Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

«Хорошо сидеть под чёрной смородиной»

Зоя КОБОЗЕВА *

Хорошо сидеть под черной смородиной,
Дышать, как буйвол, полными легкими,
Наслаждаться старой, истрепанной «Родиной»
И следить за тучками легкомысленно-легкими.
Хорошо, объедаясь ледяной простоквашею,

Угощают друг друга поцелуями сочными.
Хорошо быть Агашей и дворником Пэтэром,
Без драм, без принципов, без точек зрения…
С. Чёрный

«Спасение и обновление русского народа» лежало в «распластанной лягушке».
Д. Писарев

Всё произошло не в один момент. Эти моменты были слегка разведены во времени. Момент, когда я пришла преподавать на истфак университета и столкнулась с новым типом университетского студента-историка конца 1990-х. И момент, когда я прочитала монографию Ирины Паперно «Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма». Если бы я прочитала монографию перед тем, как прийти на истфак в качестве преподавателя, мне многое было бы понятнее и легче. Понятнее о «текстах поведения», о «социальных типах».


[Spoiler (click to open)]
В середине этой дистанции, между началом преподавательской деятельности и чтением книги, была встреча с одним из моих бывших однокурсников. Он обнаружил меня в весьма запущенном эмоционально состоянии и с фильмом «Общество мертвых поэтов» в отчаянно сжатых ладошках. Этот фильм про нонконформизм, про личность, неповторимую в разные мгновения жизни, которые нужно ловить и смаковать, понимая всю их индивидуальность и мимолетность, про любовь и доброту. Потому что преподаватель должен любить своих учеников, должен отдавать. Но, отдавая, я, молодой преподаватель, ждала самого древнего принципа: за добро – добро. А в результате сидела, смотрела этот фильм и не могла понять, почему же так больно, когда ты сталкиваешься с «типом», с «текстом», природу которого не понимаешь, не понимаешь, почему на добро «тип» отвечает злом. Мне тогда казалось, что «злом».
Сейчас, спустя много лет, когда «тип» этого поколения занял большую часть «опорных пунктов» нашего времени, я поняла, что это не «зло», это просто характеристика «типа»: «ничего личного», то есть тебе никто не стремится и не стремился причинить зло, с тобой никто не борется, тебя просто убирают с дороги, «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Это «нигилист» новой эпохи. Вначале выкинуть всё старое, уничтожить всё старое: душу, традиции, культуру, картину мира, тексты поведения, реверансы, открыточки с коллекциями провинциальных художественных музеев, на которых многие выросли, понимая музейную ценность просто богатством его фондов, книжные полки с томиками стихов Надсона, вязаные коврики, отогнутые мизинчики… И заменить это всё «отжившее», «ветхозаветное» – своей новой культурой.
Старо, как мир: «мы свой, мы новый мир построим». И вот эту фразу и сказал мне мой однокурсник: «Всё это старо, как мир, ты что!» Однокурсник был представителем истфака конца 1980-х. Юноша, взрослый, с дипломатом, набитым раритетными книгами, библиографической редкостью, которые он где-то постоянно добывал. Вытащил из дипломата потрепанную книжку Мерля, тоже тогда библиографическую редкость, и спросил: «Ты разве не читала роман Мерля «За стеклом», про Сорбонну 1960-х? В этом романе Робером Мерлем, преподавателем, уже были описаны все эти студенческие типы и их желания. Всё старо, как мир. Всё это уже было».
Я не читала Робера Мерля. То, что однокурсник предположил, что я могла его читать, уже было комплиментом и знаком уважения, потому что на первом курсе он, поправив очки, заявил мне, что я женщина не в его вкусе. А я просто не думала, что за три года моей аспирантуры, то есть за период, отделявший мои студенческие годы от нового поколения студентов, перед которыми я выйду на кафедру как преподаватель, истфак так изменится, придёт новый «тип», и я, как в романе «За стеклом», стану «реаком и ископаемым». Мне – 26, им – 17, 9–10 лет между нами. Но мы – разные «типы» и разные «тексты».
***
Большей остроты разницы «текстов», как тогда, в конце 1990-х, я никогда не ощущала. Это было время, когда входил в нашу жизнь новый «тип», как говорила моя мама, тех, кого нужно пожалеть, кто «не был пионером». Но теперь жалеть нужно нас, мама. Ничего личного. Просто всех нас, старый текст, выкидывают эти «нигилисты». Не потому что мы им враждебны, с нами даже никто и бороться не хочет. Мы – просто «реаки и ископаемые». Такой вот тип. Даже если бы я сразу прочитала Ирину Паперно о нигилистах и разночинцах второй половины XIX века и Робера Мерля о студентах 1960-х, мне бы легче не стало. Если честно, я еще не придумала, как мне с моим текстом жить среди их текстов.
1860-е И. Паперно называет «поворотным временем» в русской культуре, временем формирования «нового человека». На «культурной сцене» в 1860-е появляется разночинная интеллигенция, объединенная духом неприятия того социального порядка, который царил в Российской империи.
«В 1857 году Елена Штакеншнейдер [дочь придворного архитектора, мать которой держала литературный салон] жаловалась в своем дневнике: «Я однажды отважилась сказать моим подругам, что не люблю Некрасова; что не люблю Герцена – не отважилась бы. [...] Мы имеем теперь две цензуры и как бы два правительства, и которое строже – трудно сказать. Те, бритые и с орденом на шее гоголевские чиновники отходят на второй план, а на сцену выступают новые, с бакенами и без орденов на шее, и они в одно и то же время и блюстители порядка, и блюстители беспорядка. В интеллектуальной сфере «новые» строили свой образ негативно-радикальным отрицанием старого времени, со всеми его верованиями и традициями».
Дорогие друзья, вы уже начинаете ощущать аналогии?
И далее И. Паперно излагает учение о типах, которое появляется в эпоху реализма. Вообще, каждое предложение – не абзац, не мысль, а каждое предложение монографии Паперно – характеризует этот новый «тип», который вошел и в нашу с вами жизнь. Можно просто читать – и узнавать. От этого легче если и станет, то только в том, что мы поймем: всё старо, как мир. И даже изучено. Но нам придется умереть. И расчистить дорогу типу.
И. Паперно артикулирует вопрос: каков же был этот тип в повседневной жизни? «По определению одного из современников, личность нового типа строилась на «трех ипостасях» идеала, провозглашенного романом «Что делать?», – «свобода мысли», «развитая подруга жизни» и «разумный труд».
Мы видим эту «свободу мысли» в культурном пространстве нашего города, да и страны. Это мода на мысль и свободу. Это какая-то настолько обескураживающая поверхностность, что ее в принципе невозможно назвать ни мыслью, ни свободой. Главный принцип: удивите меня. Назовите рассказ лектора сторителлингом, а дискуссию – батлом. Как-то так. С «развитыми подругами» – их опишу далее. Они даже в нашей жизни – на одно лицо, один тип, один текст. Мода. Такая очень конформистская мода, которую нетрудно скопировать, которая читается легко. Чтобы «быть в теме», достаточно… Сейчас опишу. Вернее, процитирую.
«Желание ни в чем не походить на презренных филистеров простиралось на самую внешность новых людей и, таким образом, появились те пресловутые нигилистические костюмы, в которых щеголяла молодежь в течение 60-х и 70-х годов. Пледы и сучковатые дубинки, стриженные волосы и космы сзади до плеч, синие очки, шляпы и конфедератки, – боже, в каком поэтическом ореоле рисовалось все это в те времена и как заставляло биться молодые сердца». Замечательное (неодобрительное) описание женщины-нигилистки появилось в газете «Весть» в 1864 году: большинство нигилисток лишены женской грации и не имеют нужды намеренно культивировать дурные манеры, они безвкусно и грязно одеты, редко моют руки и никогда не чистят ногти, часто носят очки, стригут (а иногда и бреют) волосы... Они читают почти исключительно Фейербаха и Бюхнера, презирают искусство, обращаются к молодым людям на «ты», не стесняются в выражениях, живут самостоятельно или в фаланстерах и говорят более всего об эксплуатации труда, абсурдности институции семьи и брака, и об анатомии».
***
Я так увлеклась портретом «нигилистки», что посвятила этому лекцию «Не женитесь на курсистках!». То есть все-таки на курсистках жениться нельзя. А о Чернышевском, людях его круга, о социальных комплексах неполноценности, то есть о том, чего не было в детстве у этих людей, чего они были лишены, что не давало им оказываться на равных позициях с утонченной русской аристократией, что сводило их с ума, заставляло краснеть – к примеру, неумение говорить на французском без акцента и неловкость манер, – обо всём этом можно почитать в замечательной проницательной и тонкой монографии И. Паперно. И закончить изучение типа романом Мерля «За стеклом».
Но если бы наша жизнь состояла из одних только «новых людей», то мы бы не держали под подушкой томик «Евгения Онегина» и не ублажали свои уставшие от «новых людей» вкус и слух милыми строками: «Мой дядя самых честных правил…». То есть они есть, они хотят добычи, как и любой вид, агрессивно выживают. Но читать будут вечно не роман «Что делать», а «Алина, сжальтесь надо мною, не смею требовать любви».
Плоха та картина, которую легко скопировать. Плох тот текст, который поддается тиражированию. Но и про нас, про тех, кто ощущает себя уходящей натурой, можно тоже сказать словами Саши Чёрного: «Как мелко и тинисто в вашем фарватере, Набитом глупостью и предрассудками».
Мой тот «новый студент», «новый человек», с которым я впервые столкнулась в конце 1990-х, сейчас вырос и сформировал новый культурный текст города. Который легко скопировать, узнать, стать его частью, тиражировать; то есть «быть в теме» – очень легко. И, надо отдать должное, любое тиражирование – это труд. Тут нет места прекрасному созерцанию, меланхолии, иль русской хандре, сплину, лени, «недорослям князьям Голицинам». Это поколение активных деятелей. Они же не были пионерами. Именно старшее поколение, предавшее концепт счастливого будущего, бросившее их в рынок, в выживание, сделало их активными и в чем-то жестокими или жесткими. Но что я от них ждала и жду? Просто признания в любви. Потому что на добро нужно всегда – в любые эпохи сломов старого и строительств нового, в диалоге между разными культурными текстами – на добро нужно отвечать добром. «О, капитан мой, капитан…»
В русской культуре второй половины XIX века сформировалась некая бинарная оппозиция: «курсистка – кисейная барышня». С каким типом я себя ассоциирую? По обстоятельствам. Иногда хочется быть «курсисткой», независимой, профессиональной, сильной. А порой я с удовольствием рушусь в «кисейную барышню», люблю, рыдаю, ревную, ахаю, прячусь, читаю дурацкие романы, смотрю глупые ужастики, засыпаю на первой же странице умных книжек, даю себе клятвы написать научную монографию, но строчу в «Фейсбуке» рассказики про шорохи леса и осеннюю дрожь и про свою кисейную растерянность перед мчащейся, как оголтелая, жизнью…

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)

Потери и находки

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

«В его живописи – та же грандиозность, которая потрясает нас, когда мы слушаем Баха». «Он сродни великому русскому поэту Федору Тютчеву, для которого внешний мир – лишь мимолетное и недолговечное видение, ненадолго возникающее из хаоса и тут же в нем исчезающее». «Художник редчайшей и многогранной чувствительности». «Одно из высших достижений современного искусства». Это все о Царфине, живописце, художнике по тканям, поэте, представителе знаменитой Парижской школы Файбиш-Шраге ЦАРФИНЕ, который никогда не был в Самаре. И не будет: земной и очень непростой путь художник завершил в 1975 году во Франции и, скорее всего, даже и не думал о нашем с вами городе. Но знал, что где-то в центре России живут его братья и сестры. Письма отправлял, но ответы не приходили: железный занавес. Тем не менее Самара Царфину не чужая. Мы говорим с одной из тех, кто эту связь воплощает. Знакомьтесь: Элла ЦАРФИНА, внучатая племянница живописца.

Шрага Царфин
[Spoiler (click to open)]
Прежде чем начать разговор об этом удивительном художнике, его не менее удивительной судьбе и ваших связанных с ним изысканиях, хотелось бы, Элла, поговорить о вас. Вы довольно давно уже в Израиле, но вы – самарчанка, потому как и родились, и росли в Самаре...
Если вас не смущает, я родилась и больше 30 лет – до октября 90-го – жила в Куйбышеве, из Куйбышева и уехала. Семья же наша в Самаре с 1927 года. Хотя папа родился в 1925-м в Белоруссии, в Смиловичах.

Элла Царфина. 2019

Как и его дядя Шрага Царфин, и знаменитый друг Шраги Царфина живописец Хаим Сутин.
Царфин и Сутин – друзья с детства. Они и жили по соседству. По линии моего отца вообще все из Белоруссии, и мне не очень понятно, как дедушка, бабушка и мой папа оказались в Самаре. Пытаюсь выяснить и это, но пока безрезультатно.

А мама ваша откуда?
Мама с Украины. В начале войны ее семья бежала из Винницы, и благодаря тому, что старший брат мамы работал тогда на 4 ГПЗ, ей и ее семье удалось остаться в Куйбышеве. Здесь же мама встретила папу, они поженились, и в конце 48-го родился мой старший брат, к сожалению, покойный: умер прошлым летом. Мы были очень близки духовно. Своей семьи у него не было, он был инвалид после перенесенного в двухлетнем возрасте полиомиелита. И когда сегодня спрашивают о моем отношении к прививкам, то первое, о чем я думаю, так это о том, что если бы в 50-е годы была прививка от полиомиелита, жизнь моего брата, моя и моих родителей сложилась бы, наверное, по-другому.

Чем занимались ваши родители?
Мама, Елизавета Иосифовна, была детским зубным врачом, достаточно «популярным» в Куйбышеве. До сих пор бывшие ее пациенты о ней вспоминают, и всегда очень тепло.

Она, случайно, не на Красноармейской работала?
Да, угол Красноармейской и Фрунзе – Городская детская стоматологическая поликлиника. Были у мамы и выездные, как бы сейчас сказали, «сессии» в школах и пионерских лагерях – в плане заботы о здоровье детей в те времена всё было поставлено очень хорошо. А папа мой, Яков Ефимович, работал в госпитале инвалидов Отечественной войны, он был зубной техник. Сам тоже прошел войну, фронтовик. Человек был веселый, с большим чувством юмора, «симпатяга». Голос у него был прекрасный. В юности он даже подрабатывал в оперном театре. Друзья его обожали. Про таких, как он, говорят: «Душа компании». Необыкновенной доброты был человек. Вообще доброта и тепло по отношению к людям – это то, что отличало и маму, и папу, и бабушку Татьяну Абрамовну, и дедушку Ефима Абрамовича.

Дед был старшим из братьев Царфиных?
Старшим был Шрага, о котором в семье до определенного момента никто никому ничего не рассказывал. По понятным причинам.

Наличие заграничных родственников тогда не афишировали.
Да в нашей семье о Шраге тогда ничего, по сути, и не знали. Кроме того, что в 1912–1913 году после учебы в виленской рисовальной школе Трутнева он уехал в Палестину. У прадеда было три сына и две дочери. Старший – Шрага, младший – Натан, мой дедушка был средним из братьев. Он сыграл в моей жизни очень большую роль, был для меня идеалом: мудрость, ум, любовь к книгам, чтению... Без какого-либо специального образования, но при этом грамотный, образованный человек.

Чем занимался?
Тем, что мы знаем как кооперативы. А тогда это называли «производственные артели». Вот дед был артельщик. Член партии, между прочим. И при этом поддерживал синагогу и вообще для еврейской общины города много сделал.

В каком районе вы жили?
В Самарском. На Венцека. Дом 115, которого уже нет. Это на углу с Ленинской, в квартале от бывшей 44-й школы. Часто вспоминаю своих одноклассников и друзей по школе Татьяну Водопьян, Сергея Дубинина, Сашу Наумцеву, Михаила Бахраха, Мишу Трифонова, Костю Гуревича… Школа была с углубленным изучением немецкого языка, который впоследствии стал моей профессией. Синагога, которая, как я понимаю, до сих пор еще не отреставрирована, река Самарка, к которой мы спускались по Садовой, Затон, Запанской переезд, железнодорожный мост, и ты машешь людям в окнах проезжающего поезда... Места и радости самарского детства.

А места-то довольно хулиганские. Наследие самарских горчишников, полагаю, было ощутимо.
Даже очень ощутимо. Приходилось и общаться с самарской шпаной, и распевать блатные песни. Но надо сказать, что все, кто жил по соседству, с большим уважением относились к нашей семье, главным образом к дедушке, который всегда готов был помочь и словом, и делом. Дом наш был двухэтажным, многоквартирным. Благодаря стараниям деда в доме появились и газ, и вода. Но я до сих пор вспоминаю водопроводную колонку и походы к ней с коромыслом. Было у меня детское такое коромыслице с маленькими ведерочками, и это входило в круг моих обязанностей – ходить за водой.

Вы педагогический окончили? Или университет?
Педагогический. Факультет иностранных языков, кафедра немецкого. Раиса Михайловна Щеглова, мой первый преподаватель, Муза Кузьминична Демидова, педагог по лексикологии, знаменитый Герман Станиславович Орешко, преподаватель страноведения, на котором держались все самарские клубы интернациональной дружбы, очень активный был в этом плане человек, и, конечно же, Лидия Петровна Говердовская, заведующая кафедрой и декан факультета, на котором я училась и работала потом; недавно ушедший из жизни Игорь Вершинин…

Почему вы уехали? Если это не бестактный вопрос.
Мысль об отъезде появилась в конце 80-х. Тогда подняла голову «Память», и до Самары она тоже, к сожалению, докатилась. Было много неприятных моментов. Один из самых тяжелых связан, правда, не с Самарой, а с моей поездкой в Санкт-Петербург, который тогда еще был Ленинградом. Поехала сдавать кандидатский по языкознанию и так неуютно себя почувствовала в так любимом мной городе. Идешь, а за спиной бритоголовые черно-коричневые подростки. Ждешь автобуса, а они тебя со всех сторон окружают. Вот это ощущение постоянного их присутствия.

Кто-то в Самаре остался из родных?
Да, но многих уже, к сожалению, нет в живых. По линии папы троюродный брат, достаточно известный уролог, – вот он в Самаре. Авдим, сын младшего брата дедушки, практически мой ровесник, но приходится мне дядей, он – директор одного из самарских заводов [ЗАО «СТАН-САМАРА»]. Его сестра, Анечка Царфина, тоже в Самаре. Она музыкант, педагог, хормейстер, работала в школе у Кнохинова, сейчас на пенсии. По линии мамы – Зина Фельштинская, Зорик Товбис. И дорогая подружка Елена Леоновна Шнейдман, зав. кафедрой французского языка в педе.

А в Белоруссии?
Никого. Евреи Смиловичей, в том числе прадед и сестра дедушки с грудным ребенком, были расстреляны осенью 41-го.

И родители Сутина тогда же погибли. Его отец портным был, по-моему. А ваш прадед, как пишут, крупным промышленником.
Это немного преувеличено. На самом деле он занимался кожевенным ремеслом. И, как говорит дядя, у него был магазин, где он все эти изделия из кожи и продавал. Сбрую и прочее. Смиловичи – небольшое местечко, и, возможно, кому-то прадед и впрямь казался крупным промышленником. Но до конца 80-х я, повторюсь, ничего этого не знала. В семье бережно хранилась фотография, о которой мне было известно только то, что это фотография дедушкиного старшего брата-художника, его жены и дочери лет 15–16. Еще было известно, что в начале века он уехал в Палестину и связь с ним была потеряна. О подробностях спросить уже было некого, да и папа много не знал. Фотография хранилась вместе с пожелтевшим листочком бумаги, на котором машинописью был набран текст на русском языке о том, что в Гренобле прошла выставка картин Царфина, и было это в 1947 или 1948 году.
В Израиль я уезжала с родителями, братом и 11-летним сыном. Сразу по приезде в Израиль, еще даже не владея языком, но зная, что в начале века Царфин оказался в Палестине, я начала поиски. Подала запрос в министерство внутренних дел Израиля и вышла на две израильских семьи по фамилии Царфин, которые, как выяснилось, никакого отношения к Белоруссии не имели. Была у меня еще одна зацепка. Кто-то мне говорил – папа или дядя, – что в Эрец-Исраэль (государства тогда не было) Царфин учился в художественной академии Бецалель. Я обратилась в академию, и тоже безрезультатно. Но меня уже это не отпускало. Я жила с мыслью о Царфине и дожила до «Гугла». Это был 99-й или начало 2000-го...

Вы погуглили…
…и нашла списки художников и тех, кто представляет их интересы. И там буквально два предложения о Царфине – годы жизни, где похоронен и имя представителя. Так я вышла на дочь Царфина. К моему большому счастью, она сохранила девичью фамилию. Во Франции приняты двойные – по мужу она Дюлак. Я обратилась к председателю организации людей, представляющих интересы художников, с письмом, в котором рассказала о фотографии семьи Царфиных и о нашем с ними родстве. Председатель этой организации со мной связался, сказал, что Лилиан, так зовут дочь художника и двоюродную сестру моего папы, гостит в Америке у своей дочери и, как только вернется во Францию, он передаст ей информацию.

Семья Дюлак. Монпелье, 2013

А я не оставляла в покое «Гугл». Ночами просиживала у монитора в поисках еще хотя бы какой-то информации и уже знала, что Лилиан – профессор старофранцузского языка, и даже уже сложилось письмо к ней, которое на работе у брата помогли перевести на французский.
Был очень такой примечательный момент. Перепечатываю это письмо с листа бумаги, чтобы, как только появится адрес, тут же отправить его Лилиан электронной почтой. Печатаю на французском, который мне совершенно не знаком, и в этот самый момент получаю письмо из Франции, но на английском.

От Лилиан?
От нее! Я просто глазам своим не поверила. Вот так началось наше общение. У меня не очень сильный английский, но сын помогал, и как-то общими усилиями мы переписывались, разговаривали по телефону, даже папа мой успел с Лилиан поговорить на смеси русского и ломаного идиш.

Она русский знает?
Базовые слова. От родителей, которые дома иногда говорили по-русски. Лилиан рассказывала, что отец часто вспоминал родные места, пел песни на русском языке, пел на идиш. Я ей рассказывала о судьбе ее деда, братьев и сестер ее папы. И выяснилось, что она тоже пережила катастрофу во время войны. Шрага был в Сопротивлении, а ее прятали в монастыре. Это судьба многих еврейских детей во Франции. Обменивались мы, конечно же, и фотографиями, и обнаружилось, что младший из братьев, Натан, очень похож на старшего, на Шрагу. Буквально одно лицо.

А из работ Царфина у вас что-нибудь есть?
Одна-единственная. Лилиан прислала сыну в качестве свадебного подарка.

Насколько я знаю, вышла книга, где Царфин рассказывает о себе и вспоминает Сутина. Эта книга у вас есть?
Она вышла на белорусском, но мне обещали русский перевод. Эта книга написана не Шрагой – Юрием Абдурахмановым. Главным образом, со слов Лилиан и ее мужа. Там кое-какая информация и от меня, и это тоже особая история, как состоялось наше знакомство с Юрием. Лилиан в какой-то момент обратилась ко мне с просьбой поговорить с журналистом из Белоруссии. Это было, наверное, в году 12-м – 13-м. Я долгое время не соглашалась: много же всяких мошенников, я боялась, не станет ли этот Юрий использовать Лилиан в каких-то своих целях, и каждый раз находила какую-то причину от беседы отказаться. А потом Юрий сам вышел на меня. Он чем меня подкупил. Тем, что опубликовал в газете еврейской общины Mishpakha («Семья») статью о Царфине и прислал гранки этой статьи. У нас завязалась дружба по переписке, я рассказала ему историю нашей семьи и моего поиска. Отправила фотографии, которые у меня были.

И именно с этой книги началось возвращение художника на родину?
Все началось с того, что Белоруссия заинтересовалась художниками – выходцами из Белоруссии, а их в том же Париже было немало: Любич, Зак, Генин, Кикоин, Кремень, Цадкин. Все они, как и Шагал, Сутин и Царфин, – представители Парижской школы живописи...

Шрага Царфин. Образцы тканей

...и были, как пишут, едва ли не самыми яркими «пчелами» парижского «улья», где в те годы правили бал Пикассо и Модильяни.
Но если о Шагале в Белоруссии знали, то имена остальных, Сутина и Царфина в том числе, на родине были практически неизвестны. В 2013 году сын Лилиан и мой троюродный брат был приглашен в Минск на открытие выставки этих художников и подарил белорусам, по-моему, две картины – Лилиан очень трепетно отнеслась к идее возвращения имени отца на родину. А в 2015 году Белгазпромбанк совместно с Юрием и с неким просветительским центром организовал Сутинские чтения, пригласили на них меня и по моей инициативе Авдима и Анну Царфиных. Это был мой первый приезд в Беларусь, на родину моего папы и его предков. В Смиловичах к тому времени на базе детской общеобразовательной школы был открыт зал Сутина. Ровно 6 лет назад мы там были. И вот тогда-то я впервые и увиделась со своим троюродным братом. Тогда же там был открыт и зал Царфина. Работ немного, четыре, может быть. В основном зарисовки, эскизы. Царфин ведь был не только живописцем, он был художником по тканям – для домов высокой моды делал эскизы. Юрий Абдурахманов к тому времени уже много раз побывал во Франции. Он переводчик по образованию, и он привозил те картины. Купил их для школьного музея все тот же Белгазпромбанк.

На персональной выставке Шраги Царфина в Белорусском национальном художественном музее. Нижний ряд: Элла и Анна Царфины, организатор выставки, Дмитрий Царфин с супругой. Верхний ряд – Авдим Царфин, Ив Дюлак с дочерью, Борис Царфин. Минск, 2019

Дома вашего в Смиловичах не сохранилось?
Ни нашего, ни сутинского. В музее есть какие-то приметы времени, скажем так. Швейная машинка, шкаф... Хотя сомневаюсь, что это принадлежало какой-то из двух семей. В этом же 2015 году мы были на могиле прапрадедушки, нам показали его надгробный камень. Старое еврейское кладбище, очень старое, довоенное, – вот оно сохранилось. Там и предки Сутина тоже лежат. А на том месте, где нацистами были расстреляны жители Смиловичей, – мемориал. И там мы тоже были. А возле школы посадили две березки. В память о двух художниках.

А с Лилиан вы так и не виделись?
Нет, к моему большому сожалению, но со своим французским братом виделась дважды. На Сутинских чтениях в 15-м и в декабре 19-го на первой персональной выставке Царфина в Белорусском национальном художественном музее. Брата зовут Ив, он детский кардиохирург в Тулузе. Его старшей сестры Катрин – профессора Гарварда – не было на этой встрече.

Во Франции должна была быть, насколько я знаю, персональная выставка Царфина.
28 марта должна была открыться. Я получила приглашение, и самарские Царфины тоже хотели быть на открытии, но из-за локдауна Франция не принимает никого, кроме лиц с французским гражданством. У них очень тяжелая обстановка с коронавирусом. Вот тоже ирония судьбы: Сколько лет я мечтала приехать во Францию и встретиться с Лилиан, и вот она, казалось бы, рядом, эта встреча, но...

Ну и видеть «вживую» полотна Царфина – наслаждение. Даже если что-то уже видели в Белоруссии. Я-то только по Интернету его работы знаю. Но даже на экране – это сильно. Ну и биография, конечно, у человека... Кстати, о биографии. Было в процессе вот этого вашего погружения в Царфина что-то такое, что зацепило так, что не отпускает по сию пору.
Прежде всего, наверное, сам факт этого погружения. Вот это движение от полного незнания к такому большому объему информации, который я получила от Лилиан, главным образом. А что касается событий его жизни... Наверное, приезд Шраги в Палестину. Он же здесь не только учился в академии изобразительных искусств. Он здесь воевал. Участвовал в Первой мировой войне в составе еврейской бригады Британского легиона. Они сражались с турками, которые были тогда союзниками Германии. Здесь есть музей Британского легиона, и в книгах – его имя. Он был здесь в кругу людей, которые создавали страну. Были первопроходцы. И это тема, которая, мне кажется, достойна того, чтобы ею заняться. Если я доживу до свободного времени, думаю, что займусь. Еще у меня есть заветная мечта – организовать выставку Царфина в Израиле. Я пыталась. Здесь была выставка Сутина, я добилась встречи с директором музея в Эйн-Харод, буклеты подарила, которые привезла из Белоруссии. Но, видимо, так это не работает.

Шрага Царфин. Церковь Святого Романа в Локранане. 1968

Я читала, что во Франции Шрага оказался в конце 20-х. Получается, он все это время жил в Палестине?
Из Палестины он уехал в начале 20 года, уехал в Германию и стал там учеником художника Макса Либермана. Слышали о таком?

Один из главных импрессионистов за пределами Франции.
Вот у него Шрага учился. Дело в том, что в Палестине в те времена в изобразительном искусстве достойными для художника сюжетами считались исключительно сюжеты библейские, да и то было много ограничений в изобразительной части. А 20-е годы – это время возникновения многих новых течений, появилась целая плеяда художников, которые ощущали потребность работать иначе, чем учили в той же академии. Шрага был одним из них, и он уезжает в Германию к Либерману, и только потом – во Францию.

Где и встречает друга своего детства Сутина, который уже известный художник.
Известный в определенных кругах, скажем так. У Хаима ведь тоже судьба – и творческая, и человеческая – была несладкой. А возвращаясь к вопросу о том, что меня больше всего поразило в Шраге… Главным образом, то, что он был не только большим художником, но на редкость бескомпромиссным человеком. Это, конечно, вносило определенные трудности в жизнь его семьи. Все его картины, которые сегодня известны, в основном послевоенные. А ведь он и до войны много писал. И есть мнение, что большую часть своих ранних работ он уничтожил.

Слишком был к себе строг.
Необыкновенно. Он вообще не рассматривал живопись как способ заработать. Давал уроки рисования, делал эскизы тканей. Вот и все источники заработка. Дело доходило до того, что в тяжелое послевоенное время его жена тайком выносила картины, чтобы продать и как-то облегчить существование семьи. Жена у него тоже, кстати, русскоязычная. Она из Бессарабии. Очень симпатичная женщина, химик по профессии. Шрага и выставлялся не часто. В свое время один коллекционер приобрел сразу несколько его работ, но на выставки их не давал. Настоящее признание пришло после смерти.

«Картины, излучающие свет».
В каком-то смысле они и мистические, эти его работы.

Иная реальность.
Безусловно. Хотя есть пейзажи, в которых читаются славянские мотивы. Помню, когда мы были в Смиловичах первый раз, была ранняя весна, в Белоруссии в это время еще лежит снег, но уже такой грязноватый, и, глядя в окно машины, я вспомнила одну из работ Шраги. Это была Белоруссия. Белоруссия ранней весной.

Он тосковал?
Думаю, да. Ну что я вам могу еще сказать... Есть фильм, называется «Блуждающая звезда Смиловичей». На YouTube его можно найти. Режиссер – Зоя Котович. Она приезжала в Израиль, мы с ней путешествовали по музеям, выискивали материалы. В картине есть и небольшой сюжет со мной. А еще могу дать вам интересную, как мне кажется, идею. На Сутинских чтениях я познакомилась с доктором искусствоведения из Вильнюса. Она тоже занималась Парижской школой. Еще и потому, что многие белорусские художники, которые этой школе принадлежали, как и Шрага, в свое время учились в виленской рисовальной школе Трутнева. Женщину эту зовут Иоланта Сиркайте. Она очень интересный и талантливый человек. Три года назад Иоланта организовала выставку художников Виленской школы в Вильнюсе. Из бесед с Иолантой я узнала, что последний из директоров виленской рисовальной школы – Сергей Южанин – во время Первой мировой войны был эвакуирован в Самару. А сама школа, похоже, закончила свое существование.

Супруги Царфины в Иерусалиме. 1970

Вот это да! Надо поискать. Какой-то след ведь должен же остаться.
Ищите и обрящете.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Профессия предполагает хулиганство

Рубрика: История с фотографией

В юбилейный сезон Самарского театра юного зрителя «СамАрт» мы продолжаем вспоминать спектакли, важные имена и события, коих за 90 лет набирается значительное количество. Сегодня с нами на связи актер Александр МАРУШЕВ (в Самарском ТЮЗе – с 1993 по 2006 г.).

На фотографии – самое начало спектакля «УСЛОВИЯ ДИКТУЕТ ЛЕДИ». Пока зрители идут в театр, они видят, что у стены сидит такой бомжик, со своей бумажечкой-призывом. Олег Александрович Бычков предложил такую штуку. Тогда это было… не скажу «модно – не модно», но уже начиналась другая история взаимодействия актера со зрителем. Артисты стали выходить в зал. Это было не то чтобы ноу-хау, но для русской традиции, да еще для провинции ход был необычным. И мы в такой пляс пустились!
Перед спектаклем я сидел и просил милостыню. И некоторые зрители давали мне деньги, верили, что я настоящий бомж. На хлеб с маслом у меня каждый вечер было. А один раз меня забрали в милицию. Какой-то «добрый» зритель решил, что это непорядок: он идет в театр, красиво наряженный, а у театра – бомж. Кто-то вызвал «воронок» прямо к СамАрту, милиционеры меня под белы рученьки – и в машину. Танюша Самодурова (главный администратор театра) выручила: если бы не она, отвезли бы меня в отделение.

[Spoiler (click to open)]
То есть, купив билет, люди еще не догадывались, что спектакль, собственно, уже начался, на улице. А потом, когда я появлялся на сцене (не с первых секунд), у зрителей были круглые глаза. Многие были удивлены, что они, оказывается, проходили мимо артиста. Было приятно: момент неожиданности срабатывал. Ход работал, а я – за любой кипиш, если он срабатывает. Это, конечно, заслуга режиссера Олега Бычкова, его выдумка.
История заключалась в том, что барышня подбирает на улице человека и предлагает ему сделку: сыграть роль ее мужа за определенное вознаграждение. А потом, конечно, случается любовь. Такая вот классика. Леди играла Леночка Туринская – потрясающий партнер, видящий, слышащий, большая умничка. Ее персонаж и закрутил весь сюжет. Филиппа превращает моего героя из бомжа в приличного человека. Я мылся в душе, а в это время она выбрасывала мое рубище.
До ремонта фойе театра представляло собой множество белых колонн, между ними – полупрозрачные стеклышки. Туда провели воду, и мне приходилось во время спектакля по-настоящему принимать душ, на просвет зрители наблюдали весь процесс. Потом нужно было быстренько вытереться и одеться. Любашка Халятина и Нинулька Голубева мне помогали, они ползали под станками, иначе бы их было видно. Это был аттракцион: два костюмера меня одевают лежа.
Лена Туринская – красавица, она играла сильную женщину, женщину-вамп. Это была английская история (в основе спектакля – пьеса Эрика Элиса и Роджера Риза), но мы старались не играть англичан, потому что сие мне неведомо, это точно. А играли мы про нас. И это, как мне кажется, тоже имело отношение к успеху.
Работали в фойе, и для нашего театра это был новый формат – застольно-выпивательный, чего я очень сильно опасался. У входа стояли столы с напитками, зрителям тогда было позволительно курить прямо в театре. Это был полный фарш! Зрители чувствовали себя как в варьете. Но материал очень интересный, и во время спектакля никто не ел и не пил. Это был зачет для нас: мы не то чтобы побеждали в этой схватке, но то, что в таких нелегких условиях происходил театр, – это точно. Мы «цепляли» зрителя.
С Олегом Александровичем мы ставили еще комедию «Театр? Театр… Театр!». Работалось с ним легко, у нас были очень хорошие человеческие и рабочие отношения. Бычков из тех режиссеров, которые доверяют артисту, он знал, что я могу, чего не могу. «Театр? Театр… Театр!» запомнился тем, что там можно было похулиганить. Но ведь профессия предполагает хулиганство, мы же не у станка стоим. В этом и заключался мой огромный интерес: было разнообразие в репертуаре, было что играть – и одно, и другое, и третье. Так случилось, что мы были «весь вечер на манеже», и это прекрасно. Я и завис на долгое время в театре именно поэтому.
Как я в СамАрт-то попал? Вместе с Олежкой Беловым мы служили в Геленджике в театре «Торикос». Оттуда уехали в Самару, Белов пошел в Драму, а я просто хотел пересидеть несколько месяцев, пожить у родителей, а потом двинуться дальше. Ни в какой театр Самары я устраиваться не собирался, а Белов мне и говорит: «Слушай, я тут договорился, на днях у тебя в ТЮЗе показ». Целый день я с этой мыслью жил, а потом подумал: раз друг договорился, нельзя его подводить. Все произошло только потому, что я Белова люблю. Я показался, меня приняли, и начался мой роман с СамАртом.
В спектаклях меня все время пытались ставить на роли героя, а я никогда не любил это амплуа. В «Гамлете» играл то Лаэрта, то Гильденстерна, причем второй мне был гораздо интереснее. В «Золушке» меня утвердили на роль принца – при том, что я уже начал лысеть тогда. Мне даже делали накладку, я плевался, но играл. Правда, спустя несколько спектаклей уговорил режиссера Владимира Рубанова, чтобы все-таки дал он мне другую роль – Солдата. Конечно, постановщик из лучших побуждений сделал распределение, отношения у нас были дружеские, но какой из меня герой?
Интересно было тогда в театре, прекрасные режиссеры с нами репетировали. Близкий режиссер для меня тот, от работы которого складывается ощущение, что я все сделал сам. А через какое-то время приходит осознание: ведь вот настоящий режиссер, дал тебе карт-бланш, показал направление. У меня был такой случай. Мы репетировали, уже вот-вот должна состояться премьера, и я спросил: «Может быть, какие-то замечания, поправки будут?» Мне ответили: «Нужно только, чтобы ты во время этой реплики перешел отсюда вот сюда». Я спросил: «И всё?» Ответ: «Да. Ты всё знаешь и так». У меня, конечно, было ощущение, что я молодец, сам все здорово сделал. Слава богу, потом подумал, понял, в чем дело.
Проходит время, многое забывается, но остаются только хорошие ощущения от того, что было в те годы.

На фото: Спектакль «Условия диктует леди». Дункан Макфи – Александр Марушев

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 29 апреля 2021 года, № 9 (206)

Языками ангельскими и человеческими

Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное

Наталья ЭСКИНА

Чего в Интернете больше всего? Порнографии? Нет. Кошек. (Собак, правда, тоже много, и черепах, и слонов. Но мое священное животное – кошка.)

Как мы устали от самих себя! Как хочется диалога с Другим (по Мартину Буберу)! И особенно умиляет нас, когда и они пытаются вступить в диалог. Иногда прибегают для этого к довольно значительным усилиям. И при наличии любви и доброй воли диалог почти всегда удается.
Рассказов о диалогах с животными у меня накопилось довольно много. Но, обрушивая их на своих друзей, родственников и сослуживцев, я, боюсь, уже перегнула палку. Очаровательное сопрано Женя Тенякова уже перестала предупреждать: «Ты мне уже говорила это пять раз!» Теперь она просто наизусть досказывает мои сюжетики, перехватывая их где-то на середине. «Редкая птица долетит до середины Днепра». Но Женечка долетает. Блестящая профессиональная память.
Обрушим теперь накопленные богатства на широкие читательские круги. А друзей, родственников и сослуживцев от этого чтения предостережем. У многих из этих коротких историй есть мораль. Обещаю: если она есть, я ее от вас не скрою.

[Spoiler (click to open)]


















***



Кошка не просто вступает в диалог. Она владеет
несколькими языками. Человеческим, скорее всего, одним (во всяком случае, в
Израиле и в Голландии кошки меня не понимали). Кошка, которая дарила меня своею
дружбой, знала три языка: кошачий, мышиный и человеческий.



Кошачий состоит исключительно в телепатическом обмене
мыслями: ни звука вслух, ни движения. Выхожу из дачного, простите, туалета,
вдруг понимаю: стоп! Ни шагу дальше! Что-то здесь происходит! Опускаю глаза – сидит
синклит котов. Расселись по кругу, молчат. Круглый стол на тему… Вот на какую
тему? Извините, господа коты, не поняла. Не разобрала оттенков ритуального
молчания.



А всё бы вам слово? Вот до чего мы, люди,
непроницательны, до чего привязаны к пустому сотрясению воздуха, как не умеем
слышать Другого… (Это была мораль.)



***



Безъязыкость – следствие отсутствия любви. См. Первое
послание к Коринфянам апостола Павла: Если я говорю языками человеческими и
ангельскими, а любви не имею, то
я – медь звенящая или кимвал
звучащий.



Вот пришла ко мне Муська. Подошла по той же дачной
дорожке. Обратила ко мне свое лицо. Число, надо заметить, было 23 августа 1993
года. Начало любви ведь всегда фиксируется памятью! Петрарка с его знаменитым 6
апреля, тот декабрьский бал 1828 года, на котором Пушкин впервые увидел Натали…



Я посмотрела в ее глаза странного некошачьего цвета –
зелень, голубизна, голубиная кротость – и спросила: картошку вареную будешь?
Вообще-то они ее не едят – зачем она им? – но Муссильда снизошла и до картошки.
На этот раз я поняла телепатически-кошачий: ведь логика любви уже действовала. «Не
откажусь», – подумала кошка. Ела как хорошо воспитанный гость, не хватало
только салфетки на коленях, ножа и вилки в правой и в левой руках.



Поев и умывшись, перешла на другой язык. Внимательно
глядя мне в глаза, беззвучно открывала ротик. «Иди сюда, – пригласила я ее на
диванчик, – прыг!» Беззвучным для человеческого уха мышиным языком, на
пискливых запредельных частотах, но тоже очень ясно, кошка дала понять: «Я не
так воспитана. Я тут, на полу, посижу». – «Я ультразвуком не пользуюсь. Я не
мышь. Человеческое ухо этого не слышит, – объясняю своей кошке. – Пожалуйста,
пользуйся частотами ниже 20 000 герц».



Договорились. Кошка перешла на 440 Гц. С
ангельских на человеческие языки, на медь звенящую и кимвал бряцающий.
Представилась: «Мау». Да вижу. «М» у нее и на лбу написана: по-древнеегипетски
(что, как известно, и значит «кошка»), а на иврите ушки кошачьи в полупрофиль
изображает буква «мем»:
{C}{C}{C}.



С буквы «М» начинается кошачий алфавит, как с буквы
«Аз» – русский. Значит ли это, что «М» по-кошачьи – «Я»? Мем. Пол-алфавита
долой. «Мем» как раз посередине еврейского алфавита – в нем 22 буквы.
Посередине – ну и что? А то, что это – ось мира.



Мораль: мироздание держится совсем не на слонах и черепахах,
а на кошках.



***



Кошки живо интересуются искусством. В тонкие различия
между художественным и религиозным пониманием мира, которые нам недавно
продемонстрировало общественное движение «Тангейзер», кошки тоже вдаются.



Московский художник, увлекавшийся дзен-буддизмом,
подарил мне картинку: «Вызывающий демона». Демон был видом и ростом с большого
жука-оленя, его заклинатель – размером с крошечного муравья – разместился в
нижнем правом углу картинки. Я вывесила Митино произведение над кроватью и
имела возможность наблюдать ежедневные сценки: «Кошка, возмущающаяся демоном». Муссильда
шипела и била по картинке когтем. Наконец победила демона: картинка
соскользнула со стены и шлепнулась под кровать.



Моя православная подруга подарила мне бумажную иконку
– Сергий Радонежский. У меня день рождения как раз на Сергия, Наташа мне иконы
очень целенаправленно дарит. Иконку – конечно, освященную, как иначе могло
быть? – я повесила как раз туда, где висел жук-демон. Муся напустила на
мордочку умильное выражение и уселась на кровать под картинкой. Часто можно
было видеть: кошка сидит перед Сергием и медитирует. Высокая духовная энергия,
исходящая от лика святого, отпечатывается на кошачьем лице. Иногда она тянется
к иконе и прикладывается к ней ротиком.



Но я не о религиозности кошек. В конце концов, это их
личное дело.



***



Нашу жизнь с кошкой я сопровождала целыми сериями
посвященных ей стихов. Конечно, читала Муське вслух. Ее реакция заставляла
задуматься о том, что такое поэзия, и о том, как и почему мы ее воспринимаем.
Не написать ли диссертацию «Модель рецепции поэтического текста на материале
«кошачьей поэзии»? Например:





Поет влюбленный серый кот:



Твои уста – каштан и мед,



И бархатные ушки.



Влюбленных этих кто поймет!



Закрыла Муська лапкой рот



И дремлет на подушке.





После каждой рифмы кошка
радостно смеялась и шла ко мне целоваться. И просила: еще! Ну, насчет смеха… Вы
усомнитесь, наверное. А я не усомнюсь. Восхищалась. Что она понимала в поэзии?



Во-первых, улавливала ритм (это
любое живое существо чувствует). Понимала, что ритмическая организация
возвышает этот текст над обыденностью. И этот более высокий слой (люди
напыщенно зовут его «искусством») посвящен ей! Она же слышит свое имя в «Стансах»!
Как Лаура – в «Канцоньери» Петрарки!



14 страниц в «Кошачьей
тетради», почти 400 строчек. Было на чем воспитывать кошку! Не удивительно, что
с годами Муссильда выросла в тонкого ценителя поэзии!





Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от
18 марта 2021 года, № 6 (203)
















«Ну, i де ж моя хата?»

За 90-летнюю жизнь Самарского театра юного зрителя в репертуаре было множество спектаклей, о которых с удовольствием вспоминают зрители и все, кто эти постановки создавал и в них играл. Сегодня рассматривает фотографию из спектакля Георгия Цхвиравы актриса Елена ТУРИНСКАЯ (в Куйбышевском/Самарском ТЮЗе – с 1994 года).

Смотрю на это фото из постановки «МАЛЮНКИ КУЗНЕЦА ВАКУЛЫ, ИЛИ ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ» и вспоминаю мою фразу: «Що вам потрібно?» Я единственная в спектакле говорила на украинском языке, все остальные актеры – на русском. Режиссер Георгий Цхвирава объединил в «Малюнках» две истории Гоголя: так называемую весеннюю – «Майскую ночь, или Утопленницу» и зимнюю – «Ночь перед Рождеством». Я была занята во второй. Перед началом появлялся Черт – Олег Белов, потом я – и зачитывала эпиграф ко второму действию на украинском.

Сцена из спектакля «Малюнки кузнеца Вакулы…». Потемкин – Игорь Рудаков, Екатерина Вторая – Елена Туринская, Черт – Олег Белов, Вакула – Александр Марушев

[Spoiler (click to open)]
Чертовщина была повсюду. Когда мы репетировали, в театре обязательно что-то случалось: то свет погаснет, лампы разобьются, то что-то упадет. Цхвирава все время сокрушался: «Вот, с чертовщиной свяжешься – всё идет наперекосяк». С режиссером к этому времени труппа уже сроднилась: это был четвертый спектакль Георгия Зурабовича после «Колобка», «Синего чудовища» и «Буратино».
В «Малюнках» великолепный художник по костюмам – Елена Орлова из Петербурга. Костюмы были очень интересные, со множеством деталей. Художница собирала на улице какие-то прутья и сама плела из них венки, изготавливала бусы. На костюмах был нашит миллион всяких пуговичек: в свободное время кто мог прибегал в цех и нашивал на жупаны, на плахты разные мелочи. Все самартовцы и их родня, кто умел, вязали для спектакля шапки, шарфы… Я Саше Марушеву, который играл Вакулу, связала большую рубаху. На артистах была шикарная войлочная обувь с какими-то помпончиками, бубенчиками, кто-то ходил в лаптях. Очень уютно было в этих костюмах играть.
Композитор спектакля Александр Пантыкин всё время приглашал меня зачитывать текст на украинском. Он слушал-слушал, вникал в мелодику речи, а потом сочинял музыку. Просил вспомнить народные песни. Я пела, конечно, то, что знала: «Ніч яка місячна», другие песни. В результате в спектакле все участники на четыре голоса очень красиво исполняли «Ой, ты мисяцу» a`cappella.
Я ж сама чистокровная хохлушка. Родители у меня из глухих украинских мест, и я с 61-го по 70-й там прожила. Училась в русской школе, украинский язык терпеть не могла, но он был обязательным. Сейчас жалею, что так относилась к языку: понимать понимаю, а разговор поддержать не могу. У них такая специфика – очень быстрая речь, и когда уже взрослой я приезжала к маме в Винницкую область, просила ее говорить помедленнее и даже частенько переводить на русский.
Помню, когда я стала актрисой Самарского театра драмы, мы поехали на гастроли в Киев и прожили там месяц. Какой был прекрасный город! Мы не спали по ночам – гуляли по его паркам среди каштанов. Я всем рассказывала про свое детство: наш дом стоял на окраине деревни, вокруг лягушки квакают, кузнечики стрекочут, дымка по полям расстилается. Когда в доме собирались бабульки, это было что-то. Они были неграмотные, но заводили такое многоголосье! Они завораживали! Все народные песни я помню именно из детства.
Но вернемся к «Малюнкам кузнеца Вакулы». Я играла в спектакле Екатерину Вторую. Царица – ведь она кто? Она сидит где-то там, высоко, ест сало и медом запивает. И в первом эпизоде, когда запорожцы приходят к Екатерине, они видят такую картину: стою я на балконе, вместо скипетра и державы держу в одной руке кусок сала, в другой – кринку мёда. Игорь Рудаков – Потемкин – переводил мне речь запорожцев. А я тот текст, что у Гоголя по-русски, отвечала по-украински, как могла я себе текст переводила. В первоначальном варианте спектакля Царица только по пояс показывалась зрителю. У меня и юбки-то сценической не было, только эта кофта с рукавом-фонариком. Потом, конечно, сшили юбку, чтобы в финальной сцене выйти и петь.
В цветовом плане в спектакле всё было бело-серое, а мы с Потемкиным – такое яркое пятно. И бусы у всех девчонок были под цвет натурального дерева, а у меня крашеные – желтые, красные, синие.
Спектакль был очень смешной, озорной и добрый. И очень светлый, несмотря на присутствие нечисти – Черта с его Чертенятами. Мы, артисты, много хулиганили, импровизировали: материал-то игровой. Каждый предлагал свое, многое по ходу репетиций придумывалось. Очень забавно было, когда персонажи проваливались и исчезали в проемах, которые сделаны в декорации, олицетворяющей сугробы. Там же в «Ночи перед Рождеством» занесло всё: Черт намудрил, и кругом снегопад, заносы. Декорации делались вручную, белый синтепон прошивался и становился похожим и на ворох снега, и на облака (художник – Анатолий Шубин). В спектакле был просто волшебный свет (одна из первых работ в нашем театре Евгения Ганзбурга), очень красивые ночные сцены со звездами, месяцем.
Володя Сапрыкин играл мужика, который весь спектакль ходил по сцене и вопрошал: «Ну, i де ж моя хата?» Ему отвечали: «Вон там!» – и показывали все в разные стороны. Фраза про хату стала крылатым выражением. Когда мы понимали, что всё, приплыли, говорили: «Ну, i де ж моя хата?» В финале, когда Вакула что-то малевал, мимо проходила Дивчина с ребенком и замечала: «Дывысь, яка кака намалевана!» Тоже реплика ушла в народ.
Олег Белов потрясающе играл Черта. Он такой импозантный, ходил в цилиндре и фраке, но в меховых наушниках и вязаных варежках, потому что мерз ужасно. Грим у героев был очень колоритный. Смешная Баба с фиолетовым носом (Виктория Максимова) спорила с другой бабой:
– Повесился! – Утопился! – Нет, повесился! – Нет, утопился!
Помню этот звук, который все мы произносили: «Хр, хр, хр», он очень точно передавал «скрып мороза под сапогом». И зрители, когда выходили из зала после спектакля, они тоже подражали нам, произносили «хр, хр, хр». Вообще в «Малюнках» занята была практически вся труппа. И спектакль все любили очень. И зрители, и артисты.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)

Дом на Вознесенской

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Фото из архивов Самарского литературного музея, А. К. Цатуряна и Н. Ф. Корнилова

Эта история началась для меня очень давно, а продолжилась – совсем недавно, в марте прошлого года. Началась с того, что я долго изучал жизнь и творчество самарского нотариуса, общественного деятеля и литератора Александра Александровича Смирнова (ТРЕПЛЕВА), вникал в подробности его биографии и творческих связей, искал ответы на вопросы и объяснения многих запутанных жизненных перипетий и ситуаций. Так я узнал и о доме, где прожил несколько счастливых лет своей жизни мой герой со своей второй женой, актрисой Зинаидой Михайловной Славяновой. Степана Разина, 128. Бывшая Вознесенская по соседству с бывшим же, увы, Музеем М. Горького. Прекрасный дом, один из лучших на этой небольшой улочке старой Самары. Вот только побывать в нем мне никак не доводилось, пока однажды дом сам не пришел ко мне в гости.

Дом Александра Александровича Смирнова. Около 1918 года
[Spoiler (click to open)]

Работа над ошибками

А случилось это всего через пару недель после того, как состоялась давно искомая мной и долго откладывавшаяся встреча с живущим в Москве правнуком А. А. Смирнова Михаилом Сергеевичем Крицким, который позволил мне переснять фотоснимки из двух фамильных альбомов, познакомил с семейной перепиской Смирновых и подарил печатку прадеда с надписью «Нотариус А. А. Смирнов»: «А это лично вам, за ваш труд, на память».

Александр Александрович Смирнов

Вот вскоре после этого и случилось то самое мое свидание с домом на Вознесенской. Впрочем, свидание это произошло чуть позже, а вначале в музей пришел незнакомый мне человек, который сказал, что зовут его Николаем Филипповичем, «но дело совсем не в этом, а в том, что я ищу подготовленную вами книгу Смирнова и о Смирнове. Я слышал, что вы там и про дом на Вознесенской рассказываете? Вот этот дом-то мне и нужен».
Получив от меня книгу, Николай Филиппович внимательно изучил ее, пристально всматриваясь в опубликованный в книге снимок дома и вчитываясь в те страницы, на которых об этом доме шла речь, а вслед за этим вынес такой «вердикт»:
– Ну, у вас тут много ошибок! Вот вы, к примеру, пишете, что дом построил Смирнов в 1911 году, а это совсем не так. Дом был построен гораздо раньше, и принадлежал он вместе с довольно значительным дворовым местом семейству Сивре. По моим сведениям, это было богатое семейство мормонов, главой которого был некий Бенджамин Сивре. Скорее всего, он был или капитаном, или человеком, как-то связанным с флотом. Вот он-то и построил этот дом, в котором жил сам, а кроме этого там же размещались мормонская церковь и школа.
Потом владельцы этого дома, разумеется, не раз менялись, а последним из них до революции как раз и был Смирнов, который купил его по дешевке, всего за 1 500 рублей. Кстати, этот Смирнов, как я думаю, вместе со своим тестем Позерном сделал многое для того, чтобы уничтожить все документы на этот и соседний с ним дома. Зачем? Всё очень просто: они добивались снижения их стоимости. Соседний дом, кстати, тоже фактически принадлежал им: в нем жил брат жены Позерна, Кишкин. Владельцем же этого дома числился некий Перрини, который, как мне представляется, был просто подставным лицом.
Вот вы пишете, что Смирнов поселился в этом доме после брака со Славяновой. Но, как мне удалось выяснить, она жила в этом доме и раньше, еще до их брака. Жила, кстати, вместе со своей сестрой и ее ребенком. Потом она в самом деле вышла замуж за Смирнова, и он купил этот дом, где они вместе и прожили до 1918 года. Изначально дом был построен из кирпича с завода Шигаева, я это выяснил и докажу вам при случае, а Смирнов обложил его кирпичом Маштакова. Поэтому в доме, кстати говоря, такие толстенные стены. Столбы для ворот справа от дома тоже были сложены из кирпича Шигаева, а сами ворота сделаны из очень добротного дерева и когда-то были выкрашены в темно-зеленый цвет, напоминающий цвет хвои. В ворота была встроена калитка, очень плотно входившая в проем, вероятно – в результате старения дерева.
А потом, после 1918 года, судьба этого дома складывалась так. Сначала в нем расположился подотдел отдела искусств, а еще позже дом превратился в общежитие или в гостиницу артистов городского театра, главным режиссером которого была назначена Славянова. Скорее всего, она и со следующим своим мужем, Зотовым, познакомилась тоже в этом доме. А в 26-м году дом отдали военным, штабу округа. Так в этом доме и оказалась наша семья – правда, случилось это уже во второй половине тридцатых, и об этом я расскажу вам чуть-чуть позже, в самом доме.

Зинаида Михайловна Славянова

Двенадцать ступенек назад

А еще пару недель спустя Николай Филиппович уже водил меня по дому Сивре – Смирнова, по которому нас любезно сопровождала его сегодняшняя хозяйка, и не только рассказывал его историю, но и показывал, где эта история разворачивалась.
– Я, например, хорошо помню вот эту лестницу и точно знаю, сколько на ней ступенек: двенадцать. Знаю я это потому, что однажды пересчитал их все, съехав по этой лестнице одним местом… Я почти уверен, что эта лестница появилась в доме после 1926 года, – совершенно такую же я увидел позже в штабе ПриВО, точно из такого же материала.
Дело в том, что мой дед был военным – подполковником, потом полковником, в войну работал по ленд-лизу. Поэтому мы здесь и поселились – в доме, который принадлежал военведу округа.
А вообще-то военная служба деда началась еще до революции. Он родился в деревне Шумбут и, как и все его предки, носил фамилию Корнилов. Кроме деда в семье было еще пять его братьев и сестра, и вот однажды все они почему-то стали… Дроновыми. Почему – не знаю, и спросить об этом уже некого. Именно под этой фамилией дед участвовал в Первой мировой, служил в полковой разведке. Филипп Демидович Дронов. Недавно, рассматривая фотографии 334-го Ирбитского полка, я узнал на одном из снимков деда. После ранения в боевых действиях он больше не участвовал, а после революции продолжил службу в Красной Армии. Кстати, при Советской власти все Дроновы опять стали Корниловыми, хоть и находились в эти годы в разных местах, на большом расстоянии друг от друга. Видимо, существовал какой-то предварительный договор между ними?
Я родился в 1953 году. Жили мы на первом этаже, со двора, два окна на террасу. Номер квартиры, как правило, соответствовал этажу, причем этажность начиналась с улицы. Ну, вот фойе, где мы встретились, – это первый этаж, сейчас мы находимся на втором, еще выше – третий, а четвертый этаж был у нас внизу. То есть нумерация квартир начиналась как бы с красной линии, а заканчивалась квартирой № 4 в подвале. Мне кажется, это изначально как-то было связано с тем, что первый владелец этого дома, гражданин Франции Бенджамин Сивре, был человеком, связанным с флотом и с кораблями, оттуда он и принес сюда такой порядок.

Филипп Демидович Корнилов

В доме когда-то было два подъезда и две входные двери, одна из которых вела на первый этаж, а другая – на второй и третий. В доме вообще постоянно что-то перестраивали: заделали правую дверь с улицы, сначала просто заперев ее изнутри, так как теперь за этой дверью находилась комната, в которой жили люди, а после – замуровав так, что ее почти и не видно; а вот во дворе, наоборот, появилась дверь, которой раньше не было: слева от террасы, через эту дверь мы и попадали в свою квартиру. Кстати, терраса была очень просторной – более двух метров от стены до края террасы.
Вдоль той стороны дома, что выходит на Волгу, когда-то располагалось несколько очень широких балконов, которые тянулись по всему фасаду метров на семь с лишком в длину и шириной более двух метров. Это были не просто балконы, а настоящие веранды, построенные, как я думаю, еще в XIX веке. Так как деревянные столбы-подпорки, на которых эти веранды держались, со временем прогнили, их заменили каменными, а в качестве опоры положили на них железнодорожную рельсу. Хорошо помню, что на балкон мы лазили через окно, потому что дверь была замурована…
Мне, кстати, удалось найти очень интересную фотографию этого дома, сделанную со стороны Волги в позапрошлом еще веке. На этой фотографии видны башенки на доме. На мой взгляд, это связано с тем, что здесь, как я вам рассказывал в прошлый раз, располагалась мормонская церковь. Судя по другим старым снимкам, дом со двора имел четыре этажа, то есть нижний, цокольный этаж тоже был как бы жилым, во всяком случае, в нем были окна, которые довольно отчетливо просматриваются, но когда я жил в этом доме, этот этаж для проживания уже не использовался, и что он собою представлял – я не знаю.
Что я еще помню из детства… Что-то помню, что-то знаю от родителей. Например, мама рассказывала, что дров в войну не давали, и угля тоже не было. Правда, где-то добывали торф, который очень сильно дымил. Чтобы согреться, на стол клали кирпичи, лист железа и разводили прямо в квартире костер. На этом костре и готовили еду, несмотря на то, что у нас была печка-голландка. Мы и спали на этих «печах» – очень удобно. Но топить печи было запрещено, за этим строго следили и наказывали. Любая продажа дров и угля тоже наказывалась.
Во дворе дома находилась бывшая конюшня, которая потом использовалась как сарай и складские помещения. Конюшня сохранялась довольно долго и была сломана уже, наверное, в 70-е или даже 80-е годы. А вот по соседству с нами, на Степана Разина, 130, в войну располагалось посольство Ирана, и моя мама в детстве дружила с дочерью иранского посла. Рядом с этим домом еще долго сохранялись следы от будки, в которой дежурил милиционер, а на самом доме когда-то висела памятная табличка, от которой потом потихоньку избавились.
Ну, а про другой соседний дом вы и без меня, я думаю, много знаете: Степана Разина, 126, – Музей Горького. Теперь уже бывший, и те, кто растет в Самаре сейчас, и знать об этом ничего не знают. Когда-то между музеем и нашим домом не было никакого забора, и вся жизнь этого музея проходила у нас на глазах. Недавно на этом доме тоже повесили мемориальную доску: дескать, здесь располагалось греческое посольство. Я в этом сомневаюсь: в этот дом даже не было входа с улицы – неужели посольству дали бы такой особняк?
Дед умер, когда мне было всего полтора года, в 54-м году. Бабушка умерла позже, но тоже ничего не успела мне рассказать: я был еще слишком мал. Но и того, что я застал и увидел своими глазами, хватит, думаю, если не на роман, то на хорошую повесть.
Вот, например, соседи. Среди них были очень интересные люди. В большом зале на втором этаже жил Пётр Иванович Коломин – летчик, Герой Советского Союза. На нашем этаже жила дворянка, которую звали Клавдией Николаевной, с мужем Василием Ивановичем. Она в совершенстве знала три языка. В доме ее звали бабой Каней. Фамилии их я не помню, а может быть, и не знал, но зато знаю, что судьба их детей сложилась трагически: сын застрелился, а дочь повесилась…

Пётр Иванович Коломин

Еще у нас жили Шароновы, Савиновы, Бакановы – это всё купеческие фамилии, связанные родством. Помню двух моих товарищей, отцы которых подверглись репрессиям. Один из них работал в военкомате и совершил подлог документов, отправив в армию одного человека вместо другого, а другой отказался брать в руки оружие, то есть совершил преступление. Всё выяснилось, их наказали, но сами мои товарищи довольно спокойно это пережили, и на них это никак не сказалось.
В самый густонаселенный период в нашем коридоре, по моим подсчетам, проживало 22 человека. Я пытался добыть список жильцов дома, но так и не сумел этого сделать, ходил только из одной инстанции в другую, им то такая справка нужна, то другая. А потом мне сказали, что все документы военнослужащих вообще находятся не в Самаре.
А пару лет назад я шел по бывшей Вознесенской, присматриваясь к тому, что еще отзывалось моим детским воспоминаниям о ней. Возле одного из домов стояла старушка с удивительно красивым русским лицом. Мы познакомились, ее звали Татьяна Ивановна, и ей было 92 года. Разговаривали мы около часа. Татьяна Ивановна рассказывала мне, что она была лично знакома с кем-то из Курлиных и хорошо помнила, как у дверей Суворовского училища на углу Комсомольской и Обороны стояли пушки, а пленные немцы строили больницу неподалеку. К сожалению, в следующий свой приезд на улицу моего детства в живых я мою знакомую уже не застал.

Неожиданная встреча

Завершив свой рассказ, Николай Филиппович Корнилов («Корнилов-Дронов», как он отрекомендовался при нашем знакомстве) повел меня во двор дома, где я тоже сделал несколько снимков: «Вот об этой террасе я вам и рассказывал… А вот здесь была конюшня… А здесь Женя Шаронов и сделал когда-то вот эту фотографию. Это мой сосед, на пару лет младше меня. Еще у него был брат Володя, который стал, кажется, кандидатом наук. Вот только где они теперь – этого я не знаю…»
И тут вдруг нас позвали обратно, в «Дом Сивре»: «Приехал человек, говорит, что здесь когда-то жили его предки. Может быть, вы поговорите?» И вот мы уже снова сидим в уютном зале на втором этаже, в бывшей квартире летчика-героя Коломина, и говорим с еще одним потомком дома на Вознесенской, появившимся как снег на голову.
– Меня зовут Александр, Александр Всеволодович Егоршин. Начать, видимо, надо с того, что мой дед был врачом Приволжского военного округа. Жил он с семьей возле Дома офицеров и памятника Чапаеву, в большом белом доме. Там у них была квартира № 6, в которой до них жил Валериан Куйбышев. Известно, что когда чехи вошли в Самару, Куйбышев выпрыгнул в окно, сел в лодку и был таков.

Николай Корнилов с друзьями во дворе дома на улице Степана Разина, 128

Дед был очень заслуженным человеком, написал книгу «Гигиена у бойца», которая была «на вооружении» в Красной Армии. Ну, о том, как избавиться от вшей в окопах, как накладывать шину при переломах. Дед, кстати, написал целую поэму «Солдат и вошь», которая была выпущена в Самаре отдельным изданием и пользовалась большой известностью. Но в 29-м году деда не стало. Он ушел из жизни: застрелился за Волгой. Почему это произошло, мы так и не сумели понять. Наверное, дело во времени, и дед хотел таким образом сберечь близких. Правда, это только наши догадки. И тогда моей бабушке сказали: «Ну что ж, еще года два поживите в этой квартире и уходите». Так и случилось: овдовев, бабушка прожила в этой квартире с сыном, моим отцом, два года и в 31-м году переехала в дом на Степана Разина, 128. И вот здесь, в этом доме, где мы сейчас находимся, мой отец прожил 26 лет – с 31-го по 57-й.
Что я знаю о доме на Вознесенской? На самом деле, это только крохи… Сохранилась, например, фотография, где моя прабабушка стоит напротив входной двери в этом доме. Прабабушку звали Александра Ивановна Пиантковская. Она – мама моей бабушки, девичья фамилия которой Пиантковская, а уже по мужу – Егоршина. Прабабушки не стало в 1945 году, я нашел в архиве отца все свидетельства – о рождении, о смерти.
А бабушку мою звали Александра Фёдоровна, она окончила институт благородных девиц. В семейном архиве сохранились все документы, метрики. Мой отец, Всеволод Алексеевич Егоршин, относился ко всему этому очень скрупулезно, всё сохранил.
Знаю, что наша семья жила здесь во второй квартире, которая располагалась на втором же этаже: прабабушка, бабушка, мой отец и его сестра Наталья Егоршина, в будущем – член-корреспондент Академии художеств, которая совсем недавно ушла из жизни. Кстати, во время войны, когда все голодали, тетю Наташу отдали на воспитание к Надежде Куйбышевой, которая кормила ее и о ней заботилась. А мой отец оставался здесь, с матерью и бабушкой.
Никаких воспоминаний о том периоде жизни в семье больше не осталось. Правда, сохранилось много отцовских писем с войны. Его забрали на фронт в 44-м, по просьбе всё той же Надежды Куйбышевой, потому что он несколько раз до этого убегал на фронт. Дело в том, что, как мне рассказывали, моя прабабушка, Александра Ивановна, была очень больна и в силу этой болезни не могла обходиться без еды, то есть чувство голода было как-то несовместимо с этой болезнью, и семья отдавала ей всю свою еду.
Все, конечно, страшно голодали, и отец надеялся, что если он будет на фронте, так будет легче и ему, и всем остальным. Поэтому он и убегал, а его ловили в Сызрани и возвращали на завод и даже хотели расстрелять «за дезертирство на фронт». И тогда Надежда Куйбышева написала письмо (оно у нас сохранилось) такого содержания: «Прошу забрать на фронт моего родственника…» И тогда отца взяли в пехотное училище, и с этого времени он стал писать родным письма из Саратова, из Ленинграда, а его мама ему отвечала. И на всех этих письмах есть адрес – Степана Разина, 128. Это единственный документ из этого времени.
Я, конечно, не раз гулял мимо этого дома и помню, например, что в торце дома когда-то был балкон, которого сейчас нет. Как-то я гулял здесь с одноклассником моего отца, покойным дядей Мишей Кабановым, и он мне рассказал, что с этого балкона моя бабушка, Александра Фёдоровна, кормила их, мальчишек, пирожками. То есть балкон смотрел на дом, где находился Музей Горького, и с него было видно Волгу. Домов ниже еще не было, и те, кто здесь жил, спокойно сидели на этом балконе и смотрели на Волгу.
В 1957 году отец женился на моей маме, после чего они с ней поселились на улице Куйбышева, 31, метрах в двухстах от площади Революции. Это тоже был старинный дом, в котором я и родился. Мы уехали из него, когда мне было три года, но тем не менее я кое-что запомнил: туалет на улице, швейную машинку, на которой я качался. В том доме, в коммуналке, жил командующий округом маршал Голиков, с которым дружила моя бабулька. Она была вообще очень активная, общительная, играла на музыкальных инструментах и воспитывала меня до восьмого класса. Научила меня играть в преферанс, так что я теперь у всех выигрываю. Вот она-то и попросила Голикова помочь нам с квартирой, и мы переехали из города в девятиэтажку на Гагарина.
***
На прощание Александр Всеволодович подарил нам с Николаем Филипповичем по книге. Мне – тоненькую: «Прошлое и настоящее. Мысли и очерки последних лет», ее автор – отец нашего визави В. А. Егоршин. Николаю Филипповичу как соседу и почти что родственнику – огромный цветной альбом с рисунками отца.
На этом мы расстались, пожав друг другу руки и обменявшись телефонами. И разошлись в разные стороны, а исторический дом остался стоять на Вознесенской в ожидании того, кто напишет о нем повесть.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 18 февраля 2021 года, № 4 (201)

Раз-два

Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

«Ну, а цифры ты выучил? Считать умеешь?» И горе тебе, если это не так. Потому что знать цифры – это совсем не сосчитать, сколько будет дважды два и сколько тебе не хватает на мороженое или на билет в кино на дневной сеанс. Это как будто овладеть золотым ключиком, то ли смекалкой, то ли хитростью выманив его у несколько склеротичной, но добрейшей Тортиллы. «Эй, скажите, как меня зовут?!» Ах, не скажете? Ну, тогда я и вас сосчитаю!


[Spoiler (click to open)]
1

Цифра «один» – самая хитрая и, между прочим, коварная цифра. Кто не ломал о нее первые, молочные зубы, начиная демонстрировать навыки счета с цифры «раз»? «Никакой не раз, а один! – тотчас прерывали обладателя молочных зубов зануды-взрослые. – Нет такой цифры – «раз»!» Ну, нет так нет, спорить не буду. Хотя как тогда быть с «раз-два-три-четыре-пять – вышел зайчик погулять»? Выходит, зря оборвалась заячья жизнь, по ошибке? Нет, этого зануды-взрослые не объясняли: сам уже не маленький, понимай давай!
А еще эта самая цифра прикидывается скромнягой и паинькой, а между тем амбиций у этой скромняги – не счесть. «На первый-второй рассчитайсь!» И сколько счастья в голосе того, кому выпадет в этой игре судьбы быть первым! Каким трепетным сразу становится голос, как блестит огонек в глазах! «Пер-р-рвый!» Ударение на первый слог, хоть сейчас тащи это слово в хорей! А за ним едва слышное, как бы стыдливо-сдавленное «второй»… Нет, ну это только в ямб, и лучше полоскать горло пять раз в день раствором фурацилина!
Хотя надо заметить, что и здесь всё было не так-то просто. И, с одной стороны, «кто вперед, тому красный самолет», но зато с другой – «кто вперед, того кошка обдерет». Так что, прежде чем кричать во всю ивановскую, кто ты есть, сначала всё взвесь и подумай. В конце концов, красный самолет – один-единственный, да и зачем он тебе нужен, а кошки здесь на каждом углу, и у всех – по десять коготков!
Детский сад, над которым летали мои красные самолеты и вокруг которого сидели и ждали зазевавшихся одичалые кошки асоциального поведения, назывался «Огонёк». Еще была «Ласточка», и находилась она гораздо ближе к дому, но с ней почему-то не срослось, и первым и единственным детским садом был он, «Огонёк», располагавшийся между Домом культуры «Мир» и безымянным стадионом. Это потом, гораздо позже, я узнал, что Дом культуры, в котором я смотрел свои первые кинофильмы и театральные постановки, – никакой не Дом культуры, а приспособленная под нужды окультуривания сельского населения церковь, а стадион, где мы гоняли мяч в наших первых футбольных состязаниях, – уничтоженное в рамках борьбы с религиозными пережитками кладбище, где лежали прапрадеды юных футболистов. А спустя еще несколько лет, уже из документов, чудом сохранившихся в архивах, я смог понять и то, чем был когда-то сам детский сад, построенный на месте полностью или частично сломанного дома сельского священника, кстати, того самого, у которого останавливались по дороге с Сосновского хутора в Самару и обратно юный Алексей Толстой и его родители. Не верите – почитайте «Детство Никиты», оно вам обо всем расскажет. А мы с моими первыми, детсадовскими друзьями тем временем прятались от летнего зноя в тени старинного сруба, стена которого служила границей нашего двора (что это было – конюшня или амбар, в котором когда-то хранились те самые наливки, так запомнившиеся герою толстовской повести?), смотрели «Гуттаперчевого мальчика» в бывшем храме во имя Михаила Архангела и гоняли мяч среди срезанных ковшом бульдозера холмов, под которыми догнивали те самые отеческие гробы, в которых, согласно Пушкину, «обретает сердце пищу». Нет, наши сердца ничего в них не обретали, потому что ничегошеньки о них даже и не ведали.
В детском саду случилась моя первая встреча с будущей любовью и профессией – однажды и на всю жизнь. «Сегодня после полдника к нам придет библиотекарь!» Библио… кто? Нет, ты слышал, а? Ты что-нибудь об этом знаешь? Нет, никто еще не знал, но после полдника мы всё узнаем. Ну, давайте ваше какао с печеньями! Ах, сегодня не какао, сегодня молоко? С пенками? Что ж, пусть будет с пенками, зато сразу после полдника!.. А после полдника пришла она, Александра Васильевна, с толстенной сумкой на ремне через плечо, набитой тоненькими книжками с картинками. Пришла, разложила на скамейки и на стульчики, взмахнула волшебной палочкой…
Я долго помнил те самые, первые книжки, взятые тогда домой для чтения, – их было четыре или пять. Потом названия забылись, осталось только одно, «про Чапаева», но ощущения не забудутся никогда, потому что – в числе первых.
Увы, первый обман – досадный! – и первое разочарование – глупое – оттуда же, из детского сада. Видимо, чтобы как-то нас утихомирить и уложить, наконец, спать, воспитательница в самых ярких красках однажды рассказала о том, что вот-вот в детсадовском дворе построят почти настоящий автомобиль. «А с фарами?» – «Разумеется, с фарами». – «И гудок будет?» – «Ну, а как же без гудка?» – «И руль?» – «Ну, руль – это перво-наперво, запомните мое слово!»
Надо ли говорить о том, что никакого автомобиля мы, само собой, так и не увидели, даже без фар и без гудка, отсутствие которых могли бы простить или не заметить. Но самое смешное, что и я, и другие мои друзья-товарищи ждали появления обещанного, кажется, до самого того дня, когда в самом большом и празднично украшенном зале нашего детского сада не появилось нарисованное разноцветной гуашью «Мы теперь не просто дети, мы теперь ученики!». Всё, детский сад остался в прошлом – вместе с «Гуттаперчевым мальчиком» под сводами церкви и волшебной Александрой Васильевной с читательскими формулярами в кармане сумки-самобранки, с перепачканными акварелью рукавами и так и не приехавшим во двор бывшего священнического дома автомобилем. Прощай, детский сад, прощай, «время первых» и красные самолеты с сидящими в них дикими кошками.
Но раньше, чем мы расстались, произошло огорчение – ужасное, нестерпимое. Это потом, полгода спустя, станет понятно, что мне повезло, но эти полгода нужно было еще прожить, а когда тебе семь, полгода длятся целую вечность! Случилось так, что при раздаче школьных ранцев – одинаковых, черно-белых, с Микки Маусом! – одного ранца не хватило. Обсчитались, бывает; подумаешь, беда, тоже мне. А я вам скажу – беда, и еще какая! Когда у всех Микки Маусы, а у тебя банальный сине-красный портфель, принесенный сразу же «из закромов» и врученный со всякими хитрыми утешениями, – это самое настоящее несчастье. Потом несчастье обернется другой своей стороной и будет оборачиваться еще не раз и не два: например, когда тридцать одинаковых ранцев будут лежать после уроков возле одной и той же ледяной горки, а забывшие про всё на свете первоклашки будут приносить домой чужие дневники и тетради, и только один сине-красный портфель ни с чем нельзя будет спутать.

2

«Два» – разумеется, школьная цифра. И сколько бы она ни оправдывалась, сколько бы ни приводила в свою защиту самых разных доводов, ничто ей больше в этой жизни не поможет. Я, кстати, когда-то ее любил, в самом начале этой самой школьной жизни, когда по глупости и из-за неведения, закусив кончик языка, торжественно выводил в тетради в клеточку ее изящную шею и многообещающий хвост. Но вот однажды случалась первая встреча и с двойкой тоже…
Встреча с двойкой – это не просто еще одна полученная тобой за знания или по поведению оценка, совсем не просто. Это – красные чернила и размашистый почерк того, кто тебе эту двойку ставит. «Вот тебе, получай!» Иногда – правда, совсем редко – любимая учительница могла влепить и единицу (при этом, кроме самой единицы, рядом, в скобочках, непременно подписывалось: «Единица», – как будто и так это было не понятно), но это было уж совсем за рамками: «Вот тебе, вот и вот! И пока не станешь человеком, больше мне на глаза не показывайся!» Двойка же давала надежду, робкую, но – надежду. Всё-таки – два балла, за что-то же я их получил, нет?
Но «два» – это, конечно, не только красные чернила в дневнике и целый вечер, вычеркнутый из жизни. Это, например, второй класс, когда ты уже тертый калач, но еще не дембель. Ходи себе на уроки, постигай, так сказать, основы, а при случае – делись опытом с первашами. Мол, ну что я вам скажу, школа – это не поле перейти…
Второй класс, кстати, у меня не задался, причем не задался сразу, с первого сентября. Окончив первый с похвальным листом за всё примерное, во втором я как-то потерял нюх – посыпались четверки за четверти, а потом и за год. Поэтому когда в конце года фотографировали отличников для доски почета, я на нее не попал, что тоже, кстати, обернулось большим преимуществом: однажды всем улыбающимся с фотографий отличникам чья-то смелая рука пририсовала усы и бороды, и с неделю над этой бородатой компанией умирала со смеху вся школа. В следующем, третьем классе кривая моих академических успехов снова пошла вверх, и я получил свой второй похвальный лист, но фотографа в школу больше уже не приглашали, и на ту самую доску я так никогда и не попал – и уже никогда в жизни не висел ни на каких досках, и никто мне не подрисовывал ни усов, ни бороды.
Вторая смена, вторая обувь, второе место, остаться на второй год… Что называется, куда ни кинь – всюду не очень. Так, во всяком случае, учила школа. Права ли она была? Не знаю, не знаю… Во всяком случае, когда теперь перебираю в памяти, сколько на моих глазах съели этих самых первых, – становится очень и очень не по себе. А меж тем вторые – там же, где всегда и были, живут себе, поживают, мед едят и пиво пьют. Вообще, быть вторым – это целая философия, и горе тому, кто этого так и не понял. Потому что пока первого обдирает кошка, второй стоит себе в сторонке и ждет, когда всё закончится, а потом садится в освободившийся красный самолет и летит под облака…
Но не будем о грустном, поговорим лучше о праздниках.
Праздник, говорите? Первое сентября? Ну, может, и праздник, но, как по мне, уж лучше второе… Или первое января, Новый год. А кто это первое января помнит? Ну хоть одно? Первое января из года в год, как известно, начинается второго же…
Или вот старый Новый год – он ведь тоже как бы второй, спустя две недели после первого. В том Гринтауне, где я жил, старый Новый год был праздником не менее выдающимся, чем самый настоящий Новый. Откуда это пошло и с чем было связано – не знаю, надо почитать что-нибудь по истории фольклора и тому подобное, но в реальности я всё это видел не раз и не два и своими собственными глазами.
Собственно, праздничной была ночь под старый Новый год, то есть с 13 января на 14-е. Праздничность состояла в безобразиях и хулиганстве, которые носили хоть и антиобщественный, но непременно творческий характер. Например, разбить окно – никакое не праздничное хулиганство. Написать на заборе пакость – тоже, а вот поменять местами вывески на бане и на аптеке – это уже формат. Еще круче, если перелицевать райком с гастрономом, но это уже – идеология, и за это можно было схлопотать.
Есть вполне безобидное и вполне традиционное хулиганство, правда, требующее некоторой сноровки: достать из сугроба только что вынесенную после новогодних праздников елку с еще развевающимися на ней блестками дождя, вскарабкаться на крышу соседского дома и водрузить эту самую елку в печную трубу. Сил нет, как весело! Обнаруживается это совсем скоро, но – не сразу. Если пройти по улице рано утром, еще затемно, то можно увидеть, как из трубы каждого второго дома торчат ставшие ненужными новогодние красавицы. Вот где настоящее веселье, вот праздник! А вот дальше… дальше просыпались хозяйки елочных труб. Они начинали растапливать остывшие за ночь печи, и вот тут-то обнаруживалась засада. Кстати, вынимать елки из труб часто приходилось тем же самым бесстрашным скалолазам, которые только что их туда и водрузили. Вынимать, впрочем, не совсем безвозмездно – так начиналось празднование второго Нового года.

3

А потом оказывались позади и старый Новый год, и школа, и вся ее схоластическая философия. Начинался первый курс, и однажды настигала первая любовь, по окончании которой случались первые страдания. Вслед за этим мы все переходили на следующий, второй, снова влюблялись и уже страдали не так сильно, а иногда даже женились или выходили замуж. Раз-два…
А всё они – цифры! Придумали их когда-то на наши головы, заставили поверить в их реальность, одни из них повесив в красный угол, а другие положив под лавку, рядом с половиком и тапочками. Вот и дергают эти хитрые цифры нас за ниточки, а мы послушно двигаем руками и ногами, улыбаясь или проливая слезы.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 21 января 2021 года, № 1–2 (198–199)

Замахнулись на Копита

Рубрика: История с фотографией

14 декабря СамАрту исполнилось 90 лет. Театр готовит специальную праздничную программу «Карнавальная новогодняя ночь», которая, как выяснилось, будет представлена ориентировочно 14 июня 2021 года. У многих стран (народов, театров) есть природные явления, которые позволяют отсчитывать новый год. Вот и ТЮЗ согласно некоему календарю с юмором отметит свой праздник летом. А мы продолжаем постоянную рубрику, в которой с помощью фотографий и артистов пишем историю театра. Сегодня наш летописец – заслуженный артист России, народный артист Самарской области Юрий ДОЛГИХ (в Куйбышевском/Самарском ТЮЗе – с 1978 года).

«Папа, папа, бедный папа, ты не вылезешь из шкапа, ты повешен нашей мамой между платьем и пижамой». Я впервые играл в пьесе с таким длинным названием. Жанр тоже не короткий: псевдоклассический трагифарс в стиле пьес, написанных на ломаном французском языке, в трех действиях, без перерыва.
Мне кажется, Артура Копита до нас в Самаре никто не ставил. Мы прикоснулись к новой драматургии, к новому ощущению, поведению на сцене, другим взаимоотношениям. Это не Островский, не Чехов. Какие-то вещи можно было передать только через пластику. Режиссеру Андрею Дрознину очень важно было, чтобы, когда Коммодор Розбав (один из персонажей, которых я играл там) тянется к Розпетл (Любови Альбицкой), работали только руки. Это завораживало! Розпетл тушила о мою руку сигарету, а я показывал, что от большой любви не обращают внимания, когда тебе в сердце плюют. Пластически это был очень интересный спектакль.

[Spoiler (click to open)]С артистами, которые пришли к нам в ТЮЗ в то время – Николаем Александровичем Михеевым, Любовью Алексеевной Альбицкой, – было очень здорово работать. Кредо Альбицкой – требовательность к себе, дотошность. Что, естественно, передавалось и партнеру. Ты не можешь прийти на репетицию, например, с невыученным текстом, если знаешь, что актриса всегда подготовлена. Мне нравятся такие актеры. Я люблю людей творческих и могу просто признаться ей в любви. И еще: чем больше артист, тем он неувереннее в себе. Это как Раневская, которая очень боялась выходить на сцену, делать первый шаг. Или великая эфросовская актриса Ольга Яковлева: она не раз говорила Адольфу Яковлевичу Шапиро перед началом спектакля: «Зачем я выбрала эту профессию?! Мне страшно».
Люба Ковыршина, Рита Шилова, Марина Романенко и Марина Корнева играли Боев. Персонажи были похожи на мальчиков из обслуживающего персонала отеля, весь спектакль они делали перестановки, настраивали зрителя на предстоящую сцену. В «Папе, папе…» чередовались дуэты: мы с Альбицкой, потом Корнева с Эдиком Тереховым. Всё было точно рассчитано: сцена идет 21 минуту, за это время артисты, в ней не занятые, перевоплощаются в другие образы. За кулисами стоял весь штат костюмеров, весь штат гримеров, реквизиторов. Человек 8 переодевали Альбицкую, человек 8 – меня. Грим был очень сложный, несколько париков. Каждый эпизод проходил в своем ритме, в своем стиле.
На этой фотографии – финальная сцена спектакля. Любовь Алексеевна Альбицкая сидит на шпагате, я только что сделал сальто. Спектакль требовал много сил. В то время серьезно хореографией мы еще не занимались. Хореограф Игорь Катков сделал для нас современный танец в стиле рэп. Музыка в финале была заводная, убойная (композитор – Александр Бердюгин), и практически всегда зрители уже в начале танца кричали «Браво!». Спектакль физически выматывал ужасно, к финалу мы были на издыхании, но как прекрасно себя чувствовали на поклонах под гром аплодисментов!
Что меня всегда поражало в Андрее Дрознине? Это удивительно эрудированный человек. Всё, что появлялось в театре нового, Андрей пытался применять у нас. Сергей Филиппович Соколов тогда объявил конкурс на лучшее название для театра. Андрей победил. Ведь что такое «СамАрт»? Это и самарское искусство, и самарские артисты. Всем это слово пришлось по душе. Я любил работать с Дрозниным, практически везде у него играл. Когда главным режиссером в театре был Владимир Муравец, он не давал меня в новые постановки из-за огромной нагрузки, а Андрей хитро делал так, чтобы я играл в его спектаклях.
Сценографию и костюмы сочиняла Ирина Кохан. В спектакле было семь гробов. Там стреляли то в героя Терехова, то в моего героя, а потом мы же появлялись в других образах. Девочки-Бои выносили на сцену гробы от 10 см до 2 метров, таким образом обозначая, что этого персонажа уже нет, а на сцене появляется другой. Цветовое решение спектакля черно-белое, но очень ярким был грим. Этот полосатый костюм, в котором я на фото, очень мне нравился, он так стильно смотрелся. Кохан вообще много работала с Дрозниным, у них сложился отличный тандем.
В финале я – Папа – выпадал из «шкапа» с зеленым лицом. Меня ловили и клали на кровать. Однажды где-то что-то не укрепили, вслед за мной упал и шкаф. Он упал на центр сцены, а дальше должны были идти финальные танцы. Что делать? За кулисами стоял Дрознин и попросил девочек, которые играли Боев, в том же ритме, в каком они выходят, подойти к шкафу и утащить его. Зрители ничего не заметили, но нам-то было видно, с каким трудом наши худенькие девочки тащили этот тяжеленный шкаф, не бутафорский, из настоящего дерева.
В дни, когда мы играли очередной спектакль, проходила Самарская Ассамблея. Приехал на нее и Василий Павлович Аксенов. Конечно, его пребывание в Самаре было расписано по минутам, но в свой выходной он посмотрел репертуары театров и удивился, что в ТЮЗе идет Артур Копит. Ему стало интересно, как это мы замахнулись на американского драматурга, ведь он – сложный автор, зритель его может не воспринимать.
Мы отыграли спектакль, разгримировались, хотели уходить, но подошел Сергей Филиппович и сказал, что с нами очень хочет познакомиться Василий Павлович. Аксенов, который только прилетел из Америки, был для нас колоссальной величиной! Его романы очень значимы были для России того времени. Василий Павлович подарил мне три книги, подписал их.
Не помню, что Аксенов говорил Любови Алексеевне, а мне он сказал: «Послушайте, Юра, вам надо работать на Бродвее!» С ним сидел какой-то дядька (оказалось, что это – Эласдер Рэмси, режиссер из Великобритании). А через неделю поступил звонок из Англии, и меня забрали туда работать. Так с легкой руки и благословения Аксенова я играл спектакли за границей.
Большое удовольствие было играть в «Папе, папе…». По десять минут нам аплодировали всегда, и когда я уносил со сцены Любовь Алексеевну, она шептала мне на ухо: «Ну почему так редко ставят этот спектакль в репертуар? Он же чудесный! Вот как принимают зрители!»

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)

Линия судьбы Ольги Шебуевой

Маргарита ПЕТРОВА *

О первой любви писать трудно. Это чувство больше тебя. Оно берется неизвестно откуда и никуда не уходит. Так и будешь потом искать везде черты того, кому впервые было отдано сердце.

Для меня на всю жизнь она стала идеалом актрисы. Красивая (куда же без этого). Утонченная (характеристика как внешности, так и внутреннего мира). Остроумная (комический образ может создать движением губ, хитрым прищуром глаз).
Это уже потом я узнала, что Ольга Шебуева происходит из театральной династии – внучка советских актеров, народных артистов РСФСР Георгия Шебуева и Зои Чекмасовой.
Со сцены главного театра области ушла, не поступившись своими принципами, и создала один из самых популярных театров города – «Понедельник». Так из талантливой актрисы она стала не менее одаренным руководителем.
После закрытия «Понедельника» публика потеряла ее из вида на долгие годы, казалось – навсегда. И вот она снова блистает, на сцене сразу трех театров. Ольга Шебуева – роскошная и чувственная Клеопатра Львовна Мамаева в комедии Островского «На всякого мудреца довольно простоты» Тольяттинского молодежного драматического театра. Она же – тонкая и хитрая интриганка Москалева в «Дядюшкином сне» театра «Камерная сцена». И она же – неподражаемая Марлен в спектакле Самарской актерской мастерской «Доктор Чехов».

[Spoiler (click to open)]

«Моя Марлен»

Не знаю, сколько еще в мире есть таких случаев, когда в пьесе, написанной про какого-то человека, он сам и играет. Как началось ваше сотрудничество с Аллой Коровкиной и работа над постановкой спектакля «Моя Марлен»?
Несколько лет назад я ушла из театра. Причиной тому стали разочарование и усталость. Роли, которые хотелось играть, были не востребованы у публики, она требовала совершенно других спектаклей. Я поняла, что лучше вообще перестать выходить на сцену. Решила уйти на пенсию, посвятить себя отдыху, воспитанию внуков и долгое время вела спокойную и радостную жизнь. Первый звонок раздался из Молодежного драматического театра Тольятти. Мне предложили сыграть в спектакле «На всякого мудреца довольно простоты». Я дала согласие. Во-первых, роль Клеопатры Мамаевой – мирового уровня. Во-вторых, моей партнершей по спектаклю стала народная артистка Наташа Дроздова, которую я очень люблю, – мы долгие годы играли с ней «Сирену и Викторию». В-третьих, художественный руководитель театра – Владимир Лукич Коренной, которого я тоже очень хорошо знаю. Мне пришла в голову мысль сделать некий «зигзаг» в линии своей судьбы.
В процессе работы я получила такое удовольствие, какое даже трудно объяснить. Своим ученикам в телестудии «Товарищ» говорю: «Если вы никогда в жизни не испытаете вдохновения, то не познаете даже десятой доли счастья».
Так в Молодежном театре мне стало понятно, что за время перерыва силы восстановились и я могу играть. Но уже только те роли, которые хочу.
Мы с Аллой Венадиевной никогда не были подругами, хотя всю жизнь проработали вместе в театре драмы. Однажды Алла позвонила мне и предложила сыграть в ее театре САМ «Доктор Чехов». Я отказалась. Она не стала уговаривать и спросила: «Можно тогда пришлю тебе свою пьесу?» После прочтения текста я поняла, что пьеса меня не просто заинтересовала. Она про мою жизнь. Про жизнь Веры Александровны Ершовой, Саши Комраковой, Лены Орловой. Моих подруг и коллег, которые вместе со мной работали в театре. Я тут же позвонила Алле и дала согласие. Она меня «купила» тем, что сказала: «Когда я писала пьесу, перед глазами у меня стояла ты».
Мы с ней говорим на одном языке. Очень редко у опытной актрисы возникает такое взаимопонимание с режиссером.

Почему так сложилось?
Одна и та же школа. Одни и те же ценности. Кроме того, мы с Аллой выступали еще и как педагоги для молодых артистов, занятых в спектакле. Они слушали нас с широко отрытыми ртами, ловили каждое слово.
В процессе репетиций Алла открылась для меня с совершенно неожиданной стороны. Как талантливый драматург, педагог и режиссер. Качества, которые не были востребованы на протяжении 30 лет ее работы в театре. Ее пьесы идут не только в разных городах России, но и за рубежом. А эту пьесу, несмотря на все просьбы, Алла никому не дает.

В образе, который вы создаете на сцене, сколько есть от вас, сколько от Марлен Дитрих?
Я играю про себя. Пьеса о чем? Два творческих человека находятся в кризисе. Одна в связи с возрастом и болезнями, другой – из-за депрессии. И когда эти люди начинают разговаривать, они друг друга спасают. Человеческое общение – это необходимость. Сегодняшняя тенденция переписываться СМСками и смайликами может привести к тому, что мы вообще разучимся сопереживать и помогать.
Спектакль «Моя Марлен» о том, что возможно всё. Просто иногда человеку нужна помощь. Обязательно нужно делать и пробовать. Нельзя останавливаться.
У меня перед глазами пример моей бабушки – образец невероятного отношения к жизни. Моей мамы – человека, для которого всегда на первом месте стояла порядочность. Моей няни – эталона самопожертвования, которая всю жизнь посвятила нашей семье. Сначала была поклонницей таланта моих бабушки и дедушки, потом стала их домохозяйкой, затем няней для моего папы, меня, моей сестры, наших внуков. Когда Ростропович был у нас в гостях, то, сидя за столом, целовал ей руки, потому что интуитивно понимал, что она положила на нас свою жизнь и была главным человеком в семье.

Как сложились отношения с Германом Загорским, вашим партнером по спектаклю?
Хорошо. Когда я его первый раз увидела на сцене в спектакле «Касатка», подумала, что у него отличные актерские данные, он органичен и хорошо существует на сцене: видит и слышит окружающих. Ведь партнер – это самый главный человек на сцене. Чем он талантливее, тем лучше играешь ты. Нам так объясняли в училище имени Щепкина.
У нас хорошие отношения со всеми партнерами – и с Олечкой Жуковой, и Леночкой Боляновской. Прежде чем начать работать, нужно узнать своих партнеров, чтобы доверять им.

«Дядюшкин сон»

Как случился в вашей жизни «Дядюшкин сон»?
Пять лет назад, за полгода до моего 60-летия, меня стали спрашивать, как я буду отмечать. А я не люблю все эти юбилейные поздравления. Мне пришла мысль сыграть в этот вечер спектакль. Моя самая близкая подруга Саша Комракова должна была приехать ко мне на юбилей, и я решила устроить ей сюрприз. Позвонила Софье Борисовне Рубиной с предложением через полгода выпустить спектакль к моему дню рождения. Какую-нибудь легкую ненавязчивую пьесу, чтобы публике было весело, например, «Странная миссис Сэвидж». На что она ответила: «Разве это драматургия для вас?! Здесь нужно подумать». Через какое-то время перезвонила и спросила, как я отношусь к Москалевой из «Дядюшкиного сна». Сначала я возражала: мне 60, а у Москалевой дочке 20 лет, значит, самой ей около 40. Но Софья Борисовна меня убедила и написала инсценировку, в которой в центре истории оказывается именно Москалева. У меня было единственное условие: никакой рекламы. Ни на афишах, ни в газетных анонсах не должно звучать мое имя.
В день премьеры ко мне приехала Саша Комракова с мужем. Я под удобным предлогом ускользнула на репетицию, а моя сестра вечером привезла их в театр «Камерная сцена». Они удивились: «Это что такое? Культурная программа?» Когда открылся занавес и они увидели меня, конечно, были в шоке. В антракте послали за букетом цветов. Сюрприз удался на славу.

Вы играли только в премьерных показах спектакля?
Нет. Премьера была пять лет назад, и я играла года два. Потом по нелепой случайности случился перерыв. У меня сменился номер телефона, Софья Борисовна не смогла дозвониться и решила, что я не хочу больше играть. Мы с ней случайно встретились на актерском вечере и выяснили недоразумение. Сейчас просто в связи с коронавирусом меня берегут – я в группе риска. Играет другая исполнительница – Олечка Базанова.

В двух ваших спектаклях по классике – «Дядюшкин сон» по повести Достоевского и «На всякого мудреца довольно простоты» по пьесе Островского – не меняя ни одного слова в тексте, вы играете своих героинь как наших современниц. Как удается стереть это огромное временное расстояние в полтора века?
Классика тем и велика, что актуальна всегда. Ситуации же очень современны – и у Достоевского, и у Островского. Я же не знаю, как разговаривали люди 150 лет назад. Я знаю, как говорят сегодня, как ведут себя такие женщины. Играю про себя в предложенных обстоятельствах. Это впиталось с «молоком» педагогов.

Драма и «Понедельник»

Для вас имеет значение – играть классику или современную драматургию?
У меня есть странная особенность. Великие актеры рассказывают о своих муках творчества, о том, как долго им приходится искать подход к роли. У меня с юности было иначе. Какую бы роль мне ни дали: драматическую, комедийную, трагическую, молодую героиню или старую, мерзопакостную или добрую, собаку, принцессу, мальчика... Я открываю пьесу, читаю реплики и понимаю: «Это про меня». В человеке намешано столько всего. В том числе и такого, в чем мы боимся себе признаться. Заметить это можно даже по тому, как меняется наше поведение в зависимости от одежды. В вечернем платье мы ведем себя иначе, чем в рваных джинсах. Мы иногда даже не ожидаем от себя того, что можем сделать.

С каким чувством вспоминаете годы работы в театре драмы?
С возрастом приятно вспоминать то, что было в молодости. Сейчас я понимаю, что годы, проведенные в театре драмы под руководством великого Петра Львовича Монастырского, были очень счастливыми. Я сыграла много ролей, работала с большим количеством режиссеров, получая что-то важное от каждого из них, завела там огромное количество друзей, с которыми общаюсь до сих пор, хотя они в других городах и странах. Мне очень повезло. И не только мне. У Петра Львовича не было таких артистов, которые сидели бы без дела. Каждому была отведена своя ниша. Приходил артист после института, ему сразу давали возможность сыграть главную роль. И дальше уже все от него зависело – справишься или нет. Труппа Монастырского была коллекцией артистов. Мы все подходили друг к другу точно, как кусочки пазла. Он говорил о том, что мог сделать из нас драгоценное ожерелье. Не было отдельных «брильянтов», которые затмевали бы всех. Когда театр ездил в Москву на гастроли с «Ямой», помню, какое мы производили невероятное впечатление. Каждый раз, когда открывался занавес, по залу прокатывался возглас изумления. Семь-восемь потрясающе красивых актрис примерно одного возраста – 30-35 лет. Какая еще труппа могла себе такое позволить? Конечно, это заслуга Монастырского. Мы работали с Михеевым, Пономаревым, Боголюбовой, Ершовой, Лазаревым. Смотрели на них из-за кулис.

Сложно было соответствовать их уровню?
Нас учили, делали замечания, поддерживали, говорили: «Вы всё сможете».

Когда организовали свой театр, обращались за помощью к Петру Львовичу?
Очень часто с ним созванивалась, советовалась по поводу организации процесса. Мы приглашали ведущих театральных режиссеров: Сергея Пускепалиса, Дмитрия Николаева. Николай Черкасов ставил у нас «Даму с камелиями», «Братьев Лаутензак» – спектакль, про который Егор Гайдар, увидев его на гастролях в Москве, написал, что это было потрясение. Советовалась и с Глебом Дроздовым. «Понедельник» просуществовал 13 лет. Для театра без финансовой поддержки государства это очень много.

Актерская профессия для вас – работа, способ разобраться в себе или непрошеный дар свыше?
Многие меня не поймут и осудят, но для меня это – удовольствие. Конечно, еще и труд. Причем совершенно мужской. Если брать категории «нравиться» (женская) и «вести за собой» (мужская), то профессия актера – вести за собой. Когда актер выходит на сцену, чтобы нравиться, это уже не театр. Помимо психоэмоциональных затрат, требуется огромная физическая выносливость. Много лет назад на первом занятии в Щепкинском училище наш мастер Михаил Иванович Царев спросил: «Что главное в профессии актера?» Мы начали с места кричать: «Талант! Обаяние!» На что он сказал: «Запомните: главное для артиста – здоровье». Для того, чтобы играть в массовке, конечно, оно может и не пригодиться. А если ты хочешь стать ведущим актером и увлекать за собой – нужны гигантские силы. Сыграв спектакль, теряешь два килограмма. Не потому, что ты танцуешь или прыгаешь, а потому, что затрачиваешь всю свою энергию.
***
Настоящим подарком для публики стало возвращение Ольги Шебуевой на сцену. Теперь новое поколение театралов имеет возможность составить свое мнение об игре легендарной самарской актрисы. А ее давние поклонники могут убедиться в том, что с годами, не утратив ни мастерства, ни таланта, она приобрела жизненный опыт, позволяющий брать новые вершины классической и современной драматургии. В 65 лет жизнь только начинается.

* Театральный критик, член Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)