разменял свои бумажки…
И весь во власти этих глаз,
Я погибаю от ромашки».
(«ГС», 6 мая 1914 г.)

Когда газета с этой статьей уже вышла в свет, позвонила Нина Васильевна Иевлева, директор Детской картинной галереи, и сказала, что у нее в архиве есть фотография добровольцев из «Белого цветка». Фотография, действительно, замечательная.


Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 18 июня 2020 года, № 12 (185)

Снимите с вируса корону

Согласно медицинской науке вирусологии, в настоящее время открыто более 6 000 вирусов: полиомиелита, краснухи, гепатита С, Эбола, ВИЧ и т. д. Противоположную точку зрения выражают Т. Энгельбрехт и К. Кёнлейн в книге «Вирусомания» (2007), сообщая, что инфекционные вирусы – это научный миф, хотя вполне реален вирус страха«самый смертоносный и заразный, наиболее эффективно передаваемый СМИ».
Слово «вирус» (от лат. virus – «яд») впервые было использовано в речи медиков в 1728 году, задолго до открытия, сделанного в 1892 году российским биологом Дмитрием Ивановским, который ввел понятие «фильтрующийся вирус» для обозначения небактериального болезнетворного агента, способного проходить сквозь бактериальные фильтры.
Название коронавирус связано с его визуальным образом, шиповидные отростки которого напоминают солнечную корону.

[Spoiler (click to open)]
В современном русском языке слово корона имеет престижные коннотации, поскольку его основное значение связано с символом верховной монархической власти. Таким образом, номинация короновирус в сознании россиян ассоциируется с понятием «король вирусов», и даже корона отделяется от названия и начинает жить самодеятельной жизнью в сетевой поэзии, например: «корона – вируса природа»; «СМИ на вирус корону надели, / СМИ из вируса сделали VIP».
В связи с пандемией отношение нашего народа к слову вирус резко изменилось. Из рядовых возбудителей болезней он шагнул прямо в генералиссимусы. Если мы посмотрим на его значения и контексты, в которых это слово фигурирует, как говорится, до и после современных событий, то заметим огромную разницу.
Национальный корпус русского языка отражает состояние языка до события. Здесь мы находим этот термин в медицинских контекстах: инфекционный, вакцинный, целый живой. Вирус передается, поражает; открыл. Получил вирус; в крови вирус не обнаружен. В переносном значении это слово тоже популярно, оно обозначает нечто опасное, разрушительное и заразное: компьютерный вирус, почтовый вирус, программа-вирус, антивирус Касперского, идеологический вирус, вирус недоверия, донжуанства. Или даже полезное: вирусный маркетинг, вирусная реклама и т. д. При этом слово вирус почти никогда не выступает для обозначения самостоятельного субъекта действия.
В настоящее время, кроме медицинских контекстов, где ничего не изменилось, мы наблюдаем широкое использование этого слова в народной речи, где нередко создается гиперболизированный образ сильного врага: «На земле китайской вырос / Злобный, страшный, мерзкий вирус»; «Вбил башку по плечи вирус. / Он, гордясь своим геномом, / до слона размеров вырос»; «Он летает по планете, / Он идет по магазинам»; «Коронавирус вот теперь / постучался в нашу дверь».
Интересно также почитать «антивирусные» стихи: Ю. Мориц «Письмо с фронта», Д. Быкова «Карантинное», С. Шнурова «Вспыхнул вдруг коронавирус». В Петербурге готовится сборник «Поэты против коронавируса».
Удивительно, до какой же степени этот медицинский термин за короткий срок смог захватить наши умы! Может, пора уже снять с него корону?

* Кандидат филологических наук, доцент Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 4 июня 2020 года, № 11 (184)