Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Пришвинская Робинзонада Анатолия Киселева

Сергей ГОЛУБКОВ *

Сегодня исполняется 90 лет со дня рождения литературоведа, исследователя творчества Пришвина, кандидата филологических наук Анатолия Леонидовича КИСЕЛЕВА (1931–2016). Гуманитарии, жившие в 1970-е годы в нашем городе, хорошо помнят этого легкого в общении, неунывающего человека.


[Spoiler (click to open)]
С городом Куйбышевом его многое связывало: здесь он учился, здесь готовил свою кандидатскую диссертацию о творчестве А. Серафимовича. На сайте «Константин Бальмонт» можно найти очень теплые воспоминания Феликса Генриховича Жарского «Мой друг Анатолий Киселев»: «Счастьем для меня всегда было общение с Анатолием Леонидовичем Киселёвым. Он одарил меня дружбой сразу, как только мы познакомились. Это было в 1962 году, когда я поступил в аспирантуру на кафедру советской литературы Куйбышевского пединститута, в очень важный и трудный для меня момент, когда я очень нуждался в поддержке. Он оказался моим старшим товарищем в науке, так как был уже на третьем курсе аспирантуры той же кафедры, сразу взял меня под своё крыло и давал добрые советы».
В порядке комментария к этой мемуарной записи замечу, что Ф. Жарский был аспирантом профессора И. М. Машбиц-Верова и писал диссертацию «Жизнь и творчество Э. Г. Казакевича», а А. Киселев учился в аспирантуре под руководством профессора Я. Ротковича.
После защиты диссертации Анатолий Леонидович на протяжении целого ряда лет трудился в Комсомольске-на-Амуре и в башкирском Стерлитамаке. Приходилось читать многие курсы, которые входили в филологические учебные планы пединститутов. В Куйбышевском педагогическом институте Киселев стал работать в 1976 году. Этому предшествовали драматические события в жизни институтской кафедры советской литературы и методики преподавания: в июне 1975 года скончался ее бессменный заведующий, доктор педагогических наук, профессор Я. А. Роткович, а годом позднее умерла исполняющая эти обязанности кандидат филологических наук, доцент Л. И. Янкина (она писала докторскую диссертацию и могла стать вполне достойным преемником своего учителя). Кафедра, таким образом, оказалась без руководства. На возникшую вакансию и был приглашен А. Л. Киселев, работавший в ту пору в Куйбышевском институте культуры.
Мне приходилось бок о бок работать с Анатолием Леонидовичем, наблюдать за динамикой его интересов и ориентиров в учебной деятельности, за его научными поисками. Он вел на факультете занятия по теоретико-литературным дисциплинам («Введение в литературоведение», «Теория литературы»), внимательно следил за новыми веяниями в этой области гуманитарного знания.
В книжном фонде нашей кафедры с его подачи появились научные сборники Даугавпилсского педагогического института «Вопросы сюжетосложения». Уже беглый взгляд на оглавление этих сборников дает представление о круге печатавшихся там авторов: Б. Егоров, Б. Корман, Л. Цилевич, Д. Черашняя.
Надо заметить, в 1970–1980-е годы отечественная теория литературы на новом этапе своего развития обретала отчетливые очертания и получала продуктивные импульсы преимущественно вдалеке от официозных центров, в провинции. М. Бахтин жил в Саранске, Б. Корман – в Ижевске, В. Тюпа и Н. Тамарченко – в Кемерове, С. Бройтман работал в Дагестанском университете. Тарту, где создавал свою семиотическую школу Ю. Лотман, Рига или Даугавпилс были не простой усредненной российской провинцией, а своеобразным «кусочком» советской Европы, и дистанцирование от Москвы эпохи брежневского застоя тут было вполне естественным и принципиальным. Все это Анатолий Леонидович стремился так или иначе учитывать в своей преподавательской практике.
А в поле его собственных научных интересов в эти годы прочно вошел Михаил Пришвин, которому он посвятил книги «Михаил Пришвин – художник» (1978), «М. Пришвин и русская литература» (1983) и большое количество статей. В какой-то степени именно этот писатель оказался созвучен самому складу души исследователя, его чисто человеческому измерению.
Я хорошо помню поездку самарских литературоведов в 1982 году в Волгоград на очередную зональную научную конференцию. Туда мы плыли на колесном пароходе «Волга», построенном еще в 1912 году. В нашей филологической компании, разместившейся в каютах старенького парохода, был и Анатолий Леонидович. Он имел сельские корни, объяснявшие его особое душевное проникновение в мир природы и любовь к бесконечному российскому раздолью; много путешествовал, имел опыт сплава на байдарках по большим и малым рекам, хорошо знал хитроумную азбуку речных навигационных знаков и пароходных сигнальных огней. Анатолий Леонидович воодушевленно рассказывал нам о предназначении береговых створных знаков, состоящих из белых дощатых щитов. Объяснял, как по черной линии, проходящей через щиты, можно определить ось судового хода, уточнить курс. Проблесковые маяки на береговых обрывах, красные и черные бакены, различные предметы бортовой визуальной сигнализации: цилиндры, шары и конусы – всё находило в Киселеве своего терпеливого и дотошного комментатора и истолкователя. Он читал реалии речного мира, как хорошо знакомую книгу, и ему было близко умение писателя Михаила Пришвина скрупулезно читать многомерный текст природы.
Давая обзор исследований о Пришвине, З. Холодова в своей докторской диссертации «Художественное мышление М. М. Пришвина» (2000) останавливается на работах 1970–1980-х годов: «Творчество писателя в них рассматривается в широком историко-литературном и теоретико-литературном контексте, они отличаются проблемным характером и представляют значительную научную ценность. Так, в исследованиях A. Л. Киселева преимущественное внимание уделяется нравственно-этическим и эстетическим аспектам творческого наследия Пришвина в связи с традициями русской классической литературы».
В частности, Киселев находил в прозе Пришвина продолжение пушкинской традиции. В это же время Анатолий Леонидович готовил блок комментариев к первому тому собрания сочинений М. Пришвина в восьми томах, вышедшему в 1982-м.

Весь отдаюсь тропинке радужной,
В лесу, как озером, плыву,
Испить вино осенней праздности.
Воспламениться.
Так живу.
Из стихов А. Киселева

Заведование кафедрой в нашем педагогическом институте Киселеву пришлось на три года прервать в связи с долгосрочной командировкой в венгерский город Печ, в известной степени поменявшей его судьбу. В начале 1980-х Анатолий Леонидович по семейным обстоятельствам переехал из Самары в Москву. Конечно, в его планах были завершение и защита докторской диссертации.
Ф. Жарский описывал в упомянутых мной воспоминаниях встречу с А. Л. Киселевым в 1986 году в Государственной библиотеке имени В. И. Ленина, во время которой был предварительно решен вопрос о его работе в Шуйском педагогическом институте: «У нас на кафедре как раз открылась вакансия. Не поедет ли он в Шую? – предложил я, не очень надеясь. А он обрадовался. Не откладывая, я написал замещавшей меня в должности заведующего кафедрой Ирине Алексеевне Овчининой, которая тоже окончила Куйбышевскую аспирантуру и знала Анатолия Леонидовича. Она всё сделала для положительного решения вопроса. Так Шуя объединила нас – трёх питомцев куйбышевской литературной школы».
На новом месте своей преподавательской деятельности Киселев продолжил научную работу, связанную с осмыслением творческого наследия М. Пришвина. Он составил и выпустил в серии «Библиотека художественной публицистики» сборник публицистики М. Пришвина «Желанная книга», снабдив его вступительной статьей и примечаниями.
Ф. Жарский пишет о впечатлениях А. Л. Киселева от Шуи: «Он сразу влюбился в наш город, восхитился колокольней, шуйскими двориками, неповторяющимися узорами деревянных наличников и карнизов».
Как свидетель самарско-куйбышевского периода жизни А. Л. Киселева я со своей стороны могу подтвердить, что такая способность по-детски простодушно удивляться окружающему миру была постоянной чертой характера этого искреннего творческого человека. Совершив с коллегой на байдарке так называемую Жигулевскую кругосветку, Анатолий Леонидович жадно впитывал пейзажи Волги и Самарской Луки, непосредственно радовался своему состоянию вольного путешественника. Ему всегда было присуще поэтическое отношение к жизни.
А еще нам, его современникам и коллегам по куйбышевскому периоду жизни, запомнился его заразительный, жизнерадостный и удивительно чистый смех, его постоянная открытость шутке.
Я вспоминаю, как в Волгограде подошедший к нам случайный прохожий весьма потрепанного вида, разговорившись, назвал себя сыном писателя Серафимовича. А. Киселев хорошо знал биографию А. С. Серафимовича, по творчеству которого в молодости защитил кандидатскую диссертацию. Анатолий Леонидович, уточняя, стал всерьез перечислять детей писателя, называть биографические детали. Мужчина как-то мгновенно сник, устало и путано отвечал. Наконец, что-то для себя поняв, А. Л. Киселев снисходительно рассмеялся:
− Так вы сын лейтенанта Шмидта?! – и протянул смущенному волгоградцу пятьдесят копеек. Незнакомец отстал, видимо, соображая, хватит ему или не хватит на очередную бутылку пива. А мы, смеясь и обсуждая случившееся, двинулись дальше. Когда же мы приблизились к центральному зданию педагогического института и увидели памятник А. С. Серафимовичу, то получили возможность реально удостовериться: местный забулдыга в самом деле был пугающе похож на известного писателя, чем, наверное, он и пользовался при случае.
К сожалению, случившаяся в 1990-е годы болезнь, серьезная операция, последующие строгие ограничения поставили крест на подготовке диссертации к защите, да и вообще на вузовской работе. Анатолий Леонидович отошел от дел, жил либо в Москве, либо в сельском доме в Подвязье Тверской области, занимаясь физическим трудом и простыми дачными заботами, довольствовался внутренней духовной жизнью, размышлял, писал стихи (в 2006 году в Твери вышел его сборник «Тверской календарь»), погружаясь в целительную стихию природы. Это была своеобразная пришвинская робинзонада, обретение чаемой внутренней свободы, что, несомненно, добавило ему жизненных сил и позволило прожить 85 лет. Ну, а в памяти самарцев остался светлый облик улыбчивого любознательного человека, проницательного читателя-филолога и обаятельного собеседника.

Здесь сад старинный с барским прудом – кругом,
А липы – шумные, как города;
Дом Пестелей вздымается над лугом,
Краса – вода!
И не покоится – плывёт вся чаша сада,
Вращается в кольце лесов и туч…
И тихая, и тайная услада
Следить за переменой жёлтых круч.
Из стихов А. Киселева

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Дон Жуан, или Любовь к Геометрии

Рубрика: Habent sua fata libelli *

Герман ДЬЯКОНОВ **

Этот год отметился 110-летием со дня рождения и 30-летием со дня смерти очень, поверьте мне, очень хорошего писателя Макса ФРИША. Он швейцарец. Эта маленькая страна изобилует гениями – туземными и приезжими. Читатели «Иностранной литературы» наверняка знакомы с его «Homo Фабер», «Назову себя Гантенбайн», «Человек появляется в эпоху голоцена», а также с пьесами «Бидерман и поджигатели» и «Дон Жуан, или Любовь к геометрии». Вот об этой пьесе хочется поговорить особо.
Уж сколько донжуанов нам предложено мировой литературой и прочими искусствами, но такого мы до Фриша не представляли. По-нашему, ботаник в школьном смысле слова. Папа его очень озабочен тем, что сынок женщин как-то не очень. В публичном доме играет в шахматы вместо того, чтобы строить отношения.

А что – построил пару отношений и гуляй до следующего раза! Так нет – даже читает книгу на арабском языке, «Геометрия» называется. А у испанцев с арабами в то время тоже было не очень. Словом, наш человек, талантливый и веротерпимый. И не самец он вовсе, как видно.
Любовь Жуана к геометрии взаимна. Командование поручило Жуану узнать размеры вражеской крепости (речь идет об осаде Кордовы). Он их быстренько предоставил грандам. Ох, ах, подвиг, Дон Жуан – герой Кордовы, подкрался, измерил. А за что герой-то? Никуда он не ездил. «Геометрия для начинающих, Родериго». Почти «Элементарно, Ватсон».
Да вот только любовь посложнее геометрии. И, спасаясь от первой, Жуан бежит ко второй. Он мечтает о Любви, но только о вечной. Как вам такой гуляка и повеса? Каким же он был на самом деле, этот многоликий Дон Жуан (Хуан, Гуан и прочая, и прочая)?
А это Вы, сударыня, должны мне ответить. Ведь это женское коллективное бессознательное (или подсознательное?) породило этого Мужчину. И он всегда разный. Не исключено, что где-то кто-то пишет пьесу «Благородный Дон Хуан Тенорио, или Любовь к теории катастроф» и «Севильский озорник, или Каменный гость».
Ах, вы хотите узнать про этого самого Гостя, чем закончена комедия Фриша? Поглотит ли нечестивца Ад? И за что? Неужели за математические способности такое наказание? Что ж, скажу только, что были гости, да не один. И Лепорелло был взволнован. А насчет всего прочего – это не ко мне. Это к автору. А он хорош.
Очень советую почитать пьесы Фриша, его блестящую прозу. В виде бонуса делюсь отрывком из «Homo Фабер», который поразил меня как молния при первом чтении (а тому уже более полувека). Вкратце: молодая девушка неудачно упала, укушенная змеей. Ее вовремя доставили в больницу, лечат антидотами. Даже пытаются успокоить её маму, приводя данные о проценте смертности при должном лечении.
И вот ответ несчастной матери: «Да что ты все со своей статистикой! – говорит она. – Вот если у меня было бы сто дочерей и всех бы ужалили гадюки, тогда – да, твои выкладки были бы уместны. Я потеряла бы от трех до десяти дочерей. Поразительно мало! Ты совершенно прав! – И она рассмеялась. – А у меня только один-единственный ребенок!»
Страшно. Больно. Но эта боль не вечна. Всего лишь до нашей смерти.
P.S. В том номере есть еще колонка с очень похожим названием. Я опубликую ее вечером.

* Книги имеют свою судьбу.
** Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Горестная жизнь плута

Константин ПОЗДНЯКОВ *

Лето – пора отпусков, самое время расслабиться и перевести дух. «Баллада о мошенниках» итальянского писателя Энрико Реммерта ** мне кажется идеальным летним чтением. Это симпатичный плутовской роман, ладно скроенный, хорошо переведенный, а главное – легкий. Даже на предсказуемость сюжета язык не повернется посетовать, потому что с самого начала понятно: сама по себе «большая А» (так герои называют главную аферу, которая позволит им быстро обогатиться) не особенно интересна. Интересны остроумные диалоги персонажей, размышления главного героя, Витторио, о событиях в мире, сатирические портреты недалеких богачей. Текст пестрит отсылками к популярной музыке 1980-х, очевидно, что Реммерт – очередной писатель-меломан, последовательно выстраивающий саундтрек к собственному тексту.

Главных героев, как и в «Золотом теленке», четверо: Витторио, его закадычный приятель Мило, Кристина и дядюшка Гриссино. Последний больше всего подходит на роль эдакого пожилого Остапа Бендера. Гриссино покровительственно наставляет своего племянника Мило, включается в уличные споры из любви к словесным препирательствам, разбрасывается высказываниями, которые звучат вполне в бендеровском духе: «Я не обманываю глупых, не обманываю бедных, не обманываю стариков, нищих, пенсионеров, слабых, больных и так далее. Дело в том, что их уже обманывают все остальные». В общем, дядя призывает чтить Уголовный кодекс. Впрочем, остальные герои, пожалуй, за исключением Кристины, не менее колоритны.
Витторио, бывший филолог, постоянно озадачивает друзей разборами классических произведений или занимательными историями из жизни великих писателей (в самом начале романа он лихо рассказывает Мило анекдот про Яна Потоцкого). Легко представить себе продолжение романа, в котором Витторио становится блогером-филологом, коих сейчас великое множество, и без труда зарабатывает деньги на благодарной аудитории. Благодаря герою-повествователю в речевом обиходе друзей появляется фраза «Шекспир, «Король Лир», действие четвертое, сцена первая». Таким образом приятели припечатывают любую озвученную банальность.
Мило из всех четверых ближе всего к героям первоисточника, испанского плутовского романа. Симпатичный мошенник-неудачник, которому приходится вертеться, чтобы выжить. Идеальная мишень для пройдохи рангом повыше, его хитроумного дядюшки.
Особенно подкупает и подчеркнутая старомодность романа, как-то сглаживающая современные реалии. Главы здесь называются примерно так: «Глава девятая, в которой говорится об алхимике, противоречиях бытия, состоянии вынужденного алкогольного опьянения, верблюдах, пеликанах и рекламных страницах». Перед единственной любовной сценой повествователь предупреждает «великодушного читателя» (да-да, именно так обращается Витторио к нам на протяжении романа, и это тоже подкупает) о том, что, дескать, любой может эпизод пропустить – сюжету это не навредит. Но и всем осмелившимся продолжить чтение эротика не светит – сцена вырезана. Такая вот старая добрая литературная игра. Можно было бы еще написать про кольцевую структуру, но, по-моему, и без этого в рецензии хватает спойлеров.
Летняя Италия, залитые солнцем площади, улочки, по которым блуждают герои, – всё это создает правильную атмосферу неги, покоя. И никакой скуки! Роман написан ритмично, «Баллада» читается на одном дыхании.
Очень здорово, что герои не озлоблены, не жестоки. Их иронический взгляд на мир позволяет пережить и преодолеть многое, сохранив в финале главное – не деньги, конечно же, а крепкую мужскую дружбу, которой ничто не помеха. Ну а если всё вышесказанное показалось вам неинтересным и тривиальным, то извините, но… «Король Лир», действие четвёртое, сцена первая».

* Доктор филологических наук, профессор кафедры журналистики СГСПУ.
** Реммерт Э. Баллада о мошенниках. СПб.: Лимбус Пресс, 2018. – 320 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Трижды самарец

Георгий КВАНТРИШВИЛИ *

История литературы, как, наверное, и история вообще, – дама прихотливая и избирательная. Одному удается войти в нее еще при жизни, а потом никакой метлой его из нее не выметешь: вроде и сделано было шиш да маленько, а имя в эту самую историю вросло, сплетясь с ней корнями и чем-то там еще. А вот зато другой ходит вокруг нее то вокруг, то около, а двери истории закрыты и открываться не собираются. Еще хитрее обстоит дело с теми, кто ушел рано и в лихолетье. Если остались у них дети и племянники, еще не всё потеряно: вырастут, вспомнят, издадут, не дадут затеряться. Другое дело, если детей нет или, например, дети боялись вспомнить об отце несколько дольше, чем им было отпущено лет в этой жизни. Тогда дело труба: волны смыкаются над головой ушедшего, никто его не помнит, а на выходе мы получаем кривую и одноногую историю этой самой литературы. И тогда остается только одна надежда – на то, что придет, например, кладоискатель-одиночка Георгий Квантришвили и сантиметр за сантиметром откопает то, что лежит под грудами земли. Сдует пыль. Сложит вместе разрозненные черепки. Удивится и удивит нас всех. Именно это он замечательно проделал и в публикующейся сегодня в нашей газете статье о писателе-самарце П. А. Лукашевиче (Левицком).
Имя героя статьи Г. Квантришвили осталось в истории самарской литературы главным образом благодаря некрологу, написанному Александром Неверовым, опубликовавшим его на страницах журнала «Понизовье». Почему Неверов этот некролог опубликовал – вопрос, требующий отдельного разговора. На мой взгляд, этот жест был не случайным: ищущий свое место под литературным солнцем Неверов совсем не собирался быть Иваном, родства не помнящим, и возводил таким образом это самое родство к поколению Лукашевича-Левицкого, сыграв свою значимую роль в том, как пишется история.
Сегодняшняя статья Георгия Квантришвили – начало возвращения забытого имени. Очень хочется верить в то, что это возвращение будет продолжено.

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН

В. Каркарьян. Дом М. Д. Маштакова, в котором жил П. А. Лукашевич

[Spoiler (click to open)]
Пётр Аркадьевич ЛУКАШЕВИЧ, печатавшийся под псевдонимом Пётр Левицкий и под этим же псевдонимом выпустивший несколько книг, родился, жил и умер в Самаре. Были писатели, жившие, родившиеся или умершие в Самаре и до Петра Левицкого. Соединить все три повода именоваться самарским писателем впервые удалось именно ему.
За сто лет, прошедших со дня смерти Петра Левицкого – умер он от голода 27 июня 1921 года, – жизнь и творчество первого всецело самарского писателя еще никогда не становились предметом исследований. Самарские библиотеки и музеи не располагают ни одной из немногочисленных книг Левицкого.
Вступая в область неизведанного, приходится полагаться не только на документы – документов, относящихся к Петру Лукашевичу, в самарских архивах оказалось на удивление немало, – но и на умозрительные реконструкции биографических неясностей и темнот. Признательность за документальное оснащение исследования должна достаться ветерану самарской архивистики Андрею Германовичу Удинцеву. Урожай шишек за дерзость в интерпретации документов готов собрать автор этой статьи.
***
За год до рождения будущего писателя произошло два события, напрямую к нему относящихся. Население Самары, за дюжину лет до этого трансформировавшейся из уездного городка в губернский, перевалило за 34 000 горожан (для сравнения: население нынешней Самары больше в тридцать три с половиной раза). И в западных губерниях Российской империи вспыхнуло восстание. Инсургенты надеялись восстановить Речь Посполитую, польско-литовское государство, уже две трети столетия как разделенное и проглоченное соседями. В ходе подавления свыше 38 000 повстанцев и им сочувствующих было направлено в ссылку и на каторгу в отдаленные районы империи: Сибирь, Урал, Поволжье, Кавказ…
К слову, без этой депортации русская культура осталась бы без «Алых парусов» и «Ленинградской симфонии», созданных обрусевшими потомками ссыльных. Обеднела бы и культура нашего региона: она недосчиталась бы, скажем, замечательной писательницы Ирины Корженевской и многих других.
26 декабря 1863 года этап отправился из Вильно (нынешнего Вильнюса) в Самару. В самарском архиве сохранился документ «О высылке в Самарскую губернию для водворения на казенных землях шляхтича Ивана Лукашевича, однодворца Петра Козловского, шляхтичей Раймунда Мерхелевича и Егора Данилевича, однодворца Викентия Хенцинского, дворян Николая Гинтовта, Болеслава Шаблевича и Яна Гечевского и однодворца Адама Бересневича с семействами».
Едва ли не каждая из этих фамилий впоследствии отметится в российской культуре. Нас в данном случае интересует первая из них. Лукашевич Иван, сын Иосифа, росту 2 аршина 6½ вершков (около 170 см), волосы: на голове русые, на бровях, усах, бакенбардах, бороде светло-русые, холост и бездетен, несмотря на 45-летний возраст. Тем не менее, один член семьи его сопровождает. Вместе с сыном по собственной воле следует 80-летняя мать, «Лукашевичева» (здесь писец невольно предпочел польское правило написания фамилии русскому) Марианна, дочь Станислава, росту 2 аршина 5 вершков (ок. 165 см), лицо худощавое, с морщинами. Сыну и матери разрешено следовать без оков, смотрителем Виленского тюремного замка они обеспечены пищей до Пскова (около 400 км, следующие полторы тысячи километров до Самары, вероятно, питание за свой счет).
***
Теперь переходим к нашей умозрительной реконструкции событий прошлого. Как нам удалось установить, в год, когда Иван Иосифович с матерью Марианной Станиславовной были принудительно водворены в Самарской губернии, в городе Самаре родился младенец мужского пола Пётр. Отец – титулярный советник Аркадий Лукашевич, с сосланным Иваном совпадают отчество (Иосифович) и вероисповедание (римско-католическое). Это первый случай, когда Аркадий Лукашевич отмечен в документах самарского архива. Также известно, что старшая его дочь родилась не в Самаре, а сам он приписан к дворянству Витебской губернии.
Вывод, кажется, напрашивался сам собой: чиновник Аркадий Иосифович (в дальнейшем его отчество писцами будет русифицировано, он превратится в Осиповича) вряд ли принимал участие в восстании, но, узнав о несчастьях родни, перевелся поближе к ссыльным, чтобы оказывать им посильную помощь. Да так и остался в Самаре на отмеренные ему судьбой четверть века.
Увы, дальнейшие поиски и штудии разрушили эту уже сложившуюся гипотезу. Выяснилось, что Аркадий Иосифович фигурировал в «Списке чинам палат государственных имуществ и окружных управлений», изданном министерством государственных имуществ в феврале 1861 года в Санкт-Петербурге. Выпускник лесного института (1852), он был записан служащим Самарской палаты государственных имуществ в должности гражданского инженера (с 16 декабря 1858 г.) и чине губернского секретаря (с 11 ноября 1854 г.).
Связи отца писателя с нашей губернией оказались долговечнее, чем предполагалось. Может быть, в таком случае это Иван Иосифович с матерью выбирали место ссылки, зная, что там находится их родственник (это вообще было возможно)? В любом случае несомненно, что по отцовской линии наш герой унаследовал гонор польско-литовского шляхтича.
***
Но родовая линия матери для Среднего Поволжья смотрится, пожалуй, еще более экзотично. Мать будущего писателя была, судя по всему, дочерью бессарабского грека Анастасиоса Панаиотова, носила двойное имя Матильда Стамата (что ставило в затруднение чиновников, указывавших в документах то одну из частей имени, то другую, временами добавляя вторую с припиской «она же») и была младше мужа на шесть лет. Восприемниками рожденного 20 апреля и крещенного через 10 дней младенца Петра стали инженер-технолог Александр Петрович Виноградов и жена коллежского асессора Вера Николаевна Воронова, далее в нашем расследовании никак себя не проявившие.
Что еще можно узнать о том, что происходило в жизни Пети (или как там его называли родители – Пётрэк? Пётрусь? Пётрусек?) в начальную пору его жизни? Ему было два года, когда он потерял младшую сестренку Софью, умершую от оспы в полугодовалом возрасте. Можно предположить, что свое детство самарского барчука Пётр Аркадьевич описал на 120 страницах последней прижизненной художественной – были еще брошюры отчасти публицистического, отчасти научно-популярного характера – книги «Дальние зарницы. Повесть из детских лет» (Москва, 1916). Будем надеяться, рано или поздно книга или ее копия всё же появится в родном городе писателя.
***
Следующие годы оказались наиболее тревожными для всей семьи. Источником тревог стала старшая сестра Петра – Клеопатра. Родившаяся шестью годами ранее Петра в Бессарабии, она окончила Самарскую гимназию и в 1873 году отправилась в Петербург, став слушательницей женских курсов при Императорской медико-хирургической академии (ныне – Военно-медицинская академия имени С. М. Кирова). Здесь 16-летняя Клеопатра, вместо того, чтобы стать врачом, стала… анархисткой. Анархический – советские историки упорно подменяют наименование на «народнический» – кружок сложился еще в Самаре годом ранее.

Стоит отметить, что один из его участников – сын священника и семинарист духовной семинарии Николай Петропавловский. Впоследствии он будет публиковаться под псевдонимом С. Каронин, проза Каронина станет эстетическим ориентиром для Петра Левицкого.

Судя по всему, с антигосударственнической доктриной Клеопатра познакомилась уже в Петербурге, в кружке оренбуржца Голоушева. Лишь несколько позже завязались отношения с единомышленниками из Самары, многие из которых (Н. К. Бух, П. Ф. Чернышев, П. В. Курдюмов, Н. М. Попов) по совпадению учатся как раз в той же медико-хирургической академии и, мало того, на тех же самых женских курсах (Н. А. Юргенсон, М. Г. Никольская и М. Г. Жукова). На каникулы Клеопатра возвращается революционеркой, убежденной в необходимости немедленного разрушения государства.
Для описания дальнейшего приведем развернутую цитату из «Воспоминаний» (1928) самарца Николая Константиновича Буха, который, в свою очередь, цитирует по памяти рассказ Владимира Алексеевича Осипова.
«Осипов рассказал нам о своей женитьбе. Шел он как-то по одной из самарских улиц. Шедшая ему навстречу девушка, совершенно неизвестная, остановила его.
– Ваша фамилия Осипов? – спросила она и, получив утвердительный ответ, продолжала: – А моя фамилия Лукашевич. Я студентка Высших Медицинских курсов. Я знаю, что вы принадлежите к местной революционной организации. […] Я решила покинуть курсы и стать народной учительницей. Но домашние, когда я объявила им об этом решении, перепугались, подозревая, что я принимаю участие в революционном движении. Они объявили меня под домашним арестом и грозят осуществить свои родительские права, если в этом встретится надобность, при содействии полиции и жандармов. Единственный выход из этого положения – фиктивный брак. Не поможете мне в этом?
Осипов согласился. При помощи кружка семинаристов брак был заключен. Отец Лукашевич пришел в бешенство и отчаяние, погибла его единственная дочь. Он поехал к губернатору, рассказал ему о своем горе и просил не выдавать дочери отдельного вида на жительство, признав ее брак фиктивным. Губернатор обещал свое содействие, и Лукашевич после краткого путешествия в народ со своим фиктивным мужем была схвачена и водворена под власть родителей».
Сюжет с «хождением в народ» фиктивных супругов Осиповых летом 1874 года детально описан историком Валентином Сергеевым в сборнике «Вятскому земству – 130 лет». Для «хождения в народ» была выбрана Вятская губерния. Крестьяне «пропагаторов», мягко говоря, не понимали. Образованную вестернизированную молодежь с земледельцами, обитавшими в почти первобытных условиях, разделяла, выражаясь сегодняшним языком, ментальная пропасть.
Важно отметить, что знакомый еще по Самаре врач Португалов обнаружил у Клеопатры Лукашевич признаки развивающегося душевного расстройства. Именно «благодаря» этому заболеванию она была сначала освобождена после ареста (ноябрь 1875 года), а впоследствии не привлекалась к суду по знаменитому «Процессу 193-х». Фиктивный же «муж» Клеопатры, как и треть его подельников, отделался малой кровью, в срок наказания им было зачтено предварительное заключение до суда.
О дальнейшем пишет всё тот же Николай Бух:
«После продолжительного тюремного заключения они естественно вдыхали с жадностью воздух сравнительной свободы. Из моих товарищей по самарскому кружку: Осипов уверял, что, оставаясь на легальной почве, можно, влияя на окружающих людей, принести гораздо больше пользы, чем при кратковременной нелегальной деятельности, когда революционеры гибнут, как мотыльки на огне. Он вернулся в Самару. Здесь его атаковал Лукашевич, отец его фиктивной жены. Четыре года тому назад Лукашевич-отец так ярко протестовал против этого брака, а теперь настоял, чтобы этот фиктивный брак перешёл в реальный. Года два прожили молодые супруги, у них был ребенок. Лукашевич-дочь настаивала, чтобы Осипов вернулся на революционный путь. Осипов упорствовал».
Произошедшее описано суконным газетным языком в № 82 «Самарской газеты» от 23 апреля 1887: «Самарская хроника. Самоубийство и детоубийство посредством угара. 21 апреля, утром, на Алексеевской улице, в доме Вержбицкого, была найдена мертвою с двумя малолетними детьми-сыновьями одна из квартиранток названного дома, г-жа Осипова. По осмотру квартиры оказался найденным на окне спальной комнаты покойных горшок с остывшими угольями, что дало возможность констатировать причину смерти от угара. По заявлению кухарки г-жи Осиповой, последняя с вечера сама внесла горшок с горячими угольями в спальню. Ранее этого Осипова уже давно страдала расстройством умственных способностей, так что есть основание полагать, что самоубийство и детоубийство совершено в припадке умопомешательства, тем более, что покойная оставила после себя записку, которая прямо указывает на ее ненормальность: в записке говорится, что г-жа Осипова отравлена лечившим ее врачом Х-ъ посредством прописанных ей, как больной, микстур».
Долг исследователя обязывает внести уточнения даже тогда, когда перехватывает горло. Из «двоих малолетних детей» сыном был лишь 7-летний Коля. Петр Лукашевич вписан в его восприемники, то есть был его крестным отцом. Вместе с сестрой и крестным сыном писателя погибла 9-летняя Катя. Ее крестным отцом был легендарный Егор Лазарев, прототип Набатова в романе Льва Толстого «Воскресение», в 1918-м министр просвещения самарского КОМУЧа, а с 1919 года – политэмигрант. Лазарев писал Клеопатре Лукашевич из ссылки 1884–1887 гг., обращаясь к ней «кума».
***
По стечению обстоятельств, самоубийство и детоубийство Клеопатра Лукашевич совершила… в день рождения своего младшего брата, которому исполнилось в этот день 23 года.
Два десятка лет спустя младший брат покончившей с собой Клеопатры Пётр Аркадьевич вступил в переписку с историком революционного движения (и бывшим участником «хождения в народ»). Его адресат (С. Ф. Ковалик) сформулировал отношение брата к сестре и ее поступку следующими словами: «Младший ее брат не только признает ее своим учителем, под влиянием которого сформировались его убеждения, но сохранил о ней самое высокое и светлое представление, как о недосягаемом для него идеале. Ужасное преступление, которым она закончила свою жизнь, умертвив вместе с собою двух своих детей, было совершено не из ненависти, а под влиянием самой чистой и высокой любви и свидетельствует не о злой воле, а о величии духа, видимого все время даже и в ненормальном состоянии».
Пётр Аркадьевич сохранил и передал для публикации записки сестры, одну из которых, финальную, стоит привести для завершения темы: «Как хорошо! Как я спокойна. Точно я не умираю, а готовлюсь куда-нибудь с детьми на прогулку, точно удовольствие им большое собираюсь доставить. Зажгла, заклеила дверь с спокойным, радостным чувством. Дети со мной, я забочусь об них. Никто не отнимет их у меня. Боже! Как я счастлива. Мама, я счастлива. Я никогда не была еще так счастлива! О! Не возвращайте нас к жизни, если возможно будет. Я счастлива. Дети что-то приятное грезят. Милые, вы со мной и счастливы. Прощайте… Простите. Не сокрушайтесь, я счастлива. Мне хорошо. Совесть спокойна».
Впрочем, еще до жутких событий 1887-го года Пётр доказал, что и впрямь «признает своим учителем» старшую сестру. Об этом свидетельствует дело, открытое в 1886 году, «О бывшем студенте Киевского университета Петре Лукашевиче». Бывшему студенту инкриминировалась 205-я статья «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных».
Речь шла «О бунте против Власти Верховной», несколько смягчаемом тем, что «злоумышление открыто правительством заблаговременно, так что ни покушений, ни смятений, ни иных вредных последствий не произошло». Вопреки жутким карам, сулимым законодательством (лишение всех прав состояния, каторга, Сибирь…), для Петра всё загадочно обошлось месячным одиночным заключением в Самарском тюремном замке. Может быть, разгадка в том, что папа Аркадий Осипович к этому времени уже статский советник и начальник отделения самарской казенной палаты.
Спустя всего пару лет экс-участник военно-революционного кружка – выражаясь современным языком, террорист – просит у самарского губернатора выдать ему свидетельство для поступления в Ярославский юридический лицей, мало того – затем держать экзамен на кандидата права. Самое, пожалуй, трогательное в прошении, приписка: «При сем представляю две гербовых марки 80 коп. достоинством».
***
Выдержав экзамен, юный кандидат права поступает на государственную службу в ту же контору, в которой трудился его отец, – губернское акцизное управление. Предприятие, с которого ему поручено взимать акцизы, – Богатовский сахарный завод. В его семейной жизни к этому времени тоже происходят изменения. Из Киева Пётр вернулся не только с уголовным обвинением в «бунте против Власти Верховной», но и с супругой. Со слов младшего сына, отец «женился на простой украинской крестьянке».
Документов, подтверждающих или опровергающих ее «простоту», не обнаружено. Но сын – речь о Вадиме Петровиче, продолжившем писательскую династию, – по информации Краткой литературной энциклопедии 1967 года, родился в крестьянской семье. Вступительная же статья к сборнику рассказов Вадима Лукашевича 1972 года ближе к реальности: «Семья была дворянская, интеллигентная...»
Есть суждение, что, выбирая невесту, сыновья ищут в ней черты матери. В случае Петра Лукашевича это суждение подтверждается. Сын Матильды Стаматы стал супругом женщины с именем... Синклитикия. Первенец Петра и Синклитикии, Евгений, появился в год трагедии с Клеопатрой, после которой не прошло и двух месяцев.
В будущем (для нас уже прошлом) Евгений Лукашевич – литературный критик и издательский работник, едва ли не первый исследователь самарской литературы. Забегая вперед, заметим: в семье П. А. Лукашевича будут рождаться исключительно мальчики – Николай (1890), Аркадий (1893), Константин (1895). Рождение ранее упомянутого младшего Вадима (1905) в самарском архиве не отражено. Неудивительно, ибо место рождения, по разным источникам, – не Самара, но либо Киев, либо Владимир.
В 1888-м патриарх семьи, Аркадий Осипович, скончался от воспаления легких. «Дворянин Витебской губернии, Статский Советник [1-я группа чиновников, высшая номенклатура, если сравнивать с армейскими званиями – между полковником и генерал-майором, обращение «ваше высокородие» – чтобы понимать, насколько высоко положение отца нашего героя], лет от рождения 57. Оставил жену: Стамату (она же Матильда) Анастасьевну, урожденную Панаитова 51 года [она проживет до 1905 года]; сына Петра 25 лет, – прихожанин Самарского Римско-католического костела».
Обратим внимание на возраст: единственному сыну не посчастливится его перешагнуть. Покинет мир Пётр Лукашевич в том же возрасте, что и отец, правда, не от воспаления легких, а от физического истощения. Тогда же и по той же причине умрет и его жена. Есть нечто символическое в том, что человек, о котором у нашего героя сохранилось «самое высокое и светлое представление, как о недосягаемом для него идеале», – убийца. Разумеется, «не из ненависти, а под влиянием самой чистой и высокой любви».
Вслед этому логично умереть самому, когда во имя мировой революции и счастья всех трудящихся в жутких муках издыхают миллионы, дети – в первую очередь. У выживших, судя по тщательно оберегаемым истуканам на площадях, ведь тоже останется «самое высокое и светлое представление» об убийцах.
Мы, по крайней мере, знаем точную дату смерти (вернее сказать, гибели) нашего героя. Для сыновей, старшего и младшего, продолживших писательскую династию, такой роскоши – знания даты, хотя бы года, да что там, десятилетия смерти – нам не дано. Для известных нам детей лишь случайно обнаруженный некролог от 4 октября 1962 ставит одного из них в исключительное положение: «Коллектив преподавателей и сотрудников Куйбышевского машиностроительного техникума с глубоким прискорбием извещает о смерти старейшего преподавателя Константина Петровича Лукашевича...»
***
Ко времени, когда документы самарского архива начинают терять нашего героя из вида, к середине 1890-х, Петр Аркадьевич – чиновник со скромным чином и малозначительной должностью. Такое впечатление, что его лишь терпят, памятуя о заслугах отца. Подойдя к рубежу, который сегодня ассоциируют с кризисом среднего возраста, особую гордость он вряд ли испытывает. Но именно теперь, к 36-летию, появится писатель Петр Левицкий. Две книги, изданные в один год (1900) в Москве, открывают новую биографию – биографию писателя. С этого момента речь должна идти не только о судьбе человека, но и о судьбе того, что он написал и напечатал.
Время для такой биографии пока не пришло. Ведь даже библиография произведений Петра Левицкого не составлена. Что, где и когда он напечатал? Информация о журналах, в которых он печатался, есть, допустим, в некрологе, написанном Александром Неверовым. Но Неверов, по сути, лишь перечислил несколько более-менее известных изданий, завершив список словами «и др.». Справедливо ли замечание Неверова: «Известен своими работами в области детской литературы»? Разумеется, да, но он же упоминает запрещенную цензурой повесть «В трудный год» (описание самарского голода в 1891 году). Немало ныне известных книг не было издано при жизни авторов.
Справедливость следующих неверовских слов мы должны принять без оговорок как свидетельство младшего коллеги: «Человек исключительной честности, чуткий, отзывчивый, т. Левицкий обласкал не одного начинающего писателя. К нему шли за советом и указаниями, и получали поддержку».

* Историк литературы, краевед, поэт.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Мастер книги

Сегодня – день рождения художника Сергея Цедилова! С днем рождения, Сергей Георгиевич!
Публикуемая статья – из «Свежей газеты» 2018 года.

Валентина ЧЕРНОВА *
Фото Антона СЕНЬКО

В выставочном зале Союза художников открылась персональная выставка произведений графики Сергея Георгиевича ЦЕДИЛОВА. Это его седьмая выставка, и она приурочена к 40-летию творческой деятельности.


[Spoiler (click to open)]
Хорошо, что персональная – седьмая: нет предательского страха дебютанта «а вдруг не понравится зрителю», зато есть прекрасный повод для показа новых работ. На выставке представлены иллюстрации к классическим произведениям, к сказкам разных народов, сделанные в последнее десятилетие, а также станковые листы графики на тему трансформации форм и интерпретации мифологем.
Экспозиция отмечена четкой конструктивностью. Она разделена на две части: книжная иллюстрация и оригинальные рисунки. Информации предоставлено более чем достаточно, но возникло настойчивое желание встретиться с автором и поговорить.

С Сергеем Цедиловым мы знакомы почти сорок лет, но не сказать, что коротко. Он обладает располагающей улыбкой и дружелюбной внешностью. Только недавно выяснилось, что художник – летний человек, родился летом, наверное, потому полно летних тем в его иллюстрациях.
Мы встретились во второй половине дня в помещении выставочного зала Союза художников и начали разговор, перебивая друг друга; вот что значит – из одного поколения. Вспоминали всё-всё. Начали беседовать о родителях, оказалось, они – участники войны (мама – лейтенант артиллерии), соответственно, он – сын победителей. После Победы обосновались в Куйбышеве, на Безымянке. В семье родилось трое детей, а поскольку его мама по профессии детский педагог, все дети стали читающими людьми.
«Читать я научился в пять лет, потом родные записали в нашу районную библиотеку. Там зимой топилась печь, и мне до сих пор не забыть непередаваемый аромат прогорающих дров, смешанный с запахом старых и новых книг».
Все те, кто живет на Безымянке, центр называют – Город. И существует выражение: поехать в Город. Когда Сергею было десять лет, отец взял его в Город, там на улице Ленинградской мальчик увидел магазин «Букинист» и развалы книг. Это настолько поразило, что приобретение книг стало насущной потребностью, страстью.
«У меня старший брат играл в футбол, а я постоянно рисовал. Мама спросила: «Хочешь учиться?» Я сказал: «Хочу». Знакомый родителей художник Анатолий Песигин посоветовал отдать в меня изостудию на улице Революционной, которой руководил Евгений Петрович Иванов, майор авиации. Он поставил передо мной куб, конус, цилиндр и молоток. Я старательно все нарисовал, но карандаш был чересчур мягкий – получилось неряшливо. А руководитель сказал: «Все сделал правильно». Меня так пронзило, это было осознание, что я обучаем».
Три года он проучился в изостудии, а потом поступил в Первую детскую художественную школу. Поскольку в изостудии и в школе все дети работали гуашью, акварелью, так надолго и осталась привязанность к графическим техникам. Его группа была первым выпуском у Вениамина Михайловича Клецеля, который очень ответственно и заботливо опекал детей и учил любить бубнововалетную живопись Петра Кончаловского.
Общее чувство неравнодушного единения проявляло само время. Сергей Георгиевич с теплом вспоминал свой двухэтажный дом на Безымянке, который построили пленные немцы, общий двор, где все семьи отмечали праздники, и дни рождения, и проводы в армию. С особым трепетом – 9 мая 1965 года, когда впервые торжественно страна отметила День Победы.
После Детской художественной школы, которую в начале 60-х годов основал морской офицер Григорий Ефимович Зингер, наступил черед Сергею Цедилову учиться в художественном училище, которое в 1973 году стараниями того же Зингера распахнуло двери в Куйбышеве. Сейчас это художественное училище имени К. С. Петрова-Водкина.
«Училище только открыли. Нашему, первому, выпуску в этом году исполнилось 45 лет. Педагоги были замечательные, отзывчивые люди. Но не хватало даже реквизита для натурных постановок натюрморта, где могли, мы собирали сами и приносили в классы. Не было методичек и какой-то установившейся программы. В большей степени учились друг у друга».
И всегда, где бы ни находился студент Сергей Цедилов, в том числе на занятиях по истории искусства, он рисовал книжные иллюстрации. Однокурсники помнят его как мальчика с книжкой в руках – неотъемлемая черта облика. Книги в большом количестве заполняют его дом, книги – отдельный предмет для разговора.
Жизнь сложилась так, что после окончания училища он работал много лет в производственных мастерских Художественного фонда.
В 2001 году художник уехал в Москву и пять лет работал главным художником издательства «Академкнига/учебник». На выставке представлены форзацы к учебнику Натальи Александровны Чураковой «Литературное чтение» (2001) в карандашной технике. Интересно было узнать, что наша коллега, в прошлом сотрудница Самарского художественного музея, написала школьный учебник. Об этом периоде художник говорит как о замечательной возможности работать с авторами, методистами.
После возвращения из Москвы он был в свободном поиске. Позднее узнал о наборе в Самарский государственный институт культуры, поступил и в 2014 году с отличием окончил факультет современного искусства и художественных коммуникаций.
***
Еще мы беседовали с художником о мечтах. Обнаружилось, что он мечтал быть художником-мультипликатором, даже пробовал поступать в институт кинематографии. Оказалось, оба наперечет знаем шедевры анимации Хаяо Миядзаки, любим «Ходячий замок» и очень ценим российских художников – мастеров анимации.
Знаменитый мультфильм «Заколдованный мальчик» по сказочной повести Сельмы Лагерлеф «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями» спровоцировал Сергея на создание иллюстраций к замечательной книге. Они четко выделяются на выставке, почти монохромны, помимо красочной обложки, выдержаны в серовато-голубой тональности, как гризайль.
Нельзя сказать, что художник тяготеет к неярким цветам. Белорусские сказки «Два глупых котенка», «Лиса и лапоть», еврейская сказка «Мудрый мальчик» насыщены яркими красками, полны солнечных бликов и жизнерадостного настроения. А вот иллюстрации к книге «Огородная сказка» Валентина Брагина в силу скудных возможностей того времени не отличаются красочностью, но нисколько не теряют выразительности.
Вторая часть выставки – фантасмагорическая. Большие листы заполнили формы, преобразующие пространство листа и восприятие зрителя. Символы и знаки, архаика, мифология и этнография, все переплетенное и завязанное в один единый узел, все выглядит в высшей степени экспрессивно и абсурдистски. Органическое и неорганическое, все исполнено с использованием угля, белил и карандаша, реальное и нереальное, сюрреалистическое, все хорошо ложится на тексты современного литературного абсурда.

В беседе с автором мы вспомнили произведения Дмитрия Липскерова. Я читала только «Последний сон разума», а он прочел все его романы. Потом он посоветовал почитать книгу Донны Тарт «Щегол» (буду дочитывать) и посетовал, что не с кем обсуждать прочитанные книги. Быстро обменялись новостями в книжной сфере и именами открытых писателей.
Времени для беседы, в которой бы обсуждались судьбы книжной графики, не хватило. А было бы интересно. Повсюду увеличивается ассортимент книг, идет борьба за тиражи, но все это ведет к обеднению художественности в издательском деле. Книга стала продуктом потребления. Для большинства изданий оформление книги свелось к созданию завлекательной и многозначительной обложки. А ведь книга не только литература, но и зрелищный театр, который помогает восприятию текста.
Искусствовед Александр Каменский образно отметил: «Книга, прекраснейший цветок человеческой культуры, сочетает в себе многие творческие начала. Текст – ее душа. Но есть тело книги, материя зрительного воплощения».
Воплощение книги в изобразительном пространстве – соотношение шрифта, цвета, формата – это очень тонкое искусство. Оно требует души, руки и глаз художника. Книга Михаила Куншта «Сказы о Руси» потребовала зрительные композиции, отвечающие колориту произведения. Сергей Георгиевич Цедилов в 2011 году сделал красочные иллюстрации к ней, он с юных лет понимал, что книгу не только читают, но еще и смотрят, даже когда она раскрыта и просто лежит в комнате. Мы оба вспомнили, как в детстве любили картинки из книг серии «Библиотека приключений». Мало кто отдает отчет, что эмоциональное воздействие на человека производит не только чтение, но и внешний облик, декоративная основа.
Уместно ли говорить, что в современном мире стандартизации книжная иллюстрация потихоньку угасает? Она уходит из книги для взрослых, только в детской литературе художники продолжают создавать зрительные образы, параллельные тексту. Важно помнить, что иллюстратор ищет какие-то привязки в своем личном опыте – без них даже неуемная фантазия не пробьет дорогу к литературному образу – и опирается на наследие отечественной школы книжной графики. Таков художник Сергей Цедилов.
Персональная выставка Сергея Георгиевича Цедилова наполненной экспозицией вызывает чувство удовлетворения: видно, что в период, когда книгу отдают во власть рыночного конвейера и рыночного шаблона, сохраняется и развивается одна из важнейших традиций мировой культуры.

* Член Ассоциации искусствоведов России, член Союза художников России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 19 апреля 2018 года, № 5 (135)

Как в Самару приезжала КГБ и что из этого вышло

Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное

Наталья ЭСКИНА
Фото из архива Сергея ОСЬМАЧКИНА

«Докатилась Наталья Анатольевна! – скажете вы. – В своих лексических экспериментах совсем забыла, что Комитет – он, а не она! И что? Наивно полагает, что эта организация разово приезжала? Уж не из Москвы ли? У нас и своя есть, и еще какая!»
И правда, из Москвы. Сережа Лейбград затевал культуртрегерский проект. Собрал для своей культурной акции подобающе узкий круг просвещенных носителей чувашского, шведского, идиш и немецкого. Возможно, место идиш занимал позднесредневековый язык – средневерхненемецкий. Атташе шведского посольства. Великий чувашский поэт Геннадий Николаевич Айги. С ним – его супруга, моя обожаемая Галина Борисовна Куборская. Поняли теперь, кто была КГБ? Расставьте буквы в нужном порядке.

Перформанс «Открытие маленьких памятников Бельману под Пушкиным в Самаре». Крайний слева – идеолог всемирного бельманизма, поэт Геннадий Айги, крайний справа – президент Всемирного Бельмановского общества в Самаре, поэт Сергей Лейбград

[Spoiler (click to open)]
Национальность Сергея вопросов не вызывала. А я кто? При желании могла сама с собой на интернациональной почве общаться: в моих сосудах пульсирует кровь еврейская, польская, татарская, украинская и малая капля немецкой.
Программа общения в нашем узком кругу включала два пункта:
1. Чтение стихов на перечисленных языках (стихи принадлежали Бельману, поэту шведского позднего барокко и раннего Просвещения).
2. Разборка (кто лучше?).
Шведское барокко много менее мрачно, чем немецкое. Поэт веселился совершенно самозабвенно. И довеселился до того, что чем-то задел своего покровителя, короля Густава III. Его величество отказал своему любимому поэту от дома (то бишь от дворца). Но Бельман не так прост. Он предпринял следующий демарш: приставил к своему окну лестницу. На верхней ступени балансировал брадобрей, из чего мы с неугасающим любопытством узнаем, что поэты в XVIII веке в Швеции брились. А короли? И короли. О, Швеция! О, культурная, высокопросвещенная страна!
Поэт по пояс высунулся и слегка свесился вниз, чтобы цирюльнику сподручнее было.
«Это что такое? – изумился король. – Да, он у меня напортачил, я его от дома отлучил, но бриться-то надо!»
Скорее всего, сам же Бельман историю и выдумал, тем самым посеяв зерно жанра, дав начало потоку анекдотов «король-шут». Вот например: шут пнул короля под зад коленом. Обидно! Но как остроумно! «Голову отрубить весельчаку! – Не рубите, пожалуйста! – Не отрублю, если ты придумаешь извинение еще более обидное, чем проступок! – Простите, ваше величество, я думал, это ее величество!»
Тридцать лет назад Геннадий Николаевич Айги услышал в Швеции песни Бельмана. Бельман, кстати, и музыку писал, и пел, аккомпанируя себе на цитре. За что мы его почему-то прозвали шведским Пушкиным (?!).
Айги стал переводить стихи Бельмана и основал Чувашское Бельмановское общество. Свои переводы Геннадий Николаевич почитал и нам. Красивый язык! Правда, шведский немного понятнее. Вот как Общество Бельмана называется по-чувашски: Чӑваш бельманёисен тӑванлӑхӗ. Так что мы, чувашского в массе своей не знающие, могли разве что вслушиваться в музыку языка.
Почему-то в Самаре редко услышишь чувашский. Вот татарский – да. С детства помню: минсинэм курды грабтатапочкаларда! Видел я тебя в гробу в белых тапочках! Ой, а я это же понимаю! Слышишь-слышишь вокруг себя татарский, привыкаешь почти как к родному. Зашевелились к тому же остатки поверхностно схваченного лингвистического образования. Лар – суффикс множественного числа. Агглютинативный язык? Синтетический? Флективный? Всё ясно во фразе. Тапочки – заимствование из русского? Но где же белые? Они что, выпали из идиомы?
В Бельмановское сообщество принимали и музыкантов. Поскольку объединение было неформальным, все любители позднего барокко, все поклонники Бельмана и Лейбграда устремились под флаги Общества. Разрастаясь, оно стало международным. По одному представителю, сравнения ради. Чуваш – еврей – швед. Русская. Мои пять внутренних «Я» грозно насупились: ты с кем?! Галина Борисовна опечалилась, не находя себе места в великом противостоянии. «Зачем же я тогда здесь? Я же не виновата, что я чисто русская?» (Ее польская фамилия – просто наследство от первого брака.)

Слева направо: Ханс Бьеркегрен, Дмитрий Александрович Пригов, Сергей Лейбград, Александр Макаров-Кротков на вечере во славу Бельмана в самарском Доме кино

Конечно, «межнациональные разборки» были просто культурно-исторической акцией. Бельманиане братались за рюмкой чего-то крепкого или некрепкого и агрессии не проявляли.
Самара славится своим культурным мифом: Дружбой Народов. Наше национальное Древо – этакая бугенвиллея. Красная, розовая, малиновая, зеленая. Это не цветы, а очень яркие околоцветники. Мирно соседствуют на одной веточке. Наблюдаю за этим миром и многоцветностью.
Моя очень пожилая приятельница относится к тому слою населения, который казахов, киргизов, армян, грузин, чукчей, якутов, башкир, татар, чувашей, мордву называет «нацмены». Да еще приговаривает: «Я знаю, ты не любишь этого слова, но как же их еще называть?» Знаешь, что не люблю, ворчу я про себя, так зачем это слово употреблять? А она как назло. И до того дошла, что и китайцев нацменами назвала. Я была изумлена. «Китайцы – нацмены? Это мы для китайцев, если уж они воспользуются этим словом, окажемся нацменами. – Почему? – А ты понимаешь, что такое нацмен? – Ну, эти все. Как их там… Нацмен, грузин, мордвин. – Нацмены – это отвратительная высокомерная аббревиатура раннесоветских времен. Национальные меньшинства. Народы, в которых меньше населения, чем «великороссов» в России. Позднесоветское выражение для них, еще более гадкое, – чучмеки».

Композитор и руководитель ансамбля «4`33» Алексей Айги

О Боже! Очисти от скверны уста нашего народа!
Милейший человек в повседневном общении, знакомая моя говорила: в нянькиных устах (ее воспитывала нянька) слово «чувашлёнок» было ругательством. Вслед за ней ее питомица, уже 80-летняя, была уверена: чуваши – плохие люди. Чумазые, противные. Понаехали… Деревенщина. Как тараканы, расплодились. «Мне это слышать невыносимо! Это меня даже оскорбляет! У меня замечательные друзья – чуваши! Литераторы, художники, музыканты! – Ну уж что у тебя там за друзья… Я-то знаю! Еще в детстве узнала. У нас во дворе чуваши были противные». Обрываю дискуссию. Прислушиваюсь к самой себе. К моей внутренней национальной смеси. Не подерутся ли в моих жилах татары с украинцами, не нападут ли поляки на евреев? Всё тихо…

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Назад к Вилли Винки

Зоя КОБОЗЕВА *

Крошка Вилли Винки
Ходит и глядит:
Кто не снял ботинки?
Кто еще не спит?

Философы, политики, всякий мужской ум и женский ум рассуждают о свободе. Детский ум, наверное, тоже пытается раскрыть секреты пенитенциарных границ. Даже бобики и киски испытывают хозяев на прочность «осознанной необходимости». Короче говоря, все друг друга испытывают на прочность. А над всеми нами свесились пассажиры тюремного вагона с картины Ярошенко и кормят голубей, убеждая тем самым повседневный социум, что всюду жизнь.
В основе свободы женщин, мужчин, кисок, бобиков и деток лежит древнейший принцип собственности, погубивший первобытный коммунизм. Кто кому принадлежит и кто кем владеет? Музыканты покоряют пальцы, струны, чтобы владеть и управлять звуком. Художники обуздывают своих диких мустангов: кисти, краски, холст, а изографы вообще вверяют себя в руки Божественной милости, чтобы творить в ее власти. Скульпторы мнут глину безжалостными шлепками. Врачи обуздывают взбунтовавшуюся плоть. Влюбленные гибнут в битвах за любовь: кто кого.
Природа подчиняет человека. Человек, как глупый несмышленый такс-бастард, скачет с рыком на хозяина, отказываясь повиноваться. А природа сильнее и могущественнее. И так везде сила подчиняет слабость и сажает на цепь. Остается только понять, у кого на цепи ты сам бултыхаешься.

[Spoiler (click to open)]***
Когда-то меня потряс рассказ… Простите, я опять забыла автора и название. Он был опубликован в каком-то сборнике современной американской прозы. Рассказ был о том, что вот однажды ночью в небольшом городке происходит наводнение. У главного героя оказывается лодка. И он плывет на этой лодке, спасая тех, кто успел добраться до крыш домов, пока всё не затопило, и в одном месте видит двух собак, которые кружатся в воде вокруг крыши затопленного дома.
Он зовет собак в лодку. Они хотят спастись, но доплывают до какого-то невидимого места, черты и поворачивают назад. И тогда кто-то в лодке объясняет, что их с самого кутятского возраста приучали электрическим ударом, что нельзя пересекать черту вокруг территории, которую они должны охранять. То есть инстинкт самосохранения говорит собакам плыть к людям в лодку. А привычка, рефлекс, страх перед ударами тока не позволяет им пересечь черту…
Я тогда даже дочитывать до конца не стала этот рассказ, потрясенная образом этих собак. Нас приручили, никто не держит нас на цепи, но как бы мы отчаянно ни стремились спастись, успеть пожить так, как хочется, полюбить, попутешествовать, испытать себя в творчестве, других профессиях, новых обстоятельствах жизни – нам нельзя, мы сидим без цепи на пятачке придуманной кем-то для нас территории на одних только условных рефлексах. Сидим добровольно, и даже потоп не заставляет нас покинуть этот клочок крыши.
Женщинам такие тексты читать нельзя. Опасная литература. Литература вообще опасная вещь. Все сокрушаются последнее время, что дети перестали читать книжки. Но тексты они продолжают читать. Визуальные тексты – смотря что у них вызывает сопереживание.
Мы всё еще читаем в XXI веке. И литературные образы, совпадая с нашими внутренними демонами или приходя с ними в противоречие, толкают на поступки. Поэтому испокон века у человечества существовали религиозные тексты, цель которых – усмирение всех демонов и… подчинение. Потому что если человек в подчинении видит смысл, он и счастлив. Главное – объяснить.
Счастье – когда мы понимаем и нас понимают. Мы понимаем «осознанную необходимость». Религиозные, то есть нравственные тексты – великий палимпсест, который живет внутри нас. Долг, ответственность, добро, зло, все этические императивы, все представления о норме. Это текст на тексте, то есть палимпсест, рукопись на пергаменте, на котором уже были нанесены другие рукописи. Но иногда у человека жажда сорваться с цепи оказывается сильнее всех внутренних палимпсестов. И он срывается. Палимпсесты толщами остаются в нем. Он уже не может выкинуть их во время бегства. Он бежит, а палимпсесты шепчут: «Ты нас предал, предатель, Иуда!» Как вериги. Бегство с веригами на ногах. Далеко так убежишь?
***
В келье без кондиционера в 37-градусную жару я увидела гаршинскую пальму Attalea, пробившую стекло оранжереи.
«Была глубокая осень, когда Attalea выпрямила свою вершину в пробитое отверстие. Моросил мелкий дождик пополам со снегом; ветер низко гнал серые клочковатые тучи. Ей казалось, что они охватывают ее. Деревья уже оголились и представлялись какими-то безобразными мертвецами. Только на соснах да на елях стояли темно-зеленые хвои. Угрюмо смотрели деревья на пальму: «Замерзнешь! – как будто говорили они ей. – Ты не знаешь, что такое мороз. Ты не умеешь терпеть. Зачем ты вышла из своей теплицы?» И Attalea поняла, что для нее всё было кончено. Она застывала».
Всеволод Гаршин, описавший образ этой пальмы, в возрасте 33 лет покончил с собой, бросившись в лестничный пролет. А в Метрополитен-музее в Нью-Йорке висит его портрет кисти Репина – портрет красивого брюнета с курчавой бородкой, родившегося в имении под названием Приятная Долина…
Пальмам, женщинам читать провокационные тексты о свободе нельзя.
***
У нас на кафедре российской истории была защита выпускных квалификационных работ (это понятие заменило устаревшее «диплом»). Защищалась одна девушка по теме о повседневности крестьянок Самарской губернии накануне революции. Я когда-то предложила ей эту тему, так как была потрясена фильмом Андрея Смирнова «Жила-была одна баба». От специалистов по истории крестьян я порой слышала, что всё неправда в этом фильме, в одной отрицательной рецензии прочитала, что крестьяне показаны как животные.
Меня что-то зацепило в этой картине. Зацепила, как мне казалось, именно этнография быта, выразительная этнографичность костюмов крестьян Тамбовской губернии. И вот девочка-студентка по-своему рассмотрела тему крестьянской женской повседневности.
Когда я готовила отзыв на эту работу, опять потянулась к рецензиям на фильм и прочитала, что весь фильм – метафора насилия. Женщину постоянно насилуют в этом фильме. Это насилие метафорично и физиологично. Потому что оно показывает насилие более общее, делание революций, братоубийственные войны и так далее.
Я еще школьницей посмотрела фильм Смирнова «Осень». Посмотрела совсем юной девочкой, ничего не знающей о любви. Но всё поняла. Я просто тогда поняла всем своим несмышленым в плане чувств организмом, как важно для любви сбежать. И как безнадежны все попытки сбежать и спрятаться, растворившись в глухой осени и крынке молока.
И вот в меня снова выстрелил своими образами Смирнов и попал в какую-то точку. Главная героиня – смешная, нежная, ранимая, окающая, в кичке, беспомощная, сероглазая, курносая (или просто я себе такой ее представила) – среди общества с его проверкой простыней на досвадебную невинность варится в жестокости норм и обычаев эпохи.
Я бы сказала, что это преувеличение, неправда, если бы не видела это общество с его общественным приговором каждый день и сейчас. Счастье – это когда тебя понимают. И не насилуют. И есть куда сбежать. И есть на что сбежать. И не поздно бежать. И силы есть бежать. И палимпсест не давит.
Многие из нас не бегут и не хотят бежать. Разумные, спокойные, уравновешенные многие.
***
Вообще, легко жить тем, у кого в голове много цитат, то есть у кого хорошая память. Можно утешаться цитатами из Евгения Шварца, к примеру: «Как ты волшебника ни корми – его всё тянет к чудесам, превращениям и удивительным приключениям».
Но у меня память плохая. Я как-то раз шла с одной очень уважаемой дамой, историком, по старой Москве, по Хамовникам. И вдруг, потеряв профессиональный стыд, спрашиваю: «Ольга Евгеньевна, а что такое «Хамовники»?» Ольга Евгеньевна мне строго отвечает: «Ну, как же так, Зоечка, это же от слова «хам», которое с XIV века обозначало льняное полотно, например, просили продать «хаму три локти».
Гуляем дальше. Проходим квартал. Читаю надпись на здании: «Музей Л. Н. Толстого в Хамовниках». И, не моргнув глазом, интересуюсь у Ольги Евгеньевны, как в первый раз: «Ольга Евгеньевна, а что такое «Хамовники»?» Ольга Евгеньевна строго смотрит на меня и говорит, что надо колоть уколы, так как для историка память пренепременно важна. А мы же с вами знаем, что, чтобы выжить, память иногда стирает что-то. Мы просто не помним, забываем плохое. А иногда так смакуем боль, что никуда вообще не способны убежать. Только и смакуем и выясняем отношения, мазохистски ковыряясь в ранке, и помним, помним, помним. Бежать можно только налегке. Без памяти.
Написала – и подумала: а ведь без памяти любят! Любить без памяти. Как в речи Чацкого: «Вот полчаса холодности терплю! / Лицо святейшей богомолки!.. – И все-таки я вас без памяти люблю».
Начинал Чацкий с любви без памяти, а закончил: «Вон из Москвы! сюда я больше не ездок. / Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету»…
Бегство. Опять бегство.
***
Вообще, русская история – это сплошная попытка всех приписать к одному какому-то месту и пересчитать. Чтобы налоги платили и повинности выполняли. И русская история – это сплошное бегство от приписки и прикрепления.
Кто куда только не бежал в русской истории: в Сибирь, на Дон, в бродяги, к цыганам, в деревню! Афанасий Фет, сбежав таким образом в Степановку, взялся за перо, чтобы описать это свое «лирическое хозяйство».
И пятая же глава его записок под названием «Приближение зимы» начинается со слов: «Свободы ищет и добивается человек… Слово свобода у всех на языке и, быть может, на сердце; а между тем многие ли уяснили себе его значение? Свободу понимают как возможность двигаться во всех направлениях. Но природа не пускает меня ни в небо, ни в землю, ни ко дну океана, ни сквозь стену… Интересно смотреть остающееся в нашу пользу пространство, по которому мы действительно можем двигаться. Пространство это и обширно, и тесно, смотря по избранному нами направлению; но, куда ни пойди, непременно наткнешься на стену, будет ли эта стена вечность, запертые ворота, зверь или другой подобный нам человек – закон бессознательной природы или сознательный закон общества».
А заканчивает свои очерки о помещичьей жизни в «лирическом хозяйстве» поэт Афанасий Фет рассказом о крестьянской девушке Лукерье, которую отец «пропил» в нехорошую семью во хмелю и помер. Фет отговаривал Лукерью идти замуж в эту семью, обещал найти ей хорошего жениха, объяснял, что в той семье пропьют всё ее приданое.
«В продолжении всей моей речи Лукерья стояла с опущенными глазами и, перебирая руками полу кафтана, не произнесла ни одного слова. Под конец, убеждённый в успехе, я спросил: что ж, Лукерья, надо отказаться? Уж я тебе сыщу не такого жениха. «Как же можно, – сказала Лукерья, подымая на меня глаза, – я пропита»… Напрасно я старался убедить Лукерью, что слово покойного отца, данное во хмелю, не обязывает ее погубить свою молодую жизнь. Ничто не помогло. Она стояла на своём, что такого сраму, чтобы пропитая девка отказалась от жениха, и не слыхивано. Я махнул рукой».
***
В моем детстве были такие картонные книжки-раскладушки. Я из них строила забор и сидела в домике, внутри книжки, как пропитая крестьянская девка Лукерья. Меня никто там насильно не держал, но я изо дня в день строила заборы из книжек-раскладушек и сидела в них.
Одна из таких книжек была любимым забором. Называлась «Крошка Вилли Винки». На ее картонных страницах были напечатаны английские и ирландские детские стишки в пересказе Токмаковой и нарисован этот Вилли Винки в красном берете с помпоном.
Вилли Винки всех контролировал. И, Боже, как же уютно становится, когда тебя контролируют и держат за забором:
Стукнет вдруг в окошко
Или дунет в щель:
Вилли Винки крошка
Лечь велит в постель.
Где ты, Вилли Винки?
Влезь-ка к нам в окно.
Кошка на перинке
Спит уже давно.
Спят в конюшне пони,
Начал пес дремать,
Только мальчик Джонни
Не ложится спать!

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

В четверг выходит в свет 14-й номер «Свежей газеты. Культуры»

«Самара туристская» – этой теме посвящено несколько материалов последнего перед летними «каникулами» номера: репортаж «Ширяево туристическое», путевые заметки Татьяны ПАРХАЧЕВОЙ с фотографиями Юрия СТРЕЛЬЦА «Будь благословенна, земля Сергиевская!», эссе Дильбар ХОДЖАЕВОЙ «Вишня» и материал ГЛАВНОГО РЕДАКТОРА «Камо грядеши?»


[Spoiler (click to open)]
***
Театрально-концертных событий за две недели, прошедших после предыдущего номера «Свежей», – немного: Международный фестиваль духовых оркестров («Музыка на сопках Маньчжурии» Игоря ВОЩИНИНА), гастроли Астраханского театра оперы и балета («Звезда по имени Фауст» Ольги КРИШТАЛЮК и «Два вечера с астраханским балетом» Анны ЛАЗАНЧИНОЙ), театральный фестиваль «Премьерой одной репетиции» («Всё для детей: о смерти, тоске и тревоге» Вячеслава СМИРНОВА).
С выставочной и музейной деятельностью – чуть активнее: коллективная выставка Тольяттинской организации Союза художников России в «Новом пространстве» («Прекрасен тот Союз» Валентины ЧЕРНОВОЙ), персональные выстави ульяновца Вячеслава Сайкова в Самарском художественном музее («Артефакты Вячеслава Сайкова» Светланы ШАТУНОВОЙ) и Любови Егоровой в новокуйбышевской галерее «Виктории» («И дольше века длиться день» ШАТУНОВОЙ же), две выставки – художественной фотографии и авторских кукол – в тольяттинском Музее актуального реализма («Осмысление прошлого» Анны ЛУКЬЯНЧИКОВОЙ), а также «Эксклюзивная кукла особняка Клодта» и «Выставка на склоне» у площади Славы областного Фотообъединения.
В этой же рубрике – впечатления Ксении ГАРАНИНОЙ от итоговой выставки ежегодной премии «Инновация» в нижегородском «Арсенале» («Оптимизм самарской «Мухи» на мрачной «Инновации»).
В событийной палитре – репортаж с отчетно-выборной конференции Самарского отделения Союза журналистов России («Работа будет сделана и делается уже») и открытие мемориальной доски на улице легендарного самарского филолога Софьи Агранович («На улице Агранович» Татьяны ГРУЗИНЦЕВОЙ).
***
В Галерее людей Культуры «Свежей» в этом номере – филолог Анатолий Леонидович Киселев («Пришвинская Робинзонада Анатолия Киселева» Сергея ГОЛУБКОВА) и архитектор Сергей Алексеевич Малахов («Великий изобретатель Сергей Малахов» Валерия БОНДАРЕНКО).
***
В аналитическом блоке газеты – литературное расследование Георгия КВАНТРИШВИЛИ «Трижды самарец» с предисловием Михаила ПЕРЕПЕЛКИНА. «История одного села» от Ольги ГОРОДЕЦКОЙ («Башкирские просветители»), исторические заметки Аркадия СОЛАРЕВА «Генерал и писатель – «крестный отец» местного самоуправления» о Валерии Ивановиче Чарыкове, «Поиски жанра» Леонида НЕМЦЕВА «Отражение для вечного возвращения».
Герман ДЬЯКОНОВ напоминает о том, что на дворе – Год науки («Наука: вера, надежда, любовь») и предлагает занимательную дилогию: «Дон Жуан? Любовь к Геометрии!» – «Дон Жуан, или Любовь к Геометрии».
В энциклопедии Александра ЗАВАЛЬНОГО «Самара в их жизни» – очерк о генерале Григории Струкове.
***
Новая «сказочка» Зои КОБОЗЕВОЙ – «Назад к Вилли Винки». Новая страничка Татьяны РОМАНОВОЙ о языке – «Вербальные знаки времени».
Газета продолжает рубрику «Наталья ЭСКИНА. Неопубликованное». На этот раз тема – «Как в Самару приезжала КГБ и что из этого вышло».
***
Константин ПОЗДНЯКОВ знакомит с «Балладой о мошенниках» Энрико Реммерта («Горестная жизнь плута»). Олег ГОРЯИНОВ приглашает посмотреть «Возвращение трагедии», а Дмитрий ДЯТЛОВ послушать музыку Федерико Момпоу («Над тобой только цветы…»).
***
Не забывайте о «Книжной полке» и «Самарских премьерах». И готовьтесь к предстоящему фестивалю «Золотая Маска в Новокуйбышевске».
Читайте «Свежую» и пребудет с вами сила.
Напоминаю, что новый номер газеты выйдет (должен выйти) в свет 26 августа.
***
С номером газеты можно вновь познакомиться в Самарской государственной филармонии, Академическом театре оперы и балета, Академическом театре драмы имени М. Горького, СамАрте, Самарском театре кукол, театре кукол «Лукоморье», театрах «Камерная сцена» и «Самарская площадь», Волжском народном хоре, Доме актера имени М. Г. Лазарева, Агентстве социокультурных технологий, Доме журналиста, Доме кино, Доме архитектора, Самарском художественном музее, Музее Алабина, Музее Модерна, Литературном музее, галереях «Вавилон», «Виктория», «Арт-сезон» и Nostalie, Музее Эльдара Рязанова, музее «Самара Космическая», Выставочном зале Союза художников, Детской картинной галерее, художественном салоне «Арт-Портал», Грушинском клубе, Пушкинском народном доме, Областной универсальной научной библиотеке, Центральной городской библиотеке имени Н. К. Крупской, Областной юношеской библиотеке, Областной детской библиотеке, Областной библиотеке для слепых, Областном архиве, Центр социализации молодежи, Доме Дружбы народов, Дворце детского и юношеского творчества, Государственном институте культуры, Самарском университете, Академии Наяновой, Самарском музыкальном училище, Детской музыкальной школе № 3 имени М. И. Глинки, Самарском колледже культуры, Мэрии города Тольятти, Дворце культуры и Центральной городской библиотеке имени А. С. Пушкина г. о. Новокуйбышевск.
Электронную версию газеты можно найти по адресам: http://sjrs.ru/news/1898/

Катастрофа

Ни книги про катастрофы и катаклизмы, ни литературные произведения на эту тему я не люблю. Но шведский писатель Микаель Ниеми, как показал его предыдущий переведенный на русский язык роман «Сварить медведя», может успешно реанимировать жанр и наполнить его новыми подтекстами, создать особую атмосферу. Поэтому, когда была прочитана аннотация о наводнении на севере Швеции, подумалось: «Интересно, что же Ниеми отчебучит на этот раз?» Хоть «Дамба» ** и написана раньше, чем «Убить медведя», но была же еще одна замечательная книга-прорыв – «Популярная музыка из Виттулы», в которой балом правил магический реализм по-шведски. В общем, ожидалось нечто как минимум захватывающее.

[Spoiler (click to open)]
Чуда не случилось. Поначалу напрягает постоянное появление новых героев в каждой главе. Вспомнился Н. Шпанов: любил он набить романы каким-то безумным количеством практически не пересекающихся сюжетных линий. До одиозного соцреалиста Микаелю Ниеми, конечно, далеко: в «Дамбе» 7–8 историй, в каждой из которых герои упорно борются со стихией за свои и чужие жизни.
Река сметает дамбы. Навязчиво звучат отсылки к всемирному потопу – одна из героинь, Ловиса, даже спасается в сверхпрочном доме, а Адольф Павваль – в собственной машине, превратившейся в подводную лодку. Каждая история включает в себя все возможные клише. Персонажи преодолевают трудности, сметая преграды на своем пути не хуже любого наводнения. Спасение всегда происходит в последний момент, когда, казалось бы, всё кончено и сил на борьбу больше нет.
И куда только делись фирменные фантазия и юмор Ниеми? От них не осталось и следа. Видимо, тоже смыло. Но и в плане реализма текст никуда не годится, в нем хватает абсолютно неправдоподобных эпизодов в духе стандартных голливудских фильмов подобного рода. Например, описывается, как легко разбушевавшаяся река крушит дамбы, и тут же читатель видит фантастическую картину: одну из частей сооружения ничего не берет, и на ней, кое-как балансируя, несколько часов держится девушка. Вышедший из берегов поток убивает Софию, которая на крыльце собственного дома пытается разбудить спящую внутри дочь Эвелину. А вот дочку и домик (до этого многажды демонстрировалось, как подобные строения сносит на раз) река пощадила.
Ощущение такое, что Микаелю Ниеми кто-то заказал сценарий для того, чтобы переголливудить Голливуд, но потом проект закрыли, а автор превратил свою поделку в роман. Не пропадать же добру. Хотя какое там добро…
Ко всему прочему, с появлением на горизонте таких персонажей, как Барни Лундмарк, Лабан и Шкипер, в бой вступает изрядно надоевшая политкорректность. Непременно должен быть мерзкий мачо-сексист, женщин оскорбляющий, на дам нападающий, ни стыда, ни совести не знающий. Все трое одинаково отвратительны, естественно, терпят поражение (ура агрессивному феминизму!) и предсказуемы настолько, насколько предсказуем роман в целом.
Вот же странность: и событий много, и постоянно жизни героев что-то или кто-то угрожает, но читать скучно, потому что ничего нового Ниеми не придумал. Единственный персонаж, которого жалко, – это несчастная собака старика Гуннара: «Отвел беднягу в лес и пристрелил. Дал Бамсе большой кусок колбасы, а пес, пока он загонял в ствол патрон, лизал ему руку и смотрел, не отрываясь, преданными карими глазами».
Так и хочется спросить героя: а отдать Бамсе в хорошие руки или в приют нельзя? Обязательно убивать собаку? Ну да ладно. Еще одна плохо продуманная сцена.
Этот роман – действительно катастрофа. Не только для незапоминающихся мельтешащих персонажей, но и для Ниеми, и для читателей. Правда, позже писатель реабилитировался с уже упомянутым «Сварить медведя». Только вот зачем в 2021-м понадобилось переводить на русский очень слабый роман 2012 года? Ответа нет.

* Доктор филологических наук, профессор кафедры журналистики СГСПУ.
** Ниеми М. Дамба. – М.: Фантом-пресс, 2021. – 352 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)