Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Самара в их жизни. Петр Иванович Кичеев (1845–1902)

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Довольно известный в свое время публицист и поэт родился в Москве в семье квартального надзирателя. Поступил на юридический факультет Московского университета (по некоторым сведениям, окончил его). Несмотря на папу-полицейского, умудрился за двенадцать лет совершить несколько преступлений, включая убийство. Два года провел в тюрьме, три – в ссылке, дважды за составление подложных денежных документов его этапировали в Сибирь. Бежал, инсценировал самоубийство. Был направлен в психиатрическую лечебницу.

В 1873 г. его перевели в Самару. Здесь Кичеев занялся рецензированием спектаклей городского театра в «Самарском справочном листке».
Однажды он разгромил актера и антрепренера И. К. Немова: «Так сыграет каждый плохой любитель». Немов знал, что Кичеев считает себя талантливым актером. Встретив критика в театре, он подошел к нему:
– Вот вы, Петр Иванович, разделали меня под орех, а сами, поди-ка, еще хуже меня сыграете.
– Хуже вас? – иронически ответил Кичеев. – Да разве можно сыграть хуже вас?
– А я вам докажу, что можно. Сыграйте! Я специально для вас повторю «Бедность не порок», хотя уверен, что не будет никакого сбора.
– Вы это серьезно?
– Конечно. Когда вы можете выступить?
– Да хоть через неделю.
– Ну, по рукам.
Через неделю дебют Кичеева состоялся. «Я покажу им, – сказал Петр Иванович перед выходом, – как надо играть Островского!»
Провал был грандиозный. Униженный Кичеев до самого отъезда из Самары не писал театральных рецензий и уже никогда не выступал на сцене.
В 1876–1890 гг. у Кичеева вышло несколько книг очерков, набросков, стихотворений и поэм. Некоторые из стихотворений были положены на музыку. Он издавал в Москве еженедельную газету «Дневник театрала», его статьи и рецензии печатались в многочисленных газетах и журналах. А в 1899-м Кичеев опубликовал сборник очерков «Закон и жизнь», где размышлял о причинах различных правонарушений. Умер он в полном забвении и бедности.

* Краевед, главный библиограф Самарской областной универсальной научной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Некоторые размышления о ранней истории Самары

Эдуард ДУБМАН *

В последние десятилетия наблюдается своеобразная «юбилейная лихорадка», когда местные власти и энтузиасты-краеведы всё чаще предпринимают попытки удревнить дату возникновения своих городов, а иногда даже сельских поселений.

Вряд ли можно оспаривать необходимость и позитивный характер таких действий, когда в них принимают участие профессиональные ученые-историки, археологи, лингвисты. Изучение событий «седой старины» требует многолетней профессиональной работы по поиску в архивах новых источников, их научной интерпретации, а также обязательных археологических изысканий. Но зачастую исследованиями в этой сфере занимаются не квалифицированные специалисты, а любители, имеющие самые общие представления об историческом прошлом и методах его изучения. Так бывало и в предшествующие дореволюционные и советские времена, но тогда краеведением увлекались, как правило, немногие любители старины, одиночки. В наши же дни в связи со значительным расширением круга участников краеведческого движения, широким развитием средств массовой коммуникации намного громче звучит мнение дилетантов. Создается впечатление, что научные знания и методики, накопленные в профессиональных исследовательских практиках, сейчас или вообще не востребованы, или подвергаются жесткой, нередко спекулятивной критике. Они практически не учитываются или используются для создания концепций, имеющих мало общего с реальным изучением исторического прошлого.

[Spoiler (click to open)]
В свое время попытку удревнить свое происхождение, утвердить более раннюю дату возникновения пережила и Самара. Хорошо известна история длительное время (начиная с 2006 года) существовавших при губернаторах нашей области рабочих групп, деятельность которых была направлена на поиск и изучение исторических источников, необходимых для уточнения (а правильнее сказать – «удревнения») даты основания города. Вряд ли стоит подробно останавливаться на аргументации участников многочисленных дискуссий; содержании старинных документов, которые использовали организаторы этой кампании. Об этом много писали, не однажды обсуждали в средствах массовой информации. Однако все попытки найти следы нашего города в эпоху существования Золотой Орды, основанные на весьма сомнительных данных зарубежной картографии, не дали желаемого результата.
Привлечение к участию в исследовании данной темы региональных и столичных историков, археологов, архивистов, картографов позволило установить, что уже устоявшаяся дата основания города – 1586 год – является наиболее обоснованной и подтвержденной репрезентативной совокупностью источников. Этот вывод подтверждают публикации и доклады научно-практической конференции, состоявшейся в Самаре осенью 2012-го.
Казалось бы, вопрос об удревнении города был окончательно решен. Однако попытки его реанимировать время от времени все же случаются. Такое пробуждение интереса к дате возникновения Самары наблюдается и в настоящее время.
Автору этой статьи пришлось непосредственно заниматься темой уточнения основания не только Самары, но и ряда других населенных пунктов. Поэтому хотелось бы высказать некоторые самые общие рассуждения на этот счет.
***
Предположим, что можно допустить возникновение нашего города значительно ранее 1586 г. (кстати, совсем недавно в Государственном историческом музее были обнаружены подлинные документы, свидетельствующие о том, что именно по указу Федора Иоанновича волжскую Самару построил князь Григорий Засекин). Но тогда возникает необходимость установить генетическую преемственность поселения Samar на итальянских портоланах и картах XIVXV вв. с русской крепостью времени Федора Иоанновича и Бориса Годунова, непрерывность истории города.
Однако свидетельства самых разных исторических источников всего XVI столетия от эпохи Ивана III до времени завоевания Казани и Астрахани не подтверждают этого. Карты и описания волжского пути руководителями почти десятка экспедиций англичан в восточные страны; данные о «плавных» ратях и «летовьях» русских служилых людей на «перевозах» через Волгу; наконец, материалы дипломатических сношений с правителями Ногайской Орды (с середины XVI в. – Большой Ногайской Орды) не содержат даже намеков на существование поселения/города/крепости в устье реки Самары вплоть до 1586 года. Это же утверждал в конце 1586–1587 гг. ногайский бий Урус в своих переговорах с русскими послами, когда требовал от Москвы снести вновь построенную крепость. Следов поселения – города, существовавшего в конце XIV – середине XVI в., – не удалось обнаружить и археологам, искавшим «старую» Самару.
Думается, что удревнить город, превратить его историю, как сейчас принято писать, в более протяженный «лонгитюдный» процесс, наполнить его событиями и действующими лицами можно и другим путем. Ведь первый более чем 250-летний период становления Самары от пограничной крепости и уездного городка до губернского центра крайне поверхностно и фрагментарно изучен. Практически он остается незапечатленным в «исторической памяти» современных жителей города.
Замечательно, что совсем недавно был установлен украсивший волжскую набережную памятник основателю Самары князю Засекину. Но где еще на улицах и площадях нашего города можно увидеть имена, памятные барельефы и, наконец, памятники другим историческим личностям, сыгравшим заметную, а порой ключевую роль в его начальной истории? Мне, например, очень хотелось бы посидеть на скамейке в Татищевском скверике, примерно там, где этот выдающийся россиянин обустраивал в Самаре второй половины 1730-х гг. первый в городе «проспект».
А ведь таких имен немало. К ним следует отнести самарских воевод князя Д. П. Лопату Пожарского и боярина Б. М. Салтыкова; первого русского лирического поэта П. А. Квашнина-Самарина, несколько детских лет которого прошло в нашем городе; Петра Великого (350-летний юбилей которого Россия собирается праздновать в следующем, 2022 году); строителей Новой Закамской линии Ф. В. Наумова и И. А. Бибикова; руководителей Оренбургской экспедиции И. К. Кирилова, В. Н. Татищева и В. А. Урусова; возглавлявших отряды академической экспедиции П.-С. Палласа, И. И. Лепехина, И.-П. Фалька, давших первые научные описания нашего края; первого члена-корреспондента Петербургской Академии наук П. И. Рычкова и многих других.
***
Родственник знаменитого Д. М. Пожарского князь Дмитрий Петрович Лопата Пожарский во Втором ополчении командовал авангардом, не однажды лично участвовал в сражениях. На исходе Смутного времени, потрясшего всю страну в начале XVII в., Дмитрий Петрович был послан воеводой в Самару, единственный город, уцелевший между Казанью и Астраханью. Здесь он многое сделал для организации сопротивления отрядам И. Заруцкого и М. Мнишек, готовивших поход из захваченной ими Астрахани на Москву. Князь стал фактически координатором всех патриотически настроенных сил огромного региона, верных избранному в Москве на царство Михаилу Федоровичу Романову.
Трудно переоценить роль Петра I в истории Самарского края первой четверти XVIII в. По его указу в Самаре вместо старой сгоревшей была создана новая крепость – «земляной замок», а также перестроена система других оборонительных сооружений города. Царь смог оценить природные ресурсы Самарского Заволжья, прежде всего залежи серы, рядом с которыми был основан пригород Сергиевск и 3 серных «завода». Несколько позднее по указу Петра производство серы для русской армии было перенесено на Самарскую Луку.
Для противостояния вспыхнувшему в Заволжье и Приуралье башкирскому восстанию на реке Самаре построили пригород Алексеевск, а в Самарский край направили крупные военные силы. Позднее, в 1717 году, по указу царя серные озера на р. Сок посетил лейб-медик Готлиб Шобер, признавший их весьма полезными для здоровья.
В 1695-м Петр миновал не останавливаясь наш город с караваном судов, направляясь в Азовский поход, а вот в 1722-м он вместе с женой, будущей императрицей Екатериной I, лично осмотрел и оценил Самару, ее укрепления.
Перечень людей, приведенный нами, является далеко не исчерпывающим. Его можно существенно пополнить еще десятками имен россиян, которые из далекой средневековой Московии и начальных веков Российской империи своими деяниями, идеями и проектами заслужили право занять почетное место в пантеоне выдающихся исторических деятелей Самарского края.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Тряпочки

Сегодня – день рождения Зои Михайловны! Зоя, солнечного настроения! Оптимизма! И много новых текстов – устных и письменных! А пока – публикация в последнем номере «Свежей газеты».

Зоя КОБОЗЕВА *

Дни расплетают тряпочку, сотканную Тобою.
И она скукоживается на глазах, под рукою.
И. Бродский

Когда всё разделилось на высокое и низкое, на глубокое и мелкое, на настоящее и подделку? Это вот, говорят одни менторы, настоящая история, а это не настоящая история. Это, вещают они дальше, настоящее искусство, а это не настоящее искусство. Это, пишут критики, настоящая литература, а это не настоящая литература. Это, подводят итоги моралисты, хороший вкус, а тут у вас, батенька, чистой воды мещанство. Эти люди, строчат сочинения школьники, высоких порывов, а эти так, с мелкой и неказистой душонкой, тряпичники, барахольщики…


[Spoiler (click to open)]
Так получилось, что я начинаю этот текст с грусти. Когда села писать, пришло печальное – вновь, опять, вести с войны – печальное и скорбное известие: не стало чудесного историка Андрея Германовича Удинцева. Для всех тех историков, которые работали и работают в архиве, это большая потеря. Для всех добрых, искренних, чутких людей – это большая потеря. Потому что такое впечатление, что ковид забирает самых хороших, самых добрых, самых талантливых, которые были бы лишними в этой нашей рваческой и какой-то уж совсем не лирической современной повседневности, из которой ушли рыцари, менестрели, прекрасные дамы и поэты.
Последнее, что я получила в личном сообщении от Андрея Германовича 1 августа, перед тем, как он попал в больницу, было объявление из газеты «Коммуна» за 4 августа 1925 года: «Советую всем моим заказчикам, желающим иметь хорошо сшитое мужское и дамское верхнее платье принять к сведению и сообщить своим знакомым, что мастерская закройщика Цирина переведена на Кооперативную ул. (б. Соборная) № 141, к углу Красноармейской. Качество и выполнение вне конкуренции и к уговоренному сроку.
С почтением С. Г. Цирин (окончил Парижскую академию кройки)»
.
Далее в личном сообщении шло: «Для желающих продолжить изучение «модной» темы смотреть: СОГАСПИ: ф. 149 (Самарская губернская контрольная комиссия ВКП(б), оп. 1, д. 981 «Конфликтное дело – Цирин С. Г., 1922 г., на 7 л.».
И, вы думаете, что я написала в ответ? Я написала в ответ: «Спасибо большое!» И оставила на потом. Как и мы в нашем беге оставляем на потом сказать, сделать, подойти, обнять, пожелать, пожалеть, приголубить, дать немного своего тепла и внимания. А видите ли, как сейчас в нашей жизни особенно активно стало происходить: потом может и не быть.
Андрей Германович был очень глубокий историк-архивист. Знал толк в темах. И всё время нашего общения он нет-нет да и присылал мне в личных сообщениях документы не из жизни сословия «мещанство», а из недр нашего такого милого, между прочим, всегда спасающего, между прочим, мещанства и вещизма.
***
Из другого личного сообщения от Андрея Германовича: «В «Коммуне» от 23 июля 1927 года было напечатано сообщение: «Буржуазные нравы: жена – собственность мужа – отстригла волосы супротив запрета мужа на это – получила клеймо «продажной женщины, опозорившей домашний очаг». Муж подал иск в суд о разводе с такой женой – суд встал на сторону мужа».
Вы думаете, что я ответила? «Спасибо большое».
Еще одно, более раннее сообщение от Андрея Германовича: «07 июля 1928 года из столицы Китая г. Пекина на телеграфную ленту поступило сообщение об опубликовании распоряжения, предписывавшего «китайцам-мужчинам отрезать косы, а женщинам – прекратить носить колодки, уродующие ноги». Для выполнения распоряжения установлен месячный срок. За нарушение распоряжения предусматривалось строгое наказание».
Я не заметила этого сообщения и даже не написала «Спасибо».
Перед этим еще одно сообщение: «Зоечка ты сама-то здоро́ва? Корона по размеру не подошла?!»
Я ответила что-то такое дежурное. У меня же уже выросла к этому моменту «корона», которую я называла «чувство ответственности», из-за которой я всё бежала, выступала с лекциями, зарабатывала, а такой теплый человек со мной шутил на тему, которая для него, пережившего инсульт и много других всяких болячек, была достаточно серьезной.
***
Перед этим, когда был февраль и мы все радостно уже ждали весну и научились жить «в ковиде», Андрей Германович писал мне в личном сообщении, вернее, перепечатывал отрывок из «Коммуны» от 5 сентября 1923 года: «1 сентября 1923 года на набережной р. Самарки, близ кирпичных заводов, обнаружен труп мужчины лет 25. На трупе огнестрельная рана. Причины и личность убитого выясняются. 12 февраля 1924 года самарская газета «Коммуна» сообщила о результатах уже судебного рассмотрения убийства на набережной р. Самарки 1 сентября 1923 года. Убийца – 18-летний канцелярист Алексей Кашинцев, убитый – его товарищ Иван Банников. Накануне рокового выстрела приятели повздорили из-за попытки кражи приводных ремней из машинного отделения кирпичного завода. И Кашинцев решил отомстить Банникову, выстрелив в правый висок спящему Банникову. На суде Кашинцев заявил, что Банников «перед этим сам стрелял» в него 2 раза «из-за брюк «клёш», которые, видимо, Кашинцев и отобрал у Банникова за якобы долг с весны 1923 года в 350 миллионов. В итоге, после выслушивания объяснений Кашинцева, суд приговорил его к 8 годам строгой изоляции».
Я опять отвечаю: «Спасибо!» Андрей Германович пишет: «Пожалста!»
28 января 2021 года Удинцев присылает мне статью из «Коммуны» за 28 января 1926 года: «95 лет назад в Турции имело место «антишляпное движение» – контрреволюционные выступления, возглавлявшиеся фанатичными религиозными лидерами, – вызванное декретом о замене тюрбанов и фесок европейскими головными уборами. Турецкое руководство во имя спокойствия было вынуждено изолировать вредные элементы.
В 1828 году султан Махмуд II сделал обязательным ношение фесок всеми военными и чиновниками. После этого фески быстро прижились в Османской империи. Ношение тюрбанов и фесок также имело религиозный аспект, считалось, что они соответствуют требованиям ислама. Европейские же шляпы считались атрибутом «неверных», их ношение осуждалось исламскими религиозными лидерами.
В XVI веке шейх аль-ислам Османской империи Эбуссууд-эфенди выпустил фетву, в которой говорилось: «Те, кто носят шляпы, подобные иностранным, совершают куфр». В популярном исламском катехизисе Mızraklı İlmihal европейские шляпы также осуждались, их ношение приравнивалось к ношению христианского креста.
В 1925 году в Турецкой республике был принят «закон о шляпах», в соответствии с которым всё мужское население Турции было обязано отказаться от ношения фесок и тюрбанов в пользу европейских шляп. Нарушители карались штрафом либо тюремным арестом на срок вплоть до шести месяцев. Среди всех реформ Ататюрка именно «закон о шляпах» вызвал наибольшее неприятие в обществе. По всей Турции против отказа от тюрбанов и фесок прошли акции протеста, которые подавлялись силой. Для подавления протестов в городе Ризе правительству даже пришлось отдать приказ об обстреле города орудиями крейсера «Хамидие». Кроме того, 57 противников реформы, отказавшихся снимать тюрбаны, были повешены.
Одним из наиболее ярых противников нового закона был исламский активист Искилипли Атыф Ходжа, который в своём памфлете «Имитация Запада и шляпа» высмеял «закон о шляпах». В декабре 1925 года Искилипли был арестован, после этого он предстал перед трибуналом, который через два дня признал Искилипли виновным в работе на Британию и приговорил к казни через повешение.
Жесткие меры, применявшиеся к нарушителям «закона о шляпах», привели к постоянному высокому спросу на шляпы, именно благодаря торговле шляпами сумел разбогатеть Виталий Хакко, основатель торговой марки Vakko. В 2004 году во время посещения Турции Еврокомиссией ее члены осудили «закон о шляпах». На тот момент он ещё действовал, хотя практически не применялся. Наказание за нарушение закона о шляпах было отменено лишь в 2014 году».
Андрей Германович прекрасно понимал, что мир вещей – это не порицаемое мещанство, это мир, в который человек может спрятаться от всех бурь большой истории. А большая история, как ищейка, порой суёт свой нос, лезет в это святая святых, в ту рубашку, которая ближе всего к телу, потому что это своя рубашка, хранящая наше тепло, уютная рубашка частной жизни.
И я не понимаю, почему показывать объективные исторические процессы, окружать исследовательской любовью великих реформаторов или основателей заводов, газет, пароходов почетнее, чем изучать, к примеру, как копошился самарский рынок, кто чем торговал, кто кого обзывал за ношение необычных брюк или странных причесок, как ссорились, лукавили, модничали, украшали свой дом, покупали на барахолке всякие шарманные штучки наши с вами соседи-горожане, соседи по веку, по десятилетию, по улице, по нравам и обычаям. Только сегодня, когда будете читать этот мой текст, не забудьте, пожалуйста, не просто чиркнуть «спасибо» своему соседу, другу, знакомому, а что-то очень теплое приписать; может, даже сложить в конвертик, приклеить марку и отправить по почте.
***
Я в воскресенье зашла на Главпочтамт. Был такой светлый, теплый, прохладный осенний денек. Так мило, когда стало прохладно. Можно снова гулять, а не маяться под вентилятором. Я только что выступила с лекцией в Струковском саду, прождала своего опаздывающего визави около бронзового Шостаковича, поплакала от досады, поругалась, а потом мы пошли на Главпочтамт.
Нет такого самарца, который не обожал бы Ленинградскую. И Главпочтамт. Объяснить не можем, просто там кто-то живет. В этих эркерах, в этом глобусе, в этих подворотнях, увитых виноградом и хмелем. В виднеющихся древних лестницах гулких дворов. Там живут, наверное, все те, с кем мы дружили, кого любили, кто ушел на время из сообщений во «ВКонтакте», но остался на скрипучих вторых этажах легким скрипом. Остался на балкончиках с геранью вялыми осенними бабочками. В закатах за Волгой остался и в перышках ее прощальных облаков.
Зачем мы пошли на Главпочтамт? Даже не знаю. Посмотреть марки на конвертах. Потом скользнули вниз по Ленинградской. А там – божественный магазинчик-подвальчик-барахольчик-старьевщик. Спускаешься в этот мирок – там старые пластинки и всякий «милый хлам барских усадеб». Только, конечно, не барских, а советских. Клипсы, кофты, кассеты, пластинки, значки, брошки. Прям Питер-Питер по ощущениям. Я, конечно, купила перстень за неприлично большие деньги – 250 рублей. Но как греет! Я б купила и зонт какой-нибудь фрекен, или фрау, или мадам. И лису на воротник, съеденную молью. Знаете, почему? Потому что в этом во всём очень тепло жить, без великих порывов и буревестников.
Точно! Я – пингвин, который прячет тело жирное в утесах, пока буревестник взывает к революции. Мне даже в комментариях моего эфира на «Эхе» кто-то так и написал, типа, как вам не стыдно быть такой милой и доброй и так радостно звенеть о мещанском прошлом Самары, надо же бороться с несправедливостью. А кто вам всем сказал вообще, что пингвин не бросится защищать свой мирок, своих близких, если возникнет угроза его любимым?
Мир мещанский и вещизм – это теплая мамина кофта и бабулины рейтузы с начесом, это деревянная ложка для штопки шерстяных носков и старенькая цигейковая шубка с кушачком. Когда закончилась эпоха лозунгов, знамен, парадов и решений пленумов, на Куйбышевской открылся ресторанчик «Жили-были». Там висела клетка с канарейкой. На окнах – милые занавески. Стульчики с облупившейся краской, дизайнерские, конечно, но ностальгические. В меню: грибочки, осетрочки, водочка, наливочка. Уменьшительно-ласкательные суффиксы.
Всем захотелось вот этих самых мещанских ценностей, все до одурения соскучились именно по вещизму, по тряпочкам, в том числе по таким же, как в фильмах французских из 1970-х с Бельмондо, Пьером Ришаром, Луи де Фюнесом, которые мы не могли достать в эпоху демонстраций, а просто очень, ну очень хотелось узкие вельветовые штаны и пиджак с заплатками на локтях, да и батник, и да, сапоги чешские. Еще кто-то, кто долго судил на партсобраниях моральный облик строителя, пытался и после перестройки судить низкое, ненастоящее, наносное, чуждое. Но вы же понимаете, что в этом мирке просто уютно и тепло.
Мы бежим. Я сбежала недавно с одного музыкального действа. Оно как раз было о мирке, об одесском мирке. И я не поверила и сбежала. Зато буфет, вернее буфетчица в этом заведении – просто невероятная, шикарная. Я бежала не одна, а со своими бывшими студентами. Так весело сбежали, как с пары. В Самаре теперь такая Европа! Гуляли, заходили в ресторанчики, пили вино, с улиц раздавался джаз. А я так и не успела написать теплый ответ замечательному человеку, который прекрасно всё понимал про жизнь. Спасибо, дорогой Андрей Германович!
– Пожалста!..
Зеленая нитка, следом за голубою,
становится серой, коричневой, никакою.
Уж и краешек, вроде, виден того батиста.
Ни один живописец не напишет конец аллеи.
Знать, от стирки платье невесты быстрей садится,
да и тело не делается белее.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Культурный код

«Я не повел бы вас за собой в землю обетованную, даже если бы мог, потому что, если я сумею довести вас туда, кто-нибудь другой сумеет вас оттуда вывести». Это из романа «42-я параллель» Джона Дос Пассоса.
Вот, собственно, за это я и не люблю большевиков. Не большевиков-ленинцев, а большевиков вообще – тех, кто оказался во власти и немедленно уверовал в собственную непогрешимость, в то, что это возвышение/восхождение – результат их исключительного интеллекта. В памяти, правда, остаются те, кто позволял себе сомневаться и советоваться. В доброй памяти. Но большевики, как правило, успевают столько всего натворить – переделать, раскурочить…
Главная беда в том, что Они начинают ускоренными темпами менять базовые жизненные принципы, этическую систему, традиционный уклад. А как же иначе: Они же самые лучшие, Они победители и уверены в том, что все остальные – «лузеры» – мечтают походить на них. И понеслось! Реформируем систему образования – ведь Они вполне себе обходятся без ее излишеств. Снижаем до неприличного стипендии – ведь Они вместо не обязательных занятий грузили в свое время мешки на железнодорожных станциях (и выжили!). Делаем необязательным художественное воспитание в общеобразовательных школах – Они же вполне без этого обходятся!


[Spoiler (click to open)]
Еще печальнее, когда под руку Им попадается что-то, что дорого тебе с детства. Например, городской ландшафт, в котором ты вырос. Тут уж большевики беспощадны и в ход идет сарказм – издевательская гипербола в отношении замшелых двориков старого города, злая ирония – «да какой это памятник истории, что вы носитесь с этой развалюхой? Вот в столице, вот в Петербурге, вот… вот…»
И уже «Лукоморья больше нет, от дубов простыл и след», а ты живешь внутри ультрасовременных дворов-колодцев, окантованных высотками из стекла и бетона, ходишь на выставки сломанных в дремучем лесу веток, слушаешь сонаты для двух водосточных труб, пилы-болгарки и скрипучей входной двери. А главное – тратишь прорву усилий на то, чтобы не оказаться в потоке вечно куда-то мчащихся земляков, потому что «нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее».
Зачем страна всё время куда-то бежит? Или это не страна, а только ее срез, который я вижу? Но ведь из всех производств развиваются только нанофабрики и прокатные станы в цифре, однако не цифрой же единой…
***
Вот это и есть смена культурного кода р-р-революционным путем. Конечно, не след щи лаптем хлебать, за водой с коромыслом всякий раз к колодцу ходить и каждую выгребную яму XVI века ограждать охранными грамотами, свидетельствующими о ее уникальности, но зачем же верить рецептам всех докторов кряду, ведь может оказаться, что свои дипломы они купили в каком-нибудь переходе метро или вместо лекций грузили где-нибудь апельсины бочками, а репутация – всего лишь результат пиара, самого божественного из всех искусств и наук.
Не бойтесь сумы, не бойтесь тюрьмы,
Не бойтесь пекла и ада,
А бойтесь единственно только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо
Об этом мы с Сергеем Лейбградом, поэтом, культурологом, публицистом, говорили на дискуссии «Культурный код региона: формирование и особенности», проходившей в Струковском саду в рамках фестиваля «Время читать» (подробно о нем – на 20-й странице).
Вот, кстати, один их самых удачных примеров культурной практики последнего времени. Из всех причин успешности книжного форума главная – в том, что его делали профессионалы, а вмешательство функционеров касалось исключительно их компетенции – ресурсной поддержки.
И не о страхах мы с Сергеем говорили, а о том, что, минимизируя учебные нагрузки и сокращая время обучения – и количество обучающихся, – мы как манкуртовым обручем рихтуем целое поколение, а исключая из его обязательного круга высокое искусство, мы еще и расшатываем и без того хрупкую этическую систему.
Это ведь генералам нельзя доверять принятие решения о начале войны, а решения в сфере образования и художественной культуры имеют право принимать только профессионалы.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 23 сентября 2021 года, № 18 (215)

Самара в их жизни. Василий Константинович Блюхер (1890–1938)

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Был такой знаменитый прусский генерал-фельдмаршал Гебхард Леберехт Блюхер фон Вальштатт. Благодаря ему в 1815 г. удалось одержать победу над Наполеоном в битве при Ватерлоо. Бравый военачальник пользовался чрезвычайной популярностью в России. И неудивительно, что ярославский помещик Кожин дал своему крестьянину, вернувшемуся после военной службы с медалями и крестами, прозвище Блюхер. Оно стало фамилией, которая по наследству досталась и правнуку – будущему советскому маршалу.

В биографии молодого В. К. Блюхера больше вопросов, чем ответов. Но достоверно известно, что он был ранен во время мировой войны и комиссован. Вероятно, в 1916-м вступил в партию большевиков, в мае 1917-го оказался в Самаре, где пытался устроиться на Трубочный завод. Но местные товарищи поручили ему вступить добровольцем в 102-й запасной полк для ведения революционной пропаганды, и вскоре солдат Блюхер стал заместителем председателя полкового комитета, членом Самарского Совета солдатских депутатов, заместителем председателя военной секции Совета. После октябрьского переворота он уже член Самарского военревкома, помощник комиссара гарнизона и начальник охраны революционного порядка.
В ноябре 1917 года нашего героя направили комиссаром отряда в Челябинск, там его избрали председателем ревкома и Совета рабочих и солдатских депутатов. В 1918-м Блюхер возглавил партизанскую Уральскую армию, за 1500-километровый рейд по тылам противника получил орден Красного Знамени под номером 1. В дальнейшем командовал дивизиями, отличился при форсировании Сиваша и штурме Перекопа. В 1921–1922 гг. был военным министром и главкомом Народно-революционной армии Дальневосточной Народной Республики. Три года состоял главным военным советником при китайском революционном правительстве. С 1929 г. – командующий Особой Дальневосточной армией, за разгром китайских агрессоров получает орден Красной Звезды, и тоже – первым в стране. А вот Хасанскую операцию 1938 года Блюхер провалил. Сказались отсутствие военного образования, бардак в управлении войсками, затяжные запои.
В 1937 г. ему довелось в составе Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР судить и приговорить к смертной казни Тухачевского и других видных командиров Красной Армии. В ноябре 1938 г. арестовали самого Блюхера. За 18 дней его допрашивали 21 раз, семь из них – лично Берия. Умер в Лефортовской тюрьме после избиений и пыток. В 1939 г. Блюхер был посмертно приговорен к смертной казни за «шпионаж в пользу Японии». Реабилитировали его в 1956 г. 11 мая 1967 г. улицу Симферопольскую в Куйбышеве переименовали в улицу Блюхера. В тот же день была переименована и улица Пулеметная. Она получила фамилию Тухачевского. Вот так они снова и встретились. Через 30 лет.

* Краевед, главный библиограф Самарской областной универсальной научной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Кухня как дух времени

Я – из того поколения, что мешалось между родительских ног, когда они на кухнях вели бесконечные разговоры о вечном и сиюминутном со своими бессчетными гостями. Понимать я тогда был в состоянии ничтожную малость услышанного, но когда я всё-таки выцыганил у Миши ФАЕРМАНА книжку его воспоминаний, фрагменты, посвященные Кухонным сидениям, всколыхнули воспоминания, и я попросил свою коллегу по кафедре Ирину КОЛЯКОВУ порассуждать о феномене «советская кухня». Без ее заметок Мишины мемуары – очень личные и очень эмоциональные – будут, как мне показалось, не до конца поняты. Ирина согласилась – и вашему вниманию ее эссе и фрагменты из книги воспоминаний Михаила (я вывесил их в Сети сегодня утром).

Ирина КОЛЯКОВА *
Рисунок Сергея САВИНА

Цифровизация жизни совершила революцию коммуникаций, породила новые повседневные практики и ритуалы, втолкнула человека в иное культурное, информационное пространство. Поколение цифровых кочевников иначе воспринимает информацию, меняя и логику критического мышления. Новые реалии изменили представление о местах и пространствах, на понимании которых строилась история. В этих условиях остается уповать на память о событиях, ритуалах и значимых местах.


[Spoiler (click to open)]
Для трапезного российского менталитета это особенно характерно. Интересным и во многом знаковым пространством, иллюстрирующим многие исторические, культурные и идеологические изменения ХХ века, была кухня.
Намек на сложность и глубину понимания культурного пространства кухни встречаем еще в словаре. У Ожегова читаем: «Кухня – 1. Отдельное помещение (в доме, квартире) с печью, плитой для приготовления пищи… 4. перен. Скрытая сторона какой-н. деятельности, чьих-н. действий: «Посвятить кого-н. в свою кухню».
На протяжении ХХ века отношение к этому пространству и его функции часто менялись. До 1917 года кухня – это утилитарное пространство, связанное в основном с приготовлением пищи, скрытое от глаз посторонних. Послереволюционный коммунальный быт новой коллективной повседневности изменил вид и конструкцию этого помещения: в коммунальных квартирах кухня стала общим пространством, в котором и готовят, и стирают, и умываются, и сушат белье, конфликтуют, подслушивают, выводят на чистую воду тех, кто съел чужие щи, и делятся последними запасами. В 1930–1940-е гг. кухня – важное пространство коммуникаций для советского человека. «Мы с тобой на кухне посидим, сладко пахнет белый керосин», – писал Осип Мандельштам в 1931 году.
Советская кухня не просто утилитарное помещение, это пространство фиксации и передачи культурной памяти. Теория культурной памяти Я. Ассмана описывает культурную память как непрерывный процесс, в котором социум формирует и поддерживает свою идентичность посредством реконструкции собственного прошлого, в котором «прошлое сворачивается в символические фигуры, к которым прикрепляется воспоминание»; таким коллективным воспоминаниям-идентичностям «присуща торжественность, приподнятость над уровнем повседневности».
Социокультурное значение кухни как пространства, отражающего развитие идей, ценностей и ритуалов, находит объяснение и в концепции «мест памяти» Пьера Нора. По его мнению, «местами памяти» могут быть не только географические точки, но также события, люди, здания, традиции, которые окружены особой символической аурой, выполняют символическую роль напоминания о прошлом, придающего смысл жизни в настоящем.
«Места памяти» возникают как сопротивление угрозе разрушения памяти, поддерживая чувство продолжения истории. Отсюда такое большое значение придавалось и придается образам, связанным с «местом»: например, у Евгения Евтушенко: «В нашенской квартире коммунальной кухонька была исповедальней».
Изменение представления о кухне как «месте памяти» стало следствием исторических коллизий, которые переживало советское общество во второй половине ХХ века.
ХХ съезд партии, речь Хрущёва «О культе личности и его последствиях» привели к тому, что в сознании интеллигенции сложилось представление о готовности власти к диалогу с обществом. Декларировав отказ от тоталитаризма, подтвердив политической реабилитацией граждан намерение оздоровить ситуацию в стране, партийное руководство вдохновляло граждан с оптимизмом ждать перемен, основанных на новых ценностях толерантности, уважения иной, отличной от собственной точки зрения, ответственности за судьбу страны, готовности к жертвенному служению правде. «Совесть, Благородство и Достоинство – вот оно, святое наше воинство», – провозгласил лозунг надежд Б. Окуджава.
Роль самого деятельного субъекта диалога взяла на себя литературная общественность: критики, поэты, писатели, которые воспринимали свою эпоху как эру нравственного возрождения. Время стремилось к самоидентификации и находило самоопределения: «оттепель» (И. Эренбург) – для эпохи, «пятидесятники» (В. Иоффе) и «шестидесятники» (Ст. Рассадин) – для поколения.
Кухня в жизни советского человека, несмотря на начало реализации жилищной программы, – всё еще пространство коммунальное и в большей степени утилитарное. Надежды на диалог с властью, свое право на высказывание советский чело-век вполне реализовывал в форме открытых писем, студенческих диспутов и, конечно, публичных чтений, начало которым было положено в 1958-м на открытии памятника Маяковскому в Москве.
В событийном плане начальный период «оттепели» напоминал качели: от репрессий (травля Пастернака, разгром выставки художников в Манеже, «воспитательные меры» в отношении Вознесенского, Аксёнова) до поддержки (открытие «Современника», «Таганки», появление журнала «Юность»). «Оттепель» оказалась совсем не «весной свободы», на открытый диалог власти и общества надеяться перестали.
В повседневной культуре это породило феномен интеллигентских кухонь, соединивших черты литературного салона и политического диспута. Кухня становится пространством, где реализуется потребность советского человека высказаться и быть услышанным, не привлекая ненужное внимание системы.
Для такой социокультурной трансформации пространства кухни уже имелись и инфраструктурные возможности: кухня как место для посиделок и разговоров появляется вместе с «маленковками» и «хрущевками», когда начинается расселение коммуналок. Теперь на кухне не умываются – для этого есть ванная, но размеры типовой «хрущевской» кухни невелики, и это усиливает камерность и даже сакральность кухонных диспутов.
Людмила Алексеева вспоминала об этом так: «Людей как прорвало, они стали говорить друг с другом, даже со встречными на улице – такой был отложенный спрос на общение. Именно тогда начались эти безумные московские компании: те, кто жил в это время, помнят, мы только и делали, что ходили из компании в компанию. Моя университетская подружка сказала тогда: мы не сопьемся, мы стреплемся. Потому что пили мало (на большую компанию одна бутылка на вечер), а разговоры были чуть не до утра. Говорили, говорили, говорили, говорили».
Несостоявшийся диалог власти и общества сместился внутрь своей среды – в пространство единомышленников.
В 1970-х постулат, предложенный ЦК КПСС обществу, – построение развитого «зрелого» социализма, который нуждается лишь в «совершенствовании», – не получил у трудящихся искреннего отклика и понимания. В конце 1970-х обозначился рост критических, негативных настроений в отношении политики партии, номенклатуры и советских чиновников.
Именно отсутствие открытого общественного обсуждения политических и социальных вопросов привело к тому, что «советский человек, боясь сказать что-то лишнее, был приучен обсуждать насущные проблемы через слухи, сплетни, кухонные разговоры, политические анекдоты». И кухня становится удобным и понятным местом рефлексии. Кухня как чувство места, формирующее отношение человека к пространству, где происходит идентификация человека с близкой ему интеллектуальной и ценностной средой. Чувство места определяется не столько физическими параметрами, воспринимаемыми человеком, сколько уверенностью в том, что у каждого места есть своя особая, только ему присущая, локальная ценность, определяемая часто как дух места.
По мере того, как этот дух места набирал силу, пространство кухонь становилось тесным, и в 1980-е разговоры на интеллигентских кухнях превращаются в квартирники, посиделки в художественных мастерских, котельных. Они совсем не обязательно про политику: темой их становятся альтернативная музыка, новая иностранная литература, кинематограф, дефицитные вещи. Но можно сказать, что отечественный андеграунд родился на советской интеллигентской кухне 1960–70-х.

* Кандидат исторических наук, доцент кафедры социологии и культурологии Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Аличе Рорвахер: воскрешение естественного человека

Леонид НЕМЦЕВ *

Нельзя, любя какой-либо вид искусства, не сокрушаться, что технические навыки и цифровые возможности перекрывают кислород для чистой мысли. Изощренное мастерство и обилие знаний порождают одинаковые пасьянсы из цитат, тасуемых, как карты в колоде. Тоска по подлинности становится каким-то старческим брюзжанием: ничего не исправишь и былого не вернуть, а хочется иногда поворчать на научно-технический прогресс, превращающий мир в глянцевый экран с неправдоподобными закатами и пластиковыми лесами.

И вдруг я открыл для себя режиссера, с которым можно дышать. Открыл сам, без советов и подсказок, неожиданно и совершенно случайно. Аличе РОРВАХЕР оказалась новостью, которую стоило ждать. Потом я вспомнил, что уже слышал о ней и что ее появление было как будто предрешено заранее.
В 2000 году в Самару по обмену приезжали итальянские студентки из Турина, они учились на филологическом факультете и специализировались на русской литературе. И несколько раз в разговоре упомянули свою однокурсницу Аличе, чьи высказывания цитировались, как будто она большой авторитет: «Вот с кем бы тебе было интересно поговорить о Достоевском и Набокове». Да мало ли интересных собеседников? А тогда имелась в виду самоуверенная девчонка, которой не было и двадцати. И только сейчас весь пазл сложился, когда я понял, что та самая Аличе стала снимать кино и в настоящий момент является автором трех совершенно удивительных фильмов, настоящих событий, обласканных призами и производящих чистый кислород.
Особая удача в плане ясности формы и глубины замысла – фильм «Счастливый Лазарь» (2018). Но немного слов стоит сказать и о «Небесном теле» (2011), и о «Чудесах» (2014).

Кадр из фильма «Небесное тело» (2011)

[Spoiler (click to open)]
Аличе Рорвахер – мыслитель, который не старается сначала заручиться поддержкой авторитетов, а потом отваживается мыслить самостоятельно. Интенсивность ее мысли сразу стала сильной и подлинной. Ее семья и место рождения итальянские, но отец – немец, и его влияние сделало воспитание Аличе более трудным, но и более интересным. Из сплава воспоминаний, переживаний и наблюдений собирается безыскусный, но удивительный материал, который должен был выплеснуться в виде произведения искусства. При этом основная ее тема – нуминозный опыт, то есть бережное всматривание в таинственное величие высших сил, организующих нашу жизнь. И дело не в том, что Аличе учится языку кино или языку критической философии, которая выносит очередной приговор современности, она чувствует материал в себе и умеет увлекать людей своими идеями. Она совершенно самостоятельна, и ей удалось передать картину мира, который будто бы увиден впервые (хотя этим приемом мало кого удивишь) и будто рожден только сейчас (а это уже достойно удивления).
Происходит второе рождение самого что ни на есть итальянского кинематографа: где-то мелькает аристократичный Висконти или левак Антониони, постоянно пробивается Витторио де Сика и над всем царит Феллини. При этом нет ни прямых цитат, ни театральности, ни претензии на возрождение итальянского кино, которое определенно измаялось в ожидании такого простого и чистого художника. Очень трудно представить себе молодого режиссера, который не держал бы в голове Тарантино и не тосковал бы по лаврам Соррентино. Аличе сразу стала работать сценаристом документальных фильмов и ассистентом режиссера, постаралась освоить кино импровизированно, следуя своим задачам и глубоко внутренним порывам. И так мы приходим к ее главному приобретению – интимности.
***
Интимность – это интонация подлинного высказывания из общечеловеческой глубины, ее невозможно представить осмеянной или поставленной под сомнение. Благодаря интимности мы получаем нечто нетронутое (не случайно в «Счастливом Лазаре» деревня называется Инвиолата, буквально «нетронутая»), что-то первичное, какими для итальянской культуры были картины Джотто и стихи Франциска Ассизского.
В «Небесном теле» девочка ходит в католическую школу, чтобы преодолеть разрыв с родной культурой (она выросла в Швейцарии). Религия призвана спасать и давать ответы, но она стала формальным делом. Священник заброшенной церкви в горах говорит девочке, что бог – злой и гневный, он не прощает людям их глупость, а вывезенное из церкви распятие падает с крыши автомобиля и спокойно качается на волнах под скалой. И в пластике этого почти документального фильма рождается ощущение, что бога нельзя потерять, его можно только встретить, узнать, почувствовать его присутствие в знаках и символах, как чувствовали его люди во все времена. Кадр с главной героиней, идущей по пустырю, усыпанному мусором, стал визитной карточкой компании «Темпеста», которая выпускает фильмы Рорвахер.
В «Чудесах» речь идет о конце фермерского уклада, семья героини производит мед, но вынуждена переехать в город. Хотя этот бизнес древний, ему не хватает современных технических возможностей, и он не соответствует требованиям гигиены. В фильме приняла участие Моника Беллуччи, она просто посмотрела предыдущий фильм и согласилась, хотя ни о каком роскошном бюджете речь идти не могла.

Кадр из фильма «Чудеса» (2014)

Аличе Рорвахер говорит, что человек либо уничтожает природу, либо консервирует ее, превращая в музей. И в любом случае следует защищать жизнь, а не традицию. И жизнь всегда строится на более сильных, чем традиция, основаниях, она интуитивна и мифологична, то есть произрастает из ощущений настоящего времени, а не из старинных преданий и канонических текстов. И это откровение лучше всего развернуто в «Счастливом Лазаре».
***
Главного героя зовут Лаццаро – так произносится это имя в южных диалектах. И хорошо бы было сохранить это в переводе, чтобы евангельское предание о воскрешенном Лазаре переживалось нами как невольное открытие.

Кадр из фильма «Счастливый Лазарь» (2018)

Замысел прекрасен и сложен (какой всегда бывает подлинная простота). В заброшенной деревне Инвиолата выращивают табак, гигантские листья выше человеческого роста укладывают в ящики и перевозят на виллу маркизы де Луны. Действие разворачивается примерно в 80-е годы прошлого века, но уклад деревеньки построен на том, что крестьянам не сообщается о принятых сейчас рабочих правах и зарплате. Это уголок настоящего Средневековья. Маркиза дает своим крестьянам работу и при помощи управляющего платит им гроши, увеличивая их призрачный долг. И крестьяне не готовы менять этот порядок. В производстве сигарет есть что-то вроде культа, сама маркиза постоянно курит, а ее бледный сын, маркизет Танкреди, повторяет, как мантру, что в случае приступа кашля нужно немедленно покурить или выпить кофе.
Лазарь – безродный крестьянский мальчик, у которого осталась только высохшая бабушка и которого понукают все жители деревни. Дело в том, что он безотказен, выполняет любую просьбу и любой приказ, оказывает любую помощь всякому, кто к нему обращается. Мальчик с кристальным взглядом и атлетичным телом крестьянина, а не Аполлона. Он – чистое воплощение святого Франциска или чудесного итальянского юродивого. Он не рефлексирует, ему не на что роптать, в нем нет никаких конфликтов и никаких желаний, его место там, куда его отправили с очередным поручением. Похоже, что он спит на свежем воздухе или на сене, охраняя курятник от мифического волка, воющего в холмах.
Аличе Рорвахер не проводила кастинг, она знала, что ее Лазарь не придет на пробы, в нем не должно было быть ни тени тщеславия. Объезжая итальянские школы, она нашла не актера, а именно Лазаря – Адриано Тордиоло, который не собирался сниматься в кино и до последнего сомневался, стоит ли ему принимать участие в проекте. Длительное общение, похожее больше на совместное молчание, привело к тому, что парень доверился ей. Лазарь в фильме представлен не как юноша, а как прямое воплощение мифологического персонажа, духа места, оберегающего заброшенную деревню. Возникает образ, подобный персонификации природы, какие бывают только у Миядзаки и в глубоко древних преданиях.
Основная канва фильма требует специальных пояснений, нуждается в теории мифологии. Маркизет Танкреди – единственный, кто готов изменить сложившийся порядок, ему отвратителен обман крестьян, затеянный его матерью и управляющим. Сами крестьяне не общаются с ним, они только презрительно гудят, когда он проходит мимо. И хотя Танкреди – жених дочери управляющего, у него есть ранний сотовый телефон и его семья пользуется автомобилем, мыслит он в категориях средневекового рыцарства, стремится защищать невинных и отправиться в странствие.
Единственный его друг – Лазарь, который не понимает иронии и не погружается в конфликт между крестьянством и аристократией, он просто выполняет всё, о чем его просят. Так он ведет Танкреди высоко в горы, где содержатся козы и где у него есть спиртовка для кофе. Танкреди спрашивает его: почему он пьет кофе, когда другие работают? И безыскусный и неподкупный Лазарь отвечает: потому что вы мне это приказали.
Лазарь очень близок к образу Парсифаля, которому открылся Святой Грааль. И тут вмешивается тотемическая тема. Тотем маркизета – волк. Ему очень понравилось безлюдное место высоко в горах, и он решает там остаться, инсценировав свое похищение и требуя у матери выкуп. Конечно, мать привыкла к его выходкам и игнорирует анонимные угрозы. Но услышав в горах вой волка, Танкреди тоже поднимает вой, от которого у крестьян с подножия холма мурашки бегут по телу. И он учит Лазаря выть, а потом совершает обряд посвящения его в оруженосцы, называя своим сводным братом.
Для Лазаря любая информация подобного рода – не игра, а чистая правда. Вот почему волк становится и его собственным тотемом. В качестве оружия он получает рогатку и носит ее с собой. Внезапно Лазарь тяжело заболевает и впадает в долгое беспамятство. Танкреди, оставшись без слуги, начинает мучиться от голода (совсем как генералы у Салтыкова-Щедрина). Невеста не выдержала разлуки и вызывает карабинеров по другому сотовому телефону, через который она могла общаться с Танкреди.
Лазарь, придя в себя и собравшись с силами, идет к Танкреди, как вдруг срывается с обрыва. Карабинеры удивлены тем, как живут крестьяне, и вывозят их в город, арестовывая имущество маркизы. Волк под закадровый голос крестьянской девушки, рассказывающей историю встречи Франциска Ассизского с диким животным, находит тело Лазаря.
Проходит несколько десятилетий, Лазарь пробуждается от смерти, хотя в его представлении не прошло и часа. Он отправляется на поиски своих односельчан и Танкреди, попадает в город. Лазарь возвращает крестьянам, ведущим в городе жизнь нищих и мошенников, память о мире природы. Он показывает им съедобные растения. Крестьяне удивлены, что еда растет под ногами, они постепенно начинают возрождаться, у них появляется идея вернуться в родную деревню: ведь человек живет только тем, что произрастает; мир держится на крестьянском труде.
Последняя миссия Лазаря – возвращение богатства Танкреди. Он является в банк и требует вернуть благосостояние маркизета, как это требовал бы его вассал; достает рогатку – единственное оружие, защищающее родовую честь. Разозленные посетители банка сначала боятся его, а потом аффектированно убивают. И освобожденный волк уходит из города в свой привычный мир.
Повествование здесь невероятно взвешенное и экономное, при этом всё проговаривается довольно отчетливо. Из нелепости, как это открывается актуальному сознанию, фильм превращается в средневековую поэму, где всё серьезно и всё базируется на древних мифологических основаниях. Так и живет настоящая мысль: она жива только тогда, когда кто-то в неё верит. Религиозная практика чистоты помыслов требует невероятной концентрации и касается, прежде всего, не греховности, а избавления от насмешки и сомнений.
***
Аличе Рорвахер не только способна защищать свои ценности, но ей удалось рассказать историю по законам мифа, мы присутствуем при прямом общении с коллективным бессознательным. Поэтому не стоит удивляться, что воскрешение естественного человека, как и воскрешение итальянского кинематографа, произошло в наше время и на наших глазах.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)

Бурная жизнь Ильи Эренбурга

Татьяна ЖУРЧЕВА *

Жизнь каждого человека извилиста и сложна, но, когда глядишь на нее с высоты, видишь, что есть в ней своя скрытая прямая линия.
Илья Эренбург. «Люди. Годы. Жизнь»

Есть в жизни каждого читающего человека книги, которые читаются и перечитываются всю жизнь. В моей жизни таких несколько. Одна из них – «Люди. Годы. Жизнь» Ильи ЭРЕНБУРГА.


[Spoiler (click to open)]
Его имя запало мне в память задолго до того, как я начала сама его читать. В 1962–1967 годах издавалось собрание сочинений Ильи Эренбурга в 9 томах. В последних двух была напечатана полностью книга «Люди. Годы. Жизнь», уже нашумевшая, известная по публикациям в «Новом мире», ставшая одним из главных литературных событий этого отнюдь не бедного на события времени.
Книжки в те времена были в дефиците. Раздобыть подписку на собрание сочинений – огромная удача. Отец – великий книгочей – собранием сочинений Эренбурга дорожил чрезвычайно. А последние два тома особенно берег и не раз перечитывал. Я сама прочла и эти тома, и другие существенно позже, но уже тогда осознала, что лаконично оформленные серые книжки – одна из главных ценностей нашей домашней библиотеки.
***
Илья Эренбург, может быть, в большей степени, чем любой из его современников, вместил в себя свою эпоху во всей ее сложности, многогранности и противоречивости. Он родился в 1891 году, когда начинала ломаться русская жизнь и рождался русский модернизм. Отрочество совпало с тревожным началом ХХ века, с разочарованиями и ожиданиями, с ростом революционных настроений.
В гимназии, где учился Эренбург, действовала подпольная большевистская организация, и он был одним из самых деятельных ее участников. Кстати, первый его революционный наставник – Бухарин, с которым у Эренбурга сохранились добрые отношения вплоть до гибели Николая Ивановича в 1938-м и о котором он много и благодарно пишет в своей книге, хотя тогда, в 60-е, Бухарин всё еще оставался «врагом народа» – его реабилитируют только в 1988-м.
Семнадцати лет он оказался в эмиграции, ходил на лекции и собрания, встречался с Лениным и другими большевистскими лидерами, строил планы нелегального возвращения в Россию, чтобы делать революцию. Именно в революции ему виделся единственный способ самореализации и обретения свободы не только для всего человечества, но прежде всего для себя самого. Искусство же таило угрозу этой свободе: «Я боялся всего, что может раздавить человека: меня тянуло к искусству, и я его ненавидел».
Тем не менее, искусство победило. Подавило ли оно его или, напротив, помогло обрести свободу? Наверное, и то, и другое случалось в его долгой жизни. Потому что, даже отойдя от партийной работы, фактически прервав все свои отношения с политической эмиграцией и даже разочаровавшись в ней, он никогда не прятался от реальной жизни.
***
Десять лет эмиграции, скудных, голодных, стали для недоучившегося гимназиста лучшей школой – и жизненной, и художественной. Он изъездил (когда были деньги) и исходил пешком (когда денег не было) чуть не всю Европу. Рядом с ним в бедных комнатках, за столиками в парижских кафе жили, писали стихи и картины Гийом Аполлинер, Макс Жакоб, Пабло Пикассо, Амедео Модильяни, Фернан Леже, Диего Ривера… Список тех, с кем он был знаком, дружил, общался в течение этих десяти лет, можно продолжать и продолжать. Спустя годы, уже в статусе советского писателя, он по-прежнему оставался своим и для Пикассо, и для Риверы, и для многих других. Этим охотно пользовалась власть, и, может быть, это сыграло свою роль в том, что он, вопреки всякой логике, пережил и 20-е, и 30-е, и 40-е и умер все-таки своей смертью в 1967-м.
Там же, в Париже, истоки разнообразия его занятий, его интересов, его, может быть, порой поверхностных (он сам это признавал), но весьма обширных познаний об искусстве, о философии, о людях. Прежде всего – о людях. Недаром именно это слово стоит первым в названии его главной книги.
Для заработка начал заниматься переводами и журналистикой. Писал, главным образом, для московских газет, где его печатали и откуда присылали небольшие гонорары, несмотря на статус политического эмигранта, которого, вернись он на родину, ждала бы тюрьма. Трудно представить что-либо подобное в советское время, да и в постсоветское тоже.
Серьезную журналистскую школу прошел Эренбург в годы Первой мировой войны. Вместе с корреспондентами французских и иностранных изданий он выезжал на фронт и описывал свои впечатления о войне, о жизни и быте воюющей Франции в статьях и заметках для русских газет.
***
«Стихи я начал писать неожиданно для себя». Спустя более полувека старый, опытный человек безжалостно оценивает подражательные и беспомощные первые свои стихотворные опыты. Но 18-летний мальчик в стихах искал спасения от одиночества и сомнений, от раздирающих душу противоречий и тоски по дому.
Первая попытка напечатать стихи провалилась: редактор журнала «Аполлон» известный критик Сергей Маковский посоветовал автору выбрать другую профессию. И он было смирился с этим суровым приговором. Однако «вдруг почувствовал, что стихи поселились во мне, их не выгонишь, и я продолжал писать».
В 1916 году он издал свою первую книжку – «Стихи о канунах», на которую откликнулся Валерий Брюсов. И не только упомянул в обзоре, а написал личное письмо, признав в молодом поэте пусть младшего, но собрата. После «Канунов» были и другие книги, о которых критика отзывалась в основном благосклонно.
Обратившись к прозе, Эренбург не расстается со стихами. Хотя, по его собственному признанию, был большой перерыв с 1924-го по 1937-й год. И лишь в Испании, во время войны, вдруг «неожиданно, как некогда, начал шевелить губами и сочинять стихи <…> потому, что нужно было сказать о настоящем». Потому что «стихами можно сказать то, чего не скажешь прозой».
Вот только одна цитата:
Будет день, и прорастет она –
Из костей, как всходят семена, –
От сетей, где севера треска,
До Сахары праздного песка,
Всколосятся руки и штыки,
Зашагают мертвые полки,
Зашагают ноги без сапог,
Зашагают сапоги без ног,
Зашагают горя города.
Выплывут утопшие суда,
И на вахту встанет без часов
Тень товарища и облаков…
О войне написано много стихов – пронзительных, трагических, может быть, более совершенных, чем эти строчки, но в них поражает предчувствие, предвидение того, о чем тогда, в 1940 году, еще никто не думал: каждая война имеет свое начало, ни одна война не имеет конца.
***
«Эренбург – поэт пророческих видений, поэт гневного сарказма, циничный и стыдливый, грубый и нежный, жестокий и жалостливый, в своих религиозных исканиях всегда находящийся на грани разрыва с искусством вообще и только против воли остающийся в границах поэзии, которые всегда стремится переступить, почти презирая себя за то, что он еще поэт. Он наделен безжалостно четким ви́дением действительности, которая постоянно прорывается и разверзается под его взглядом, он реалист и мистик подобно испанским поэтам – монахам средневековья». Так Максимилиан Волошин писал в 1919 году об Эренбурге, недавно вернувшемся из эмиграции, мучительно переживавшем хаос революции и гражданской войны. Прозорливый критик и внимательный читатель Волошин увидел всю противоречивость натуры Эренбурга, отразившуюся в его поэзии. А через два года появился первый роман – «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников».
В 20-е годы он пишет одну книжку за другой, очень быстро и, как кажется, легко. Но если вчитаться, за легкостью стиля, отточенностью фразы, за иронией и экспериментами с формой – мучительные размышления, осознание необходимости сделать, наконец, выбор.
Он не забыл своей большевистской юности, но пришедших к власти большевиков долго принять не мог. Хотя в конце концов смирился, потому что другие показались еще хуже. Разрушенная, искалеченная мировой войной Европа переживала свой закат (первый том «Заката Европы» Освальда Шпенглера вышел в 1918 году), но и Россия виделась ему скорее «во мгле», как Герберту Уэллсу. «Хулио Хуренито» как раз об этом и о том, что случится дальше: Эренбург раньше, чем кто бы то ни было, предсказал появление германского фашизма и Холокост.
Странно, но книга понравилась Ленину. То ли сыграли свою роль сентиментальные воспоминания о восторженном мальчике, увлеченном революцией, то ли он, уже не совсем здоровый к тому времени, не всё понял, а может, наоборот, понял слишком много – кто сейчас это знает. Да и была ли эта история на самом деле или это один из многочисленных мифов?
Так или иначе, книга вышла и имела успех. Ее, правда, изрядно ругали – и за идеологическую невыдержанность, и за художественные промахи. Юрий Тынянов увидел в Эренбурге эпигона Андрея Белого. Более благожелателен был Виктор Шкловский. Кстати, именно Шкловский назвал его «Павел Савлович», имея в виду евангельского Савла, который, уверовав в Христа, стал его апостолом по имени Павел. Шкловский, как до него Волошин, тоже увидел внутренние противоречия, мучившие Эренбурга.
Вся его проза 20-х годов – о необходимости и трагической невозможности выбора, о близкой смерти. Замыкает этот ряд «Бурная жизнь Лазика Ройтшванеца» (1927), история о бедном гомельском портном, который по нелепой случайности попадает из страны в страну, из тюрьмы в тюрьму. Несчастный простак, он вынужден становиться плутом, чтобы хоть как-то выжить. И только мудрые притчи, которых он знает великое множество, как-то скрашивают его горестную жизнь, хотя и не спасают от несчастий. И нет ему места нигде, даже в земле обетованной, где он, наконец, умирает. «Спи спокойно, бедный Ройтшванец! Больше ты не будешь мечтать ни о великой справедливости, ни о маленьком ломтике колбасы», – завершает автор свое повествование.
Это единственный роман Эренбурга, который никогда вплоть до 1989 года не печатался в Советском Союзе. Забавную историю поведал в комментарии к роману Яков Фрезинский. В 1934 году на одном из неофициальных правительственных приемов на даче Максима Горького к Эренбургу по очереди подходили члены Политбюро и высказывали свое мнение о «Лазике». Ворошилов и Калинин хвалили, но упрекнули за антисемитизм. Каганович хвалил, но тоже упрекнул – за еврейский национализм. Поистине – книги имеют свою судьбу.
***
Эренбург – один из очень немногих, для кого в железном занавесе были оставлены персональные маленькие щелочки. Его назначили образцово-показательным советским писателем-интеллигентом-евреем (три в одном), который должен был представлять за рубежом советскую культуру, демонстрировать добрую волю, гуманизм и интернационализм советской власти.
Не сразу, но он смирился с такой ролью, принял правила игры. Бенедикт Сарнов объясняет этот компромисс так. К концу 20-х годов в Италии, а затем и в Германии активно развивается и обретает все большую силу фашизм. Хорошо знавший Европу и европейских политиков Эренбург не верил (и, как оказалось, был прав), что в Европе найдутся силы, способные фашизму противостоять. Выбирая между Гитлером и Сталиным, он выбрал последнего. И потом до конца жизни выполнял принятые на себя обязательства лояльного гражданина и советского писателя.
К началу 30-х годов он, судя по всему, утратил всякие иллюзии и окончательно простился с образом интеллигента в романе «День второй» (1931), посвященном Кузнецкстрою – грандиозной стройке первой пятилетки. Центральный герой Володя Сафонов, интеллигентный, рефлексирующий юноша, от отчаяния, от осознания невозможности стать частью трудовой массы, полноправным строителем нового мира кончает жизнь самоубийством.
Примерно в то же время и, по сути, о том же Юрий Олеша написал свою «Зависть».
И Пастернак:
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней?
В общем, «сдача и гибель советского интеллигента» (название книги Аркадия Белинкова об Олеше) состоялись, на смену ему пришли совсем другие люди. Не обязательно худшие, просто другие. А Эренбург написал еще несколько вполне соцреалистических, умело сделанных, но совершенно неинтересных романов. Все они прочно забыты, кроме последнего – «Оттепель» (1956), давшего название короткой, но прекрасной эпохе.
Главным делом второй половины его жизни стала публицистика, поистине блестящая, активная общественная деятельность и стихи для себя.
***
Последние десять лет Эренбург посвятил своей главной книге, в которой воплотил и талант прозаика, и общественный темперамент, и внутренние противоречия, и стремление понять себя, свое время, своих современников. «Мы слишком часто бывали в размолвке с нашим прошлым, чтобы о нем хорошенько подумать», – так он написал в первой вступительной главе. И дальше: «Когда очевидцы молчат, рождаются легенды». Он взял на себя нелегкий труд очевидца, осознавая всю меру субъективности своих воспоминаний и своих суждений. Избежать субъективности нельзя, ее можно компенсировать только честностью. И он честен в этой книге, насколько это позволила ему внешняя и внутренняя цензура. Он вернул из небытия десятки имен, снял хрестоматийный глянец с классиков, оживил и приблизил к нам далекую историю, пытался, сколько мог, донести правду о репрессиях, о Холокосте, о советском антисемитизме. Но и о радости жизни, об искусстве, о дружбе и любви.
Как знать, может быть, именно в этом и есть весь смысл и главный сюжет его непростой, действительно бурной и полной опасностей жизни: быть очевидцем, способным размышлять над прошлым, чтобы понять настоящее и не страшиться будущего.

* Кандидат филологических наук, литературовед, театральный критик, доцент Самарского университета, член Союза театральных деятелей и Союза журналистов России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Межи и водоразделы времени

Сергей ГОЛУБКОВ *

1921 год… Россыпь фактов, мозаика разномасштабных событий, грандиозных и мелких, трагических и анекдотически-смехотворных. Вереница мелочей, за которыми не сразу угадываются какие-то судьбоносные для страны тенденции, серьезные системные закономерности. Время исторических перемен, тревожных ожиданий. Потому вполне естественно, что порой отдельным фактам придается символическое значение. Смерти известных людей в сознании современников начинают знаменовать какие-то особые рубежи и обрывы.

В начале года умирает Владимир Короленко, человек демократических убеждений, один из первых российских правозащитников, неустанный ходатай по делам людским. Писатель, который не мог принять методы жесткой социальной хирургии новой революционной власти. Об этой его непримиримой позиции по отношению к большевикам свидетельствуют его письма к А. В. Луначарскому и статьи этого времени. Интеллигенция, воспитанная на демократических ценностях, понимает, что со смертью писателя уходит очень значимая эпоха.

Владимир Короленко

[Spoiler (click to open)]
В 1921-м году продолжается череда отъездов всех тех, кто всегда верил в силу аргументов, но не мог согласиться с большевистскими аргументами грубой силы.
Уезжает Максим Горький. В официальной советской историографии это всегда толковалось как поездка по совету В. И. Ленина с целью поправить здоровье, хотя на самом деле отъезд был обусловлен во многом явными идеологическими расхождениями писателя с новой властью. Его статьи 1917–1918 гг., печатавшиеся в газете «Новая жизнь» под рубрикой «Несвоевременные мысли», тому свидетельство.

Максим Горький

Уезжает в командировку в Харбин писатель горьковского круга Степан Петров-Скиталец, и эта поездка оборачивается долголетним пребыванием за рубежом, только в 1934 году писатель возвращается в Советский Союз.

Степан Петров-Скиталец

Направляется в том же 1921 году в Берлин Алексей Ремизов, написавший еще в 1917 году уникальное пронзительно горькое «Слово о погибели земли русской», выдержанное в стилистике одноименного древнерусского текста.

Алексей Ремизов

Хотел уехать Федор Сологуб, сначала получал отказы, но в 1921 году пришло разрешение, однако выехать писателю не удалось из-за самоубийства жены А. Н. Чеботаревской.
Трагический август 1921 года приносит известия о смерти Александра Блока и расстреле Николая Гумилева. Так, в одночасье, Россия теряет двух крупнейших поэтов. Вот уж поистине знамение времени! Это, конечно, не означает, что они уходят бесследно, освобождая опустевшую дорогу новым поэтическим направлениям. Нет, традиции остаются, мерцают в глубинах историко-литературного процесса. Так, долго еще будет в ходу в литературных кругах шутливое обозначение «гумилята», которым окрестят последователей Гумилева. Советское литературоведение в силу идеологических запретов и ограничений долгие десятилетия замалчивало этот факт (имя Гумилева из-за связи с Кронштадтским восстанием 1921 года было под запретом), относя поэзию Светлова, Тихонова и Багрицкого к некоему романтическому течению и не указывая имени отца этой поэтической школы.

Николай Гумилев
***
А в стране во всех сферах жизни идет процесс радикальных перемен, меняется экономическая политика, правительство вынуждено ввести НЭП. На окраинах государства еще полыхает гражданская война, связанная с установлением новой власти в Средней Азии и на Кавказе. Общим жутким фоном становится к осени голод, особо свирепствующий в целом ряде регионов, в том числе в Поволжье. Время предлагает испытание на прочность как отдельного человека, так и социума в целом. Это и проверка эффективности становящегося нового государства и созданного им социально-экономического уклада.
Мы нередко вглядываемся в календари прошлых лет, пытаясь определить знаковость тех или иных дат, обнаружить рубежи между эпохами. Литературовед часто имеет дело с проблемой осмысления тех или иных границ. Это обусловлено самой спецификой объектов изучения. Типология таких объектов достаточно велика. Филолог изучает отдельные тексты, биографию писателя, литературную среду как некую общность творческих индивидов, наконец, многокомпонентный историко-литературный процесс. Среда относится к внешнему уровню литературного развития. Тут и явления литературного быта (литературные кружки, эстетские салоны, артистические кафе), и организационные формы (ассоциации, объединения с их непременными манифестами). Здесь складываются определенные модели так называемого «творческого поведения». Скажем, в русской литературной среде начала ХХ века сформировался специфический тип поэта-эстрадника, которого не было ранее.
В 1921 году Евгений Замятин с тревогой пишет о будущей судьбе настоящей литературы, подмечая кардинальные изменения литературного быта: как «юркие» «пролетарские писатели и поэты усердно пытаются быть авиаторами, оседлав паровоз», а «неюркие молчат. Два года тому назад пробило «Двенадцать» Блока – и с последним, двенадцатым, ударом Блок замолчал». Замятин пишет об экономических обстоятельствах, вынуждающих писателей вести полуголодное существование. «Да, это одна из причин молчания подлинной литературы. Писатель, который не может стать юрким, должен ходить на службу с портфелем, если он хочет жить. В наши дни – в театральный отдел с портфелем бегал бы Гоголь; Тургенев во «Всемирной Литературе», несомненно, переводил бы Бальзака и Флобера; Герцен читал бы лекции в Балтфлоте; Чехов служил бы в Комздраве. Иначе, чтобы жить – жить так, как пять лет назад жил студент на сорок рублей, – Гоголю пришлось бы писать в месяц по четыре «Ревизора», Тургеневу каждые два месяца по трое «Отцов и детей», Чехову – в месяц по сотне рассказов. Это кажется нелепой шуткой, но это, к несчастью, не шутка, а настоящие цифры».

Евгений Замятин

Но самую главную опасность Замятин видит не в этом. «Главное в том, что настоящая литература может быть только там, где ее делают не исполнительные и благонадежные чиновники, а безумцы, отшельники, еретики, мечтатели, бунтари, скептики». Так что автор статьи увидел во времени опасную грань перехода к жестко управляемому властью литературному процессу.
Литературный процесс – явление очень сложное, многомерное. Это движение в историческом времени типов художественного сознания, смена стилевых тенденций, развитие жанровой системы, взаимодействие писательских индивидуальностей, изменение баланса традиционного и новаторского, развитие организационных форм писательской жизни. Историко-литературный процесс отличается своей многослойностью (философский, социальный, нравственный, идеологический, собственно эстетический уровни).
При изучении литературного процесса важной проблемой является установление границ между культурными (и, в частности, литературными) эпохами. Где конкретно кончается одна эпоха и начинается другая? Об этой важной проблеме писала Мариэтта Чудакова в статье «Русская литература ХХ века: проблема границ предмета изучения», уделяя внимание соотношению таких самостоятельных массивов, как русская литература начала ХХ века, советская литература, литература русского зарубежья. Появляются соблазны либо рассматривать всю русскую литературу ХХ века как единый поток, гомогенный процесс, либо особо выделять советскую литературу как официозную, подчиненную задачам политической пропаганды.
Однако и в том, и в другом случае конкретные писательские судьбы, конкретные произведения, конкретные художественные явления не будут помещаться в прокрустово ложе примитивных и усредняющих схем. «Схима схемы» удобна для исследователя своей простенькой наглядностью, но она зачастую внеположна всему многообразию эстетических явлений и процессов.
Конечно, порой сама поступь времени, становящегося политической историей, прочерчивает такую зримую границу. М. Чудакова отмечает: «В 1985-1986 гг. обозначилась возможность стабилизации этой границы. Осенью 1991 г. она определилась с необратимостью. Советский Союз перестал быть коммунистической державой и вслед за тем распался. Россия стала самостоятельным государством и вступила в постсоветский период своей истории. Литературная современность резко отделилась от того, что осталось в прошлом: отмена цензуры и идеологического диктата создала принципиально иные, чем в советское время, условия литературного процесса. Возник обширный предмет изучения – советская цивилизация (подобный в известном смысле всем прекратившим, в силу тех или иных причин, свое развитие цивилизациям). Частью его стала русская отечественная литература советского времени. Возникли новые возможности для изучения истории этой литературы».
***
Конечно, осознание значимой глубины тех или иных рубежей, разрывов приходит не сразу. Когда человек находится внутри временного потока, он не ощущает границ или принимает за границу совсем не то, что на самом деле является серьезным водоразделом. Для адекватного понимания хронологических разделителей необходима историческая дистанция. Системно мыслящие ученые-гуманитарии, и в частности историки литературы, опираясь на всю сумму фактов и подробностей, обнаруживают поворотный характер тех или иных дат, наполняя календарь новыми смыслами. И для каких-то историко-литературных построений 1921-й год окажется именно такой знаменательной точкой отсчета.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 9 сентября 2021 года, № 17 (214)