Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Пришвинская Робинзонада Анатолия Киселева

Сергей ГОЛУБКОВ *

Сегодня исполняется 90 лет со дня рождения литературоведа, исследователя творчества Пришвина, кандидата филологических наук Анатолия Леонидовича КИСЕЛЕВА (1931–2016). Гуманитарии, жившие в 1970-е годы в нашем городе, хорошо помнят этого легкого в общении, неунывающего человека.


[Spoiler (click to open)]
С городом Куйбышевом его многое связывало: здесь он учился, здесь готовил свою кандидатскую диссертацию о творчестве А. Серафимовича. На сайте «Константин Бальмонт» можно найти очень теплые воспоминания Феликса Генриховича Жарского «Мой друг Анатолий Киселев»: «Счастьем для меня всегда было общение с Анатолием Леонидовичем Киселёвым. Он одарил меня дружбой сразу, как только мы познакомились. Это было в 1962 году, когда я поступил в аспирантуру на кафедру советской литературы Куйбышевского пединститута, в очень важный и трудный для меня момент, когда я очень нуждался в поддержке. Он оказался моим старшим товарищем в науке, так как был уже на третьем курсе аспирантуры той же кафедры, сразу взял меня под своё крыло и давал добрые советы».
В порядке комментария к этой мемуарной записи замечу, что Ф. Жарский был аспирантом профессора И. М. Машбиц-Верова и писал диссертацию «Жизнь и творчество Э. Г. Казакевича», а А. Киселев учился в аспирантуре под руководством профессора Я. Ротковича.
После защиты диссертации Анатолий Леонидович на протяжении целого ряда лет трудился в Комсомольске-на-Амуре и в башкирском Стерлитамаке. Приходилось читать многие курсы, которые входили в филологические учебные планы пединститутов. В Куйбышевском педагогическом институте Киселев стал работать в 1976 году. Этому предшествовали драматические события в жизни институтской кафедры советской литературы и методики преподавания: в июне 1975 года скончался ее бессменный заведующий, доктор педагогических наук, профессор Я. А. Роткович, а годом позднее умерла исполняющая эти обязанности кандидат филологических наук, доцент Л. И. Янкина (она писала докторскую диссертацию и могла стать вполне достойным преемником своего учителя). Кафедра, таким образом, оказалась без руководства. На возникшую вакансию и был приглашен А. Л. Киселев, работавший в ту пору в Куйбышевском институте культуры.
Мне приходилось бок о бок работать с Анатолием Леонидовичем, наблюдать за динамикой его интересов и ориентиров в учебной деятельности, за его научными поисками. Он вел на факультете занятия по теоретико-литературным дисциплинам («Введение в литературоведение», «Теория литературы»), внимательно следил за новыми веяниями в этой области гуманитарного знания.
В книжном фонде нашей кафедры с его подачи появились научные сборники Даугавпилсского педагогического института «Вопросы сюжетосложения». Уже беглый взгляд на оглавление этих сборников дает представление о круге печатавшихся там авторов: Б. Егоров, Б. Корман, Л. Цилевич, Д. Черашняя.
Надо заметить, в 1970–1980-е годы отечественная теория литературы на новом этапе своего развития обретала отчетливые очертания и получала продуктивные импульсы преимущественно вдалеке от официозных центров, в провинции. М. Бахтин жил в Саранске, Б. Корман – в Ижевске, В. Тюпа и Н. Тамарченко – в Кемерове, С. Бройтман работал в Дагестанском университете. Тарту, где создавал свою семиотическую школу Ю. Лотман, Рига или Даугавпилс были не простой усредненной российской провинцией, а своеобразным «кусочком» советской Европы, и дистанцирование от Москвы эпохи брежневского застоя тут было вполне естественным и принципиальным. Все это Анатолий Леонидович стремился так или иначе учитывать в своей преподавательской практике.
А в поле его собственных научных интересов в эти годы прочно вошел Михаил Пришвин, которому он посвятил книги «Михаил Пришвин – художник» (1978), «М. Пришвин и русская литература» (1983) и большое количество статей. В какой-то степени именно этот писатель оказался созвучен самому складу души исследователя, его чисто человеческому измерению.
Я хорошо помню поездку самарских литературоведов в 1982 году в Волгоград на очередную зональную научную конференцию. Туда мы плыли на колесном пароходе «Волга», построенном еще в 1912 году. В нашей филологической компании, разместившейся в каютах старенького парохода, был и Анатолий Леонидович. Он имел сельские корни, объяснявшие его особое душевное проникновение в мир природы и любовь к бесконечному российскому раздолью; много путешествовал, имел опыт сплава на байдарках по большим и малым рекам, хорошо знал хитроумную азбуку речных навигационных знаков и пароходных сигнальных огней. Анатолий Леонидович воодушевленно рассказывал нам о предназначении береговых створных знаков, состоящих из белых дощатых щитов. Объяснял, как по черной линии, проходящей через щиты, можно определить ось судового хода, уточнить курс. Проблесковые маяки на береговых обрывах, красные и черные бакены, различные предметы бортовой визуальной сигнализации: цилиндры, шары и конусы – всё находило в Киселеве своего терпеливого и дотошного комментатора и истолкователя. Он читал реалии речного мира, как хорошо знакомую книгу, и ему было близко умение писателя Михаила Пришвина скрупулезно читать многомерный текст природы.
Давая обзор исследований о Пришвине, З. Холодова в своей докторской диссертации «Художественное мышление М. М. Пришвина» (2000) останавливается на работах 1970–1980-х годов: «Творчество писателя в них рассматривается в широком историко-литературном и теоретико-литературном контексте, они отличаются проблемным характером и представляют значительную научную ценность. Так, в исследованиях A. Л. Киселева преимущественное внимание уделяется нравственно-этическим и эстетическим аспектам творческого наследия Пришвина в связи с традициями русской классической литературы».
В частности, Киселев находил в прозе Пришвина продолжение пушкинской традиции. В это же время Анатолий Леонидович готовил блок комментариев к первому тому собрания сочинений М. Пришвина в восьми томах, вышедшему в 1982-м.

Весь отдаюсь тропинке радужной,
В лесу, как озером, плыву,
Испить вино осенней праздности.
Воспламениться.
Так живу.
Из стихов А. Киселева

Заведование кафедрой в нашем педагогическом институте Киселеву пришлось на три года прервать в связи с долгосрочной командировкой в венгерский город Печ, в известной степени поменявшей его судьбу. В начале 1980-х Анатолий Леонидович по семейным обстоятельствам переехал из Самары в Москву. Конечно, в его планах были завершение и защита докторской диссертации.
Ф. Жарский описывал в упомянутых мной воспоминаниях встречу с А. Л. Киселевым в 1986 году в Государственной библиотеке имени В. И. Ленина, во время которой был предварительно решен вопрос о его работе в Шуйском педагогическом институте: «У нас на кафедре как раз открылась вакансия. Не поедет ли он в Шую? – предложил я, не очень надеясь. А он обрадовался. Не откладывая, я написал замещавшей меня в должности заведующего кафедрой Ирине Алексеевне Овчининой, которая тоже окончила Куйбышевскую аспирантуру и знала Анатолия Леонидовича. Она всё сделала для положительного решения вопроса. Так Шуя объединила нас – трёх питомцев куйбышевской литературной школы».
На новом месте своей преподавательской деятельности Киселев продолжил научную работу, связанную с осмыслением творческого наследия М. Пришвина. Он составил и выпустил в серии «Библиотека художественной публицистики» сборник публицистики М. Пришвина «Желанная книга», снабдив его вступительной статьей и примечаниями.
Ф. Жарский пишет о впечатлениях А. Л. Киселева от Шуи: «Он сразу влюбился в наш город, восхитился колокольней, шуйскими двориками, неповторяющимися узорами деревянных наличников и карнизов».
Как свидетель самарско-куйбышевского периода жизни А. Л. Киселева я со своей стороны могу подтвердить, что такая способность по-детски простодушно удивляться окружающему миру была постоянной чертой характера этого искреннего творческого человека. Совершив с коллегой на байдарке так называемую Жигулевскую кругосветку, Анатолий Леонидович жадно впитывал пейзажи Волги и Самарской Луки, непосредственно радовался своему состоянию вольного путешественника. Ему всегда было присуще поэтическое отношение к жизни.
А еще нам, его современникам и коллегам по куйбышевскому периоду жизни, запомнился его заразительный, жизнерадостный и удивительно чистый смех, его постоянная открытость шутке.
Я вспоминаю, как в Волгограде подошедший к нам случайный прохожий весьма потрепанного вида, разговорившись, назвал себя сыном писателя Серафимовича. А. Киселев хорошо знал биографию А. С. Серафимовича, по творчеству которого в молодости защитил кандидатскую диссертацию. Анатолий Леонидович, уточняя, стал всерьез перечислять детей писателя, называть биографические детали. Мужчина как-то мгновенно сник, устало и путано отвечал. Наконец, что-то для себя поняв, А. Л. Киселев снисходительно рассмеялся:
− Так вы сын лейтенанта Шмидта?! – и протянул смущенному волгоградцу пятьдесят копеек. Незнакомец отстал, видимо, соображая, хватит ему или не хватит на очередную бутылку пива. А мы, смеясь и обсуждая случившееся, двинулись дальше. Когда же мы приблизились к центральному зданию педагогического института и увидели памятник А. С. Серафимовичу, то получили возможность реально удостовериться: местный забулдыга в самом деле был пугающе похож на известного писателя, чем, наверное, он и пользовался при случае.
К сожалению, случившаяся в 1990-е годы болезнь, серьезная операция, последующие строгие ограничения поставили крест на подготовке диссертации к защите, да и вообще на вузовской работе. Анатолий Леонидович отошел от дел, жил либо в Москве, либо в сельском доме в Подвязье Тверской области, занимаясь физическим трудом и простыми дачными заботами, довольствовался внутренней духовной жизнью, размышлял, писал стихи (в 2006 году в Твери вышел его сборник «Тверской календарь»), погружаясь в целительную стихию природы. Это была своеобразная пришвинская робинзонада, обретение чаемой внутренней свободы, что, несомненно, добавило ему жизненных сил и позволило прожить 85 лет. Ну, а в памяти самарцев остался светлый облик улыбчивого любознательного человека, проницательного читателя-филолога и обаятельного собеседника.

Здесь сад старинный с барским прудом – кругом,
А липы – шумные, как города;
Дом Пестелей вздымается над лугом,
Краса – вода!
И не покоится – плывёт вся чаша сада,
Вращается в кольце лесов и туч…
И тихая, и тайная услада
Следить за переменой жёлтых круч.
Из стихов А. Киселева

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Белый город, Красная армия и черный барон…

Ольга ГОРОДЕЦКАЯ

На свете есть немало городов, в которых мировая история настолько ярко оставила свои следы и совершенно особые метки, что даже простая прогулка по их улицам и площадям оборачивается настоящим уроком, а то и лекцией. Белград, безусловно, один из таких.

Даже дорога из аэропорта стала иллюстрацией к одной из страшных страниц новейшей истории: разбомбленные жилые дома во время совсем недавних военных действий, которые решили оставить на горькую и вечную память мемориалом бесчеловечности…
Впрочем, сам Белград, или Белый город, – на редкость живой и теплый, несмотря на пасмурную погоду и изредка моросящий дождь межсезонья. Одна из версий его названия – в честь крепости из белого камня, построенной еще римлянами. На ее останках возвели Белградскую крепость уже в раннем Средневековье. Эти стены можно увидеть и сейчас над Дунаем.
В Белграде многое напоминает о России: кириллица на афишах и вывесках, русские имена и фамилии на табличках с названиями улиц. Россию здесь уважают и любят – за братскую помощь на протяжении самых разных исторических эпох.

Министерство иностранных дел Сербии. Архитектор Николай Краснов

[Spoiler (click to open)]
Недаром именно сюда, в Сербию, хлынул поток белых эмигрантов после революции 1917 года. Большую часть из них составляли офицеры царской армии, инженеры и ученые. Царь Сербско-Хорватского королевства, Александр Карагеоргиевич, учился в Санкт-Петербурге, в Пажеском корпусе, а Патриарх Сербской православной церкви получил образование в Духовной академии в Москве. Поэтому и принимали белоэмигрантов здесь лучше, чем где бы то ни было в Европе.
Ровно 100 лет назад, в 1921 году, Архиерейский собор Сербской православной церкви постановил принять под свою защиту Высшее церковное управление Русской православной церкви с сохранением ее самостоятельной юрисдикции.
Положением российских беженцев в Королевстве Сербия с 1920 года ведала специально созданная государственная комиссия. Ее главой стал академик Александр Белич. К 1925 году действовало уже 17 русских школ. Эмигранты принимали участие в научной и артистической сферах жизни Сербского королевства.
***
Одной из таких унесенных ветром революции в Белград человеческих судеб стала жизнь нашей землячки – Елизаветы Николаевны Конасевич, урожденной графини Толстой. Более известен ее младший брат – русский писатель Алексей Николаевич Толстой. Их детство не было общим: мать Александра Леонтьевна ушла от своего венчанного супруга графа Николая Толстого к Александру Бострому, будучи беременной Алексеем. Елизавете в ту пору было 8 лет. Она была старшей из оставленных на попечении супруга детей.

Елизавета Николаевна Толстая-Рахманинова-Конасевич

Годы детства и взросления без материнской заботы и нежности оставили горький след на всей ее будущей жизни. Впрочем, став взрослыми, Елизавета и Алексей общались еще в дореволюционном Петербурге и Москве. Вот что пишет их тетушка Мария Леонтьевна Тургенева, сестра матери: «Свиделись. Заезжала Елизавета позже в Москву. И сразу установились душевные отношения. Могу сказать, что такой женщины не видела – и хороша царственно, прелестна – сразу все сердца взяла».
Елизавета Николаевна была умна и образованна. Первым браком она сочеталась в 1898 году с полковником Рахманиновым, родственником знаменитого композитора. Елизавета носила эту известную фамилию, замуж вышла по страстной любви. Родила сына Андрея.
Но позже супруги развелись. И Елизавета Николаевна вышла замуж за офицера, штабс-капитана царской армии Конасевича. О встрече с ними в Петербурге вспоминает Софья Дымшиц, гражданская супруга Алексея Толстого: «С сестрой Алексея Николаевича, Елизаветой Николаевной, я познакомилась только в 1912 году. Она была высокая, красивая, любила литературу и писала стихи».
Именно с Конасевичем она и оказалась после 1917 года в Белграде. Конасевич был ранен в Первую мировую. Им с Елизаветой Николаевной пришлось выживать на чужбине. Сербское правительство предоставило кадровым офицерам царской армии службу в воинских частях королевства. Это многих спасло от безработицы и безденежья. Елизавета, как и ее мать, была писательницей. У нее издан роман «Лида», рассказы, стихи. О жизни в Белграде сведений почти не сохранилось. Ее судьба имела, увы, печальный финал: она погибла после освобождения из немецкого концентрационного лагеря от голода... Точная дата ее гибели неизвестна.
***
Но эти трагические события еще впереди. В 20-е годы прошлого века, когда Елизавета Николаевна с семьей бежала в Сербию, Белград из провинциального, затерявшегося между Европой и Востоком города благодаря искусству русских зодчих Василия Баумгартена, Романа Верховского, Георгия Ковалевского, Василия Андросова становится настоящей столицей европейского государства. Автор дворцового ансамбля в Ливадии Николай Краснов свое искусство архитектора воплотил на белградских площадях в зданиях министерств, Народной скупщины и мавзолея на Опленце. Особо стоит сказать о Валерии Сташевском: именно он спроектировал церковь Святой Троицы в Белграде – подлинный духовный центр русской эмиграции. Он же создал Иверскую часовню. А Виктор Лукомский спроектировал дворец «Белый двор» и комплекс Сербской Патриархии, которые признаны настоящими архитектурными шедеврами.
Все эти здания можно увидеть в современном Белграде, в его историческом центре, который поразительно напоминает и Санкт-Петербург, и Вену одновременно – настоящие имперские столицы. На первых этажах этих величественных сооружений в стиле ар-деко – главном архитектурном стиле межвоенья – расположены магазины и едальни. Но самый интересный с точки зрения истории – ресторан «Русски Тсар». Да, именно «Русский царь». Он известен с прошлого века тем, что здесь собирались русские эмигранты. В интерьере осталось многое с той поры: огромные окна в стиле модерн, сверкающие хрустальные люстры чуть ли не до пола. И даже в меню можно встретить отголоски тех времен, когда белые офицеры приходили сюда поужинать, – блюда с названиями «Царски брод» («Царская лодка»), «Царски ягнье» («Царский ягненок»). Даже десерт здесь есть «Московски». На поверку оказался торт «Наполеон»… Но главное, в этом просторном помещении с окнами на главную пешеходную улицу остался дух того навсегда ушедшего времени, той эпохи, когда здесь сидели, выпивали, грустили, а порой и веселились те, кто навсегда покинул свою родину, Россию…

Русский Белград. Ресторан «Русский царь»

***
Пожалуй, самое пронзительное ощущение от той навсегда ушедшей поры испытываешь, стоя в ограде небольшой белой церкви во имя Святой Троицы. Именно сюда приходили эмигранты помолиться, исповедаться, причаститься. Здесь крестились, венчались и прощались с навсегда ушедшими в мир иной. Именно в ограде этой церкви захоронены останки «Черного барона», как пелось о бароне Врангеле в «Марше Красной Армии».
Петр Николаевич Врангель скончался в 1928 году в Брюсселе, но захоронен именно здесь, в Белграде, у храма Святой Троицы. С 1922 по 1927 год он с семьей жил в Сербии. В 1924-м создал здесь Русский общевоинский союз – РОВС, объединивший большинство участников Белого движения в эмиграции. В ноябре 1924-го Врангель признал верховное руководство РОВСа за великим князем Николаем Николаевичем, который в Первую мировую войну был Верховным главнокомандующим Императорской армией. И в сентябре 1927-го переехал с семьей из Сербии в Брюссель, где работал инженером в одной из бельгийских фирм. 25 апреля 1928 года он скоропостижно скончался от туберкулеза. Существует версия, что его намеренно заразили. Прах барона был перенесен в Белград и захоронен в ограде церкви, в которой он не раз бывал при жизни.
***
А Красная армия оставила память о себе на улицах Белграда как освободительница. Многие улицы названы в честь советских командиров, освобождавших Югославию. Вот что писал очевидец тех событий Родолюб Чолакович: «Сожженные русские танки на улицах Белграда свидетельствуют о геройстве танкистов, не щадивших свои жизни для того, чтобы Белград был освобожден с наименьшими разрушениями. Русские герои проливали свою кровь и за то, чтобы в борьбе при освобождении города как можно меньше погибло детей и женщин. Жители Белграда все это понимали и сердечно благодарили своих освободителей».
Эту благодарность мы испытали на себе семьдесят пять лет спустя, когда заблудились в старом городе возле Музея Николы Теслы. Он находится немного в стороне от центральных улиц. Наступали светлые белградские сумерки, мальчишки играли в футбол, старики сидели за столиками уличного кафе. Видя, что мы рассматриваем карту, один из них подошел к нам. И, услышав русскую речь, с небольшим акцентом поведал нам, что был маленьким мальчиком, когда Красная армия освободила его родной город, как его с друзьями катали на броне, отдавали тушенку и сахар. Белградец вывел нас к центру и на прощание пожал руки – в благодарность за то, что сделала Красная армия в 1944 году.
Вот такой он непростой, город Белград, в котором помнят и Красную армию, и Черного барона, и белую эмиграцию… И помнят с уважением и приязнью.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Самара в их жизни. Николай Константинович РОМАНОВ (1850–1918)

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Великий князь, внук Николая I, он был блестяще образован. Коллекционировал русскую и западноевропейскую живопись, собирал редкие книги. Стал первым представителем царской семьи, окончившим Академию Генерального штаба.

Полковником участвовал в Хивинском походе 1873 г., возвращаясь из которого, останавливался в Самаре. А весной следующего года мать обвинила его в краже бриллиантов с оклада семейной иконы (князь категорически отрицал свою причастность). Он был лишен всех прав состояния, объявлен душевнобольным и пожизненно осужден на изгнание. Ему пришлось жить в разных городах империи.
В 1878 г. Николаю Константиновичу определили для жительства Самару, куда он и приехал в октябре. Поселился на Панской улице в доме К. Ф. Реутовского [ныне – Ленинградская, 20]. Князь общался с представителями самарской знати, установил связи с букинистами, основал Общество любителей музыкального и драматического искусства. Посетивший его в декабре 1878 г. самарский губернатор А. Д. Свербеев остался доволен встречей и отметил украшавшие гостиную живописные полотна с сюжетами из русской истории. Под влиянием похода в Хиву Николай Константинович увлекся среднеазиатскими приобретениями России. Его интересовало все: от орошения Голодной степи до направления будущей железной дороги.
Весной 1879 г. он организовал и снарядил за свой счет экспедицию для исследования Средней Азии, получившую название «Самарская». С личного разрешения императора князь возглавил ее. В 1880 г. он подарил создаваемому Самарскому публичному музею привезенные из экспедиции комплекты одежды и походного снаряжения воина-туркмена. Это положило начало формированию музейной коллекции, а городская дума выразила дарителю признательность. Результаты исследований, проведенных в ходе экспедиции, были высоко оценены Императорским русским географическим обществом. Николаю Константиновичу, почетному члену общества, была присуждена высшая награда этой организации – Константиновская медаль, но царь запретил ее вручать.
В Самаре Романов опубликовал две научные работы, которые получили положительный отзыв П. П. Семенова-Тян-Шанского и других ученых. Надзор за опальным князем осуществлял граф Н. Я. Ростовцев. Из-за конфликта с ним Романов в ноябре 1880 г. был переведен из Самары в имение Пустынка под Петербургом, а летом следующего года отправлен в Ташкент.
В Туркестане Николай Константинович смог создать высокодоходные хозяйства, энергично занимался благоустройством края, не жалел собственных средств и заслужил любовь населения. Он приветствовал Февральскую революцию, а в январе 1918 г., заболев воспалением легких, скончался и был похоронен в Ташкенте при большом стечении народа. Огромную сумму Николай Константинович завещал на общественные нужды.

* Краевед, главный библиограф Самарской областной универсальной научной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 13 мая 2021 года, № 10 (207)

Трижды самарец

Георгий КВАНТРИШВИЛИ *

История литературы, как, наверное, и история вообще, – дама прихотливая и избирательная. Одному удается войти в нее еще при жизни, а потом никакой метлой его из нее не выметешь: вроде и сделано было шиш да маленько, а имя в эту самую историю вросло, сплетясь с ней корнями и чем-то там еще. А вот зато другой ходит вокруг нее то вокруг, то около, а двери истории закрыты и открываться не собираются. Еще хитрее обстоит дело с теми, кто ушел рано и в лихолетье. Если остались у них дети и племянники, еще не всё потеряно: вырастут, вспомнят, издадут, не дадут затеряться. Другое дело, если детей нет или, например, дети боялись вспомнить об отце несколько дольше, чем им было отпущено лет в этой жизни. Тогда дело труба: волны смыкаются над головой ушедшего, никто его не помнит, а на выходе мы получаем кривую и одноногую историю этой самой литературы. И тогда остается только одна надежда – на то, что придет, например, кладоискатель-одиночка Георгий Квантришвили и сантиметр за сантиметром откопает то, что лежит под грудами земли. Сдует пыль. Сложит вместе разрозненные черепки. Удивится и удивит нас всех. Именно это он замечательно проделал и в публикующейся сегодня в нашей газете статье о писателе-самарце П. А. Лукашевиче (Левицком).
Имя героя статьи Г. Квантришвили осталось в истории самарской литературы главным образом благодаря некрологу, написанному Александром Неверовым, опубликовавшим его на страницах журнала «Понизовье». Почему Неверов этот некролог опубликовал – вопрос, требующий отдельного разговора. На мой взгляд, этот жест был не случайным: ищущий свое место под литературным солнцем Неверов совсем не собирался быть Иваном, родства не помнящим, и возводил таким образом это самое родство к поколению Лукашевича-Левицкого, сыграв свою значимую роль в том, как пишется история.
Сегодняшняя статья Георгия Квантришвили – начало возвращения забытого имени. Очень хочется верить в то, что это возвращение будет продолжено.

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН

В. Каркарьян. Дом М. Д. Маштакова, в котором жил П. А. Лукашевич

[Spoiler (click to open)]
Пётр Аркадьевич ЛУКАШЕВИЧ, печатавшийся под псевдонимом Пётр Левицкий и под этим же псевдонимом выпустивший несколько книг, родился, жил и умер в Самаре. Были писатели, жившие, родившиеся или умершие в Самаре и до Петра Левицкого. Соединить все три повода именоваться самарским писателем впервые удалось именно ему.
За сто лет, прошедших со дня смерти Петра Левицкого – умер он от голода 27 июня 1921 года, – жизнь и творчество первого всецело самарского писателя еще никогда не становились предметом исследований. Самарские библиотеки и музеи не располагают ни одной из немногочисленных книг Левицкого.
Вступая в область неизведанного, приходится полагаться не только на документы – документов, относящихся к Петру Лукашевичу, в самарских архивах оказалось на удивление немало, – но и на умозрительные реконструкции биографических неясностей и темнот. Признательность за документальное оснащение исследования должна достаться ветерану самарской архивистики Андрею Германовичу Удинцеву. Урожай шишек за дерзость в интерпретации документов готов собрать автор этой статьи.
***
За год до рождения будущего писателя произошло два события, напрямую к нему относящихся. Население Самары, за дюжину лет до этого трансформировавшейся из уездного городка в губернский, перевалило за 34 000 горожан (для сравнения: население нынешней Самары больше в тридцать три с половиной раза). И в западных губерниях Российской империи вспыхнуло восстание. Инсургенты надеялись восстановить Речь Посполитую, польско-литовское государство, уже две трети столетия как разделенное и проглоченное соседями. В ходе подавления свыше 38 000 повстанцев и им сочувствующих было направлено в ссылку и на каторгу в отдаленные районы империи: Сибирь, Урал, Поволжье, Кавказ…
К слову, без этой депортации русская культура осталась бы без «Алых парусов» и «Ленинградской симфонии», созданных обрусевшими потомками ссыльных. Обеднела бы и культура нашего региона: она недосчиталась бы, скажем, замечательной писательницы Ирины Корженевской и многих других.
26 декабря 1863 года этап отправился из Вильно (нынешнего Вильнюса) в Самару. В самарском архиве сохранился документ «О высылке в Самарскую губернию для водворения на казенных землях шляхтича Ивана Лукашевича, однодворца Петра Козловского, шляхтичей Раймунда Мерхелевича и Егора Данилевича, однодворца Викентия Хенцинского, дворян Николая Гинтовта, Болеслава Шаблевича и Яна Гечевского и однодворца Адама Бересневича с семействами».
Едва ли не каждая из этих фамилий впоследствии отметится в российской культуре. Нас в данном случае интересует первая из них. Лукашевич Иван, сын Иосифа, росту 2 аршина 6½ вершков (около 170 см), волосы: на голове русые, на бровях, усах, бакенбардах, бороде светло-русые, холост и бездетен, несмотря на 45-летний возраст. Тем не менее, один член семьи его сопровождает. Вместе с сыном по собственной воле следует 80-летняя мать, «Лукашевичева» (здесь писец невольно предпочел польское правило написания фамилии русскому) Марианна, дочь Станислава, росту 2 аршина 5 вершков (ок. 165 см), лицо худощавое, с морщинами. Сыну и матери разрешено следовать без оков, смотрителем Виленского тюремного замка они обеспечены пищей до Пскова (около 400 км, следующие полторы тысячи километров до Самары, вероятно, питание за свой счет).
***
Теперь переходим к нашей умозрительной реконструкции событий прошлого. Как нам удалось установить, в год, когда Иван Иосифович с матерью Марианной Станиславовной были принудительно водворены в Самарской губернии, в городе Самаре родился младенец мужского пола Пётр. Отец – титулярный советник Аркадий Лукашевич, с сосланным Иваном совпадают отчество (Иосифович) и вероисповедание (римско-католическое). Это первый случай, когда Аркадий Лукашевич отмечен в документах самарского архива. Также известно, что старшая его дочь родилась не в Самаре, а сам он приписан к дворянству Витебской губернии.
Вывод, кажется, напрашивался сам собой: чиновник Аркадий Иосифович (в дальнейшем его отчество писцами будет русифицировано, он превратится в Осиповича) вряд ли принимал участие в восстании, но, узнав о несчастьях родни, перевелся поближе к ссыльным, чтобы оказывать им посильную помощь. Да так и остался в Самаре на отмеренные ему судьбой четверть века.
Увы, дальнейшие поиски и штудии разрушили эту уже сложившуюся гипотезу. Выяснилось, что Аркадий Иосифович фигурировал в «Списке чинам палат государственных имуществ и окружных управлений», изданном министерством государственных имуществ в феврале 1861 года в Санкт-Петербурге. Выпускник лесного института (1852), он был записан служащим Самарской палаты государственных имуществ в должности гражданского инженера (с 16 декабря 1858 г.) и чине губернского секретаря (с 11 ноября 1854 г.).
Связи отца писателя с нашей губернией оказались долговечнее, чем предполагалось. Может быть, в таком случае это Иван Иосифович с матерью выбирали место ссылки, зная, что там находится их родственник (это вообще было возможно)? В любом случае несомненно, что по отцовской линии наш герой унаследовал гонор польско-литовского шляхтича.
***
Но родовая линия матери для Среднего Поволжья смотрится, пожалуй, еще более экзотично. Мать будущего писателя была, судя по всему, дочерью бессарабского грека Анастасиоса Панаиотова, носила двойное имя Матильда Стамата (что ставило в затруднение чиновников, указывавших в документах то одну из частей имени, то другую, временами добавляя вторую с припиской «она же») и была младше мужа на шесть лет. Восприемниками рожденного 20 апреля и крещенного через 10 дней младенца Петра стали инженер-технолог Александр Петрович Виноградов и жена коллежского асессора Вера Николаевна Воронова, далее в нашем расследовании никак себя не проявившие.
Что еще можно узнать о том, что происходило в жизни Пети (или как там его называли родители – Пётрэк? Пётрусь? Пётрусек?) в начальную пору его жизни? Ему было два года, когда он потерял младшую сестренку Софью, умершую от оспы в полугодовалом возрасте. Можно предположить, что свое детство самарского барчука Пётр Аркадьевич описал на 120 страницах последней прижизненной художественной – были еще брошюры отчасти публицистического, отчасти научно-популярного характера – книги «Дальние зарницы. Повесть из детских лет» (Москва, 1916). Будем надеяться, рано или поздно книга или ее копия всё же появится в родном городе писателя.
***
Следующие годы оказались наиболее тревожными для всей семьи. Источником тревог стала старшая сестра Петра – Клеопатра. Родившаяся шестью годами ранее Петра в Бессарабии, она окончила Самарскую гимназию и в 1873 году отправилась в Петербург, став слушательницей женских курсов при Императорской медико-хирургической академии (ныне – Военно-медицинская академия имени С. М. Кирова). Здесь 16-летняя Клеопатра, вместо того, чтобы стать врачом, стала… анархисткой. Анархический – советские историки упорно подменяют наименование на «народнический» – кружок сложился еще в Самаре годом ранее.

Стоит отметить, что один из его участников – сын священника и семинарист духовной семинарии Николай Петропавловский. Впоследствии он будет публиковаться под псевдонимом С. Каронин, проза Каронина станет эстетическим ориентиром для Петра Левицкого.

Судя по всему, с антигосударственнической доктриной Клеопатра познакомилась уже в Петербурге, в кружке оренбуржца Голоушева. Лишь несколько позже завязались отношения с единомышленниками из Самары, многие из которых (Н. К. Бух, П. Ф. Чернышев, П. В. Курдюмов, Н. М. Попов) по совпадению учатся как раз в той же медико-хирургической академии и, мало того, на тех же самых женских курсах (Н. А. Юргенсон, М. Г. Никольская и М. Г. Жукова). На каникулы Клеопатра возвращается революционеркой, убежденной в необходимости немедленного разрушения государства.
Для описания дальнейшего приведем развернутую цитату из «Воспоминаний» (1928) самарца Николая Константиновича Буха, который, в свою очередь, цитирует по памяти рассказ Владимира Алексеевича Осипова.
«Осипов рассказал нам о своей женитьбе. Шел он как-то по одной из самарских улиц. Шедшая ему навстречу девушка, совершенно неизвестная, остановила его.
– Ваша фамилия Осипов? – спросила она и, получив утвердительный ответ, продолжала: – А моя фамилия Лукашевич. Я студентка Высших Медицинских курсов. Я знаю, что вы принадлежите к местной революционной организации. […] Я решила покинуть курсы и стать народной учительницей. Но домашние, когда я объявила им об этом решении, перепугались, подозревая, что я принимаю участие в революционном движении. Они объявили меня под домашним арестом и грозят осуществить свои родительские права, если в этом встретится надобность, при содействии полиции и жандармов. Единственный выход из этого положения – фиктивный брак. Не поможете мне в этом?
Осипов согласился. При помощи кружка семинаристов брак был заключен. Отец Лукашевич пришел в бешенство и отчаяние, погибла его единственная дочь. Он поехал к губернатору, рассказал ему о своем горе и просил не выдавать дочери отдельного вида на жительство, признав ее брак фиктивным. Губернатор обещал свое содействие, и Лукашевич после краткого путешествия в народ со своим фиктивным мужем была схвачена и водворена под власть родителей».
Сюжет с «хождением в народ» фиктивных супругов Осиповых летом 1874 года детально описан историком Валентином Сергеевым в сборнике «Вятскому земству – 130 лет». Для «хождения в народ» была выбрана Вятская губерния. Крестьяне «пропагаторов», мягко говоря, не понимали. Образованную вестернизированную молодежь с земледельцами, обитавшими в почти первобытных условиях, разделяла, выражаясь сегодняшним языком, ментальная пропасть.
Важно отметить, что знакомый еще по Самаре врач Португалов обнаружил у Клеопатры Лукашевич признаки развивающегося душевного расстройства. Именно «благодаря» этому заболеванию она была сначала освобождена после ареста (ноябрь 1875 года), а впоследствии не привлекалась к суду по знаменитому «Процессу 193-х». Фиктивный же «муж» Клеопатры, как и треть его подельников, отделался малой кровью, в срок наказания им было зачтено предварительное заключение до суда.
О дальнейшем пишет всё тот же Николай Бух:
«После продолжительного тюремного заключения они естественно вдыхали с жадностью воздух сравнительной свободы. Из моих товарищей по самарскому кружку: Осипов уверял, что, оставаясь на легальной почве, можно, влияя на окружающих людей, принести гораздо больше пользы, чем при кратковременной нелегальной деятельности, когда революционеры гибнут, как мотыльки на огне. Он вернулся в Самару. Здесь его атаковал Лукашевич, отец его фиктивной жены. Четыре года тому назад Лукашевич-отец так ярко протестовал против этого брака, а теперь настоял, чтобы этот фиктивный брак перешёл в реальный. Года два прожили молодые супруги, у них был ребенок. Лукашевич-дочь настаивала, чтобы Осипов вернулся на революционный путь. Осипов упорствовал».
Произошедшее описано суконным газетным языком в № 82 «Самарской газеты» от 23 апреля 1887: «Самарская хроника. Самоубийство и детоубийство посредством угара. 21 апреля, утром, на Алексеевской улице, в доме Вержбицкого, была найдена мертвою с двумя малолетними детьми-сыновьями одна из квартиранток названного дома, г-жа Осипова. По осмотру квартиры оказался найденным на окне спальной комнаты покойных горшок с остывшими угольями, что дало возможность констатировать причину смерти от угара. По заявлению кухарки г-жи Осиповой, последняя с вечера сама внесла горшок с горячими угольями в спальню. Ранее этого Осипова уже давно страдала расстройством умственных способностей, так что есть основание полагать, что самоубийство и детоубийство совершено в припадке умопомешательства, тем более, что покойная оставила после себя записку, которая прямо указывает на ее ненормальность: в записке говорится, что г-жа Осипова отравлена лечившим ее врачом Х-ъ посредством прописанных ей, как больной, микстур».
Долг исследователя обязывает внести уточнения даже тогда, когда перехватывает горло. Из «двоих малолетних детей» сыном был лишь 7-летний Коля. Петр Лукашевич вписан в его восприемники, то есть был его крестным отцом. Вместе с сестрой и крестным сыном писателя погибла 9-летняя Катя. Ее крестным отцом был легендарный Егор Лазарев, прототип Набатова в романе Льва Толстого «Воскресение», в 1918-м министр просвещения самарского КОМУЧа, а с 1919 года – политэмигрант. Лазарев писал Клеопатре Лукашевич из ссылки 1884–1887 гг., обращаясь к ней «кума».
***
По стечению обстоятельств, самоубийство и детоубийство Клеопатра Лукашевич совершила… в день рождения своего младшего брата, которому исполнилось в этот день 23 года.
Два десятка лет спустя младший брат покончившей с собой Клеопатры Пётр Аркадьевич вступил в переписку с историком революционного движения (и бывшим участником «хождения в народ»). Его адресат (С. Ф. Ковалик) сформулировал отношение брата к сестре и ее поступку следующими словами: «Младший ее брат не только признает ее своим учителем, под влиянием которого сформировались его убеждения, но сохранил о ней самое высокое и светлое представление, как о недосягаемом для него идеале. Ужасное преступление, которым она закончила свою жизнь, умертвив вместе с собою двух своих детей, было совершено не из ненависти, а под влиянием самой чистой и высокой любви и свидетельствует не о злой воле, а о величии духа, видимого все время даже и в ненормальном состоянии».
Пётр Аркадьевич сохранил и передал для публикации записки сестры, одну из которых, финальную, стоит привести для завершения темы: «Как хорошо! Как я спокойна. Точно я не умираю, а готовлюсь куда-нибудь с детьми на прогулку, точно удовольствие им большое собираюсь доставить. Зажгла, заклеила дверь с спокойным, радостным чувством. Дети со мной, я забочусь об них. Никто не отнимет их у меня. Боже! Как я счастлива. Мама, я счастлива. Я никогда не была еще так счастлива! О! Не возвращайте нас к жизни, если возможно будет. Я счастлива. Дети что-то приятное грезят. Милые, вы со мной и счастливы. Прощайте… Простите. Не сокрушайтесь, я счастлива. Мне хорошо. Совесть спокойна».
Впрочем, еще до жутких событий 1887-го года Пётр доказал, что и впрямь «признает своим учителем» старшую сестру. Об этом свидетельствует дело, открытое в 1886 году, «О бывшем студенте Киевского университета Петре Лукашевиче». Бывшему студенту инкриминировалась 205-я статья «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных».
Речь шла «О бунте против Власти Верховной», несколько смягчаемом тем, что «злоумышление открыто правительством заблаговременно, так что ни покушений, ни смятений, ни иных вредных последствий не произошло». Вопреки жутким карам, сулимым законодательством (лишение всех прав состояния, каторга, Сибирь…), для Петра всё загадочно обошлось месячным одиночным заключением в Самарском тюремном замке. Может быть, разгадка в том, что папа Аркадий Осипович к этому времени уже статский советник и начальник отделения самарской казенной палаты.
Спустя всего пару лет экс-участник военно-революционного кружка – выражаясь современным языком, террорист – просит у самарского губернатора выдать ему свидетельство для поступления в Ярославский юридический лицей, мало того – затем держать экзамен на кандидата права. Самое, пожалуй, трогательное в прошении, приписка: «При сем представляю две гербовых марки 80 коп. достоинством».
***
Выдержав экзамен, юный кандидат права поступает на государственную службу в ту же контору, в которой трудился его отец, – губернское акцизное управление. Предприятие, с которого ему поручено взимать акцизы, – Богатовский сахарный завод. В его семейной жизни к этому времени тоже происходят изменения. Из Киева Пётр вернулся не только с уголовным обвинением в «бунте против Власти Верховной», но и с супругой. Со слов младшего сына, отец «женился на простой украинской крестьянке».
Документов, подтверждающих или опровергающих ее «простоту», не обнаружено. Но сын – речь о Вадиме Петровиче, продолжившем писательскую династию, – по информации Краткой литературной энциклопедии 1967 года, родился в крестьянской семье. Вступительная же статья к сборнику рассказов Вадима Лукашевича 1972 года ближе к реальности: «Семья была дворянская, интеллигентная...»
Есть суждение, что, выбирая невесту, сыновья ищут в ней черты матери. В случае Петра Лукашевича это суждение подтверждается. Сын Матильды Стаматы стал супругом женщины с именем... Синклитикия. Первенец Петра и Синклитикии, Евгений, появился в год трагедии с Клеопатрой, после которой не прошло и двух месяцев.
В будущем (для нас уже прошлом) Евгений Лукашевич – литературный критик и издательский работник, едва ли не первый исследователь самарской литературы. Забегая вперед, заметим: в семье П. А. Лукашевича будут рождаться исключительно мальчики – Николай (1890), Аркадий (1893), Константин (1895). Рождение ранее упомянутого младшего Вадима (1905) в самарском архиве не отражено. Неудивительно, ибо место рождения, по разным источникам, – не Самара, но либо Киев, либо Владимир.
В 1888-м патриарх семьи, Аркадий Осипович, скончался от воспаления легких. «Дворянин Витебской губернии, Статский Советник [1-я группа чиновников, высшая номенклатура, если сравнивать с армейскими званиями – между полковником и генерал-майором, обращение «ваше высокородие» – чтобы понимать, насколько высоко положение отца нашего героя], лет от рождения 57. Оставил жену: Стамату (она же Матильда) Анастасьевну, урожденную Панаитова 51 года [она проживет до 1905 года]; сына Петра 25 лет, – прихожанин Самарского Римско-католического костела».
Обратим внимание на возраст: единственному сыну не посчастливится его перешагнуть. Покинет мир Пётр Лукашевич в том же возрасте, что и отец, правда, не от воспаления легких, а от физического истощения. Тогда же и по той же причине умрет и его жена. Есть нечто символическое в том, что человек, о котором у нашего героя сохранилось «самое высокое и светлое представление, как о недосягаемом для него идеале», – убийца. Разумеется, «не из ненависти, а под влиянием самой чистой и высокой любви».
Вслед этому логично умереть самому, когда во имя мировой революции и счастья всех трудящихся в жутких муках издыхают миллионы, дети – в первую очередь. У выживших, судя по тщательно оберегаемым истуканам на площадях, ведь тоже останется «самое высокое и светлое представление» об убийцах.
Мы, по крайней мере, знаем точную дату смерти (вернее сказать, гибели) нашего героя. Для сыновей, старшего и младшего, продолживших писательскую династию, такой роскоши – знания даты, хотя бы года, да что там, десятилетия смерти – нам не дано. Для известных нам детей лишь случайно обнаруженный некролог от 4 октября 1962 ставит одного из них в исключительное положение: «Коллектив преподавателей и сотрудников Куйбышевского машиностроительного техникума с глубоким прискорбием извещает о смерти старейшего преподавателя Константина Петровича Лукашевича...»
***
Ко времени, когда документы самарского архива начинают терять нашего героя из вида, к середине 1890-х, Петр Аркадьевич – чиновник со скромным чином и малозначительной должностью. Такое впечатление, что его лишь терпят, памятуя о заслугах отца. Подойдя к рубежу, который сегодня ассоциируют с кризисом среднего возраста, особую гордость он вряд ли испытывает. Но именно теперь, к 36-летию, появится писатель Петр Левицкий. Две книги, изданные в один год (1900) в Москве, открывают новую биографию – биографию писателя. С этого момента речь должна идти не только о судьбе человека, но и о судьбе того, что он написал и напечатал.
Время для такой биографии пока не пришло. Ведь даже библиография произведений Петра Левицкого не составлена. Что, где и когда он напечатал? Информация о журналах, в которых он печатался, есть, допустим, в некрологе, написанном Александром Неверовым. Но Неверов, по сути, лишь перечислил несколько более-менее известных изданий, завершив список словами «и др.». Справедливо ли замечание Неверова: «Известен своими работами в области детской литературы»? Разумеется, да, но он же упоминает запрещенную цензурой повесть «В трудный год» (описание самарского голода в 1891 году). Немало ныне известных книг не было издано при жизни авторов.
Справедливость следующих неверовских слов мы должны принять без оговорок как свидетельство младшего коллеги: «Человек исключительной честности, чуткий, отзывчивый, т. Левицкий обласкал не одного начинающего писателя. К нему шли за советом и указаниями, и получали поддержку».

* Историк литературы, краевед, поэт.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Башкирские просветители

Ольга ГОРОДЕЦКАЯ

Маленькое село Ташбулат-Кустьяново затерялось посреди степей Большеглушицкого района. Когда-то, в начале прошлого века, оно было многолюдным. И жили здесь преимущественно башкиры – о чем и сейчас говорит название. Правда, на указателе написано: Каменнодольское. Так дословно можно перевести Ташбулат-Кустьян.

В начале прошлого века в этих местах получили начальное образование, выросли и ушли в большую жизнь три человека, каждый из которых носил одну и ту же фамилию – ДАВЛЕТШИНЫ. И каждый из них эту фамилию прославил. И каждый – по-своему…


[Spoiler (click to open)]
Наверное, в любом народе хранят память о тех, кто подарил возможность писать и читать на родном языке. Для славян ими стали братья-монахи Кирилл и Мефодий. А для башкир таким человеком стал Габбас Давлетшин. Его судьба – пример того, как юноша из маленькой деревни за 200 километров от губернского центра стал настоящим просветителем своего народа.
Он родился в сентябре 1892 года в Имелеевской волости Пугачевского уезда Самарской губернии. В 1910 году окончил медресе в родном селе. А с 1913 года служил в царской армии и стал участником Первой мировой войны. Башкиры всегда были отличными воинами. Известно, что башкирские соединения, участвовавшие в войне 1812 года, формировались именно из имелеевско-каралыкских башкир из самарских степей.
Но революция 1917 года изменила линию судьбы миллионов человек. Среди них был и Габбас Давлетшин. Как один из немногих, хорошо владеющих грамотой, он становится председателем сельсовета в родных местах, в 1920 году – инспектором, а затем – заведующим отделом народного образования в Башкирии, входит в Центральный исполнительный комитет республики.
Так бы и шла его административная карьера вверх, но новый поворот судьбы: как перспективного кадра его отправляют учиться в Ленинград, в недавно созданный Восточный институт. Там он по-настоящему увлекся наукой лингвистикой. Вернувшись в Башкирию, Габбас Давлетшин стал преподавать в Уфимском педагогическом институте. В 1934 году возглавил кафедру башкирского языка и с этого момента начал разрабатывать принципы письменности для своего народа. Его научные труды посвящены орфографии и диалектологии родного языка. Именно он участвовал в выборе ведущего диалекта среди нескольких существующих башкирских, стал соавтором первого башкирского букваря, составил первый орфографический словарь в республике и стал автором первых учебников башкирского языка – сначала для школ, а затем и для вузов.
Такая наполненная, удивительная по своей траектории жизнь: от сельского паренька – к большому ученому, создателю башкирской письменности…
Она оборвалась в 45 лет. Габбас Давлетшин был репрессирован в 1937 году как башкирский буржуазный националист. Известна дата его расстрела – 7 декабря 1937 года. Он был реабилитирован посмертно, в 1956 году. А по его учебникам и словарям до сих пор учатся люди.
***
Его односельчанин Губайдулла Давлетшин родился на год позже – 29 декабря 1893 года. Они не были братьями, но общее место рождения и сходство обстоятельств первых лет жизни во многом определили и общность их судьбы.

Губай Давлетшин

Губайдулла Давлетшин после медресе в родном селе учился в Казанской учительской школе. Но с началом Первой мировой войны так же, как и Габбас, становится солдатом царской армии и уходит на фронт. В феврале 1917 года его избирают делегатом на Первый Всероссийский съезд мусульман в Москве. И в том же году Губай – так звучит уменьшительный вариант его имени – вступает в ряды РСДРП(б).
После съезда Губай Давлетшин становится одним из организаторов Временного революционного совета Башкурдистана – именно так называлось первое автономное объединение башкир. Одновременно он начинает работать в газете «Башкурдистан». Партия бросала его на разные участки работы: в 1920 году Губай уже в Самаре, в Губернском комитете РКП(б). А в 1922-м – уже в Москве, в Центральном комитете татаро-башкирского Бюро при ЦК РКП(б). Но по настоятельным просьбам башкирских товарищей его переводят в Уфу. Молодой автономной республике нужны образованные кадры. Давлетшина назначают начальником политотдела крупного предприятия, а затем секретарем кантонного комитета партии – вся Башкирия тогда делилась на кантоны, как Швейцария.
В 1924 году он – заместитель комиссара народного просвещения Башкирии, а в 1928 – главный редактор республиканского книжного издательства. Именно литература, любовь к чтению и книгам сыграют в его судьбе особую роль. Губай и сам писал.
Жизнь подарила ему встречу и большую любовь со своей землячкой Хадией, ставшей первой в Башкирии женщиной – автором повестей и романа на родном языке. Она родилась в том же Пугачевском уезде Самарской губернии. Только в 1905 году. После сельской школы работала учителем в селе Денгизбаево. Получила путевку в педагогический техникум в Самаре. Ей тогда было всего 15 лет. А в 1932 году уже в Москве окончила институт по подготовке редакторов.
Вместе с мужем, Губаем Давлетшиным, она работает в башкирских газетах. Ее первый рассказ был напечатан в 1926 году. Настоящую известность Хадии принесла повесть «Айбика» – о становлении личности молодой башкирки в изменившемся после революции 1917 года мире. Кроме сугубо идейного посыла, повесть привлекла читателей своим народным колоритом, верно подмеченными деталями быта, менталитета башкир из степного Заволжья. Затем было еще две повести – «Волны колосьев» и «Пламенные годы». Культурная жизнь в молодой Башкирской республике в те годы бурлила, все было внове: первый башкирский театр на родном языке, инсценировка повести «Айбика»...

В 1934 году Хадия становится делегатом Первого съезда писателей в Москве. Ее муж в 1935 году назначен Народным комиссаром просвещения Башкирии. Он способствовал развитию системы преподавания в школах на родном языке, открыл много новых национальных учебных заведений начального и среднего уровня. А в 1937 году Давлетшина и вместе с ним и его жену Хадию репрессируют по обвинению все в том же «буржуазном национализме».
Его расстреляют в 1938. А Хадия отправится в ссылку. И до самой своей смерти в 1954 году проживет в городе Бирске. Ей было всего 49 лет, когда она умерла. В ссылке она напишет свой единственный роман, который и сейчас читают и изучают во всех вузах Башкирии: роман «Иргиз» о родных ей местах, о близких ей людях – имелеевско-каралыкских башкирах. Считается, что широтой поднятых социально-политических, нравственно-философских проблем, жанрово-стилевым и языковым совершенством «Иргиз» способствовал развитию башкирской романистики. Хадия Давлетшина писала его много лет – с 1942 по 1952 год. Широкую известность роман получил уже после смерти своего автора. В 1967 году Хадие Давлетшиной посмертно была присвоена республиканская премия имени Салавата Юлаева. В Уфе ее именем назвали один из центральных бульваров, а в городе Бирске поставлен памятник.

***
19 июня этого года в селе Таш-Кустьяново при большом стечении народа – более тысячи человек – был открыт памятник. Сельчане сами собрали средства на эту скромную стелу, гранит для нее был доставлен из Новосибирска. На каждой стороне четырехгранного памятника – мемориальные доски выдающимся представителям села по фамилии Давлетшины.

Открытие памятной стелы Давлетшиным в селе Таш-Кустьяново. 19 июня 2021 года

Прибыла на открытие памятника и представительная делегация из Республики Башкортостан. Где память выходцев из самарского села и сегодня высоко чтут. Они привезли еще одну радостную весть: по решению правительства в рамках празднования 100-летия государственности Башкортостана на средства республики в районном центре Большая Глушица будет поставлен памятник Габбасу Давлетшину, который входит в число 100 выдающихся личностей Башкирии. Это должно произойти в сентябре-октябре 2021 года.

Макет памятника Габбасу Давлетшину, который будет установлен в Большой Глушице

Есть такая пословица – «Где родился, там и пригодился». В случае с тремя самарскими Давлетшиными ее можно понимать шире. Они родились на самарской земле, которая часть большой России, такая же, как и башкирская земля. И они действительно пригодились – и своей малой родине, и всему миру. Потому что потомки башкир рассеяны по всей планете. Есть такая организация – «Всемирный курултай (конгресс) башкир». И каждый башкир свой родной язык учил по букварю Габбаса Давлетшина и обязательно читал одну из книг Хадии Давлетшиной – просветителей, выросших на реке Иргиз в Самарской губернии.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Генерал и писатель – «крестный отец» местного самоуправления

Аркадий СОЛАРЕВ *

Вот уже полгода мы живем под торжественной датой – 170-летие Самарской губернии. В эти полтора с лишним века уместилось много различных событий и людей, ее прославивших. Какие-то из этих событий практически постоянно на слуху, очень многие люди – тоже.

В 1865 году, то есть 156 лет назад, Самара впервые в своей истории оказалась практически впереди России всей. Именно здесь прошло первое в тогдашней империи губернское земское собрание, положившее начало всей отечественной системе местного самоуправления, жаркие споры о совершенствовании которой продолжаются и по сей день. На счету самарского земства, которое просуществовало немногим более полувека, немало добрых дел в самых разных сферах. Особенно в народном образовании, медицине, продовольственном обеспечении населения в период засух и голода и даже в статистике. Именно наше земство, опять же первым в Российской империи, издало 8-томник, в который вошли все статистические данные о губернии, им собранные.
О том, что сделало самарское земство за годы своего существования, есть множество статей, защищено немало диссертаций, поэтому нет смысла перечислять его достижения. Я же хочу рассказать о практически забытом самарцами человеке, который стоял у истоков этого явления.
7 февраля 1865 года самарское уездное земское собрание звоном специального, только что отлитого колокольчика, на котором была выбита дата «1865», открыл тогдашний самарский уездный предводитель дворянства Валерий Иванович ЧАРЫКОВ. Произошло это за три недели до губернского земского собрания, которое, несмотря на то, что открылось после уездного, почему-то до сих пор считается самым первым в тогдашней Российской империи.

Валерий Иванович Чарыков
[Spoiler (click to open)]
***
Уже до прибытия в 1861 году в Самару он был достаточно широко известен в Российской империи. Родился в Пензе в 1818-м, после окончания кадетского училища принимал участие во многих боевых операциях на Кавказе, был ранен. Потом был переведен в Александрийский гусарский полк, тот самый, который впоследствии стал именоваться «черными гусарами» и перед Первой мировой войной стоял в Самаре, где сейчас установлен памятник этим гусарам и даже открыт музей полка.
Еще будучи на военной службе, Чарыков совершил несколько путешествий за границу, нелегких в то время. Объехал Германию, Францию, Англию, Австрию, Италию и даже Мексику и Соединенные Штаты Северной Америки; побывал на Востоке, посетил северную Персию, Алжир, Египет, дважды был в Иерусалиме. В нем рано обозначились отличительные черты, характеризующие всю его последующую деятельность: неустанная работа, направленная на самообразование и ознакомление с западноевропейскою жизнью, и стремление ввести в России те преимущественно технические, культурные усовершенствования, которые им наблюдались за границей Российской империи. В этом отношении он может быть причислен к группе тех людей 40-х годов XIX века, которые шли в западническом направлении.
Перейдя на гражданскую службу, Чарыков стал чиновником особых поручений при графе Владимире Адлерберге, генерале и министре императорского двора, который, помимо прочего, курировал почтовое и удельное ведомства. Именно почтовое ведомство поручило Чарыкову в 1846 году провести ревизию почтовых учреждений Сибири вплоть до Камчатки.
В этой поездке он занимался, судя по всему, не только почтовыми делами. По возвращении в Петербург изложил свои путевые впечатления не только в служебном отчете, но и в большой статье «Заметки о торговых путях в Восточной Сибири», в которой подчеркнул желательность развития пароходства в Обском бассейне и указал на способы улучшения нашей торговли с Китаем. За эту статью его избрали членом Русского географического общества. Специалисты и сейчас считают, что она до сих пор не потеряла своей актуальности.
На Крымской войне он познакомился с Петром Алабиным. Чарыков был полевым почт-директором Крымской армии и награжден серебряной и бронзовой медалями за защиту Севастополя.

Медаль В. И. Чарыкова «За защиту Севастополя»

После этой войны вновь начались его заграничные поездки. Он был командирован в Европу для изучения тамошних способов добычи торфа и применения их в России. И опять служебный отчет, получивший полное одобрение, был издан в виде книги – «О торфяном производстве за границей». Кроме того, Чарыков учредил в Москве товарищество на вере (был тогда такой вид сегодняшних ООО) для производства фарфора на заводе, отапливаемом торфом, а через пару лет выпустил «Путевые заметки за границею» – первый российский практический путеводитель по Германии, Швейцарии, Италии, Франции и Голландии.
Один из моих друзей, отставной офицер ГРУ, которого я познакомил с биографией Чарыкова, улыбнулся: «Наш человек!» – и однозначно отметил, что этот российский командировочный, а в недалеком прошлом офицер, очевидно, занимался за границей сбором не только той информации, которая значилась в командировочном задании. Ни о какой службе внешней разведки в то время и речи не было, но, похоже, сами разведчики уже были.
Свои «западнические» взгляды Валерий Иванович пытался реализовать и на практике, организовав товарищества для разнообразных культурно-промышленных целей: например, для введения в Петербурге «общественных карет», для распространения в России различных сельскохозяйственных улучшений, для разработки на русском юге соли для сокращения ввоза ее из-за границы, и т. п.
Наиболее крупным из этих предприятий было акционерное общество «Городской Хозяин», которое планировало заниматься устройством водопроводов, газового освещения и хороших мостовых в почти трех десятках главнейших провинциальных городов России. Но все эти новшества встречали жесточайшее сопротивление сторонников «славянофильского» пути развития страны и так и не дошли до практического воплощения.
***
Весной 1861 года Чарыков переселился в Самару, где его жена Аделаида унаследовала от отца, одного из самых богатых самарских землевладельцев помещика Дмитрия Путилова, большие земельные наделы.
Вскоре Чарыков был избран Самарским уездным предводителем дворянства. В этой должности и открыл самое первое в Российской империи уездное земское собрание. Журналы этого собрания свидетельствуют о практической энергии, с которой Чарыков взялся за осуществление разнообразных задач, возложенных на земство. Вместе с коллегами он положил прочное основание земскому делу в Самарском уезде, в особенности по отношению к народному образованию и медицинской части.
Петр Алабин впоследствии писал: «Несмотря на свое высокое положение, им приобретенное прошедшей деятельностью, несмотря на свои значительные материальные средства, дававшие ему возможность существования спокойного и безмятежного, он отдался столь скромной по виду, но тяжелой и неустанной работе, какая выпала на долю первых деятелей земства, имевших целью улучшение народного быта во всех отношениях».
В числе наиболее активных местных деятелей того времени был Юрий Федорович Самарин. Работая совместно, Валерий Иванович, однако, нередко горячо спорил с ним на земских собраниях и очень часто расходился во мнениях. В этих разногласиях нельзя не видеть отражения резкой уже и в то время противоположности «западнических» воззрений Чарыкова и «славянофильских» – Самарина. Вполне возможно, что именно это и стало основной причиной того, что Чарыков вдруг добровольно ушел со всех самарских должностей, но он тут же оказался востребованным в других краях империи. Сначала стал симбирским вице-губернатором, где из-за постоянных хворей тамошнего губернатора, по сути дела, полностью выполнял его функции. Потом занял губернаторские кресла сначала в Вятке, а следом и в Минске.
Служа в Вятке, будущий ее почетный гражданин часто общался, хотя и заочно, с действующим почетным гражданином Вятки Петром Алабиным. В Самаре они, скорее всего, не встречались, так как Петр Владимирович прибыл в Самару из Вятки в то время, когда Чарыков уже был назначен симбирским вице-губернатором. Но после Симбирска, когда Чарыков стал вятским губернатором, между ними завязалась активная переписка. Они контактировали друг с другом чаще всего по вопросам создания в Севастополе музея обороны этого города, но, кроме того, Петр Алабин отправлял в Вятку экспонаты для местного музея, который он там создал, и книги для тамошней библиотеки, за что не раз получал письма с благодарностями от Чарыкова.
***
Закончив губернаторскую карьеру, Валерий Иванович переехал сначала в Крым, а потом в Курск, где умер в 1884 году, завещав похоронить себя в семейном склепе в Богдановке рядом с Аделаидой и Дмитрием Путиловым.
На самарском железнодорожном вокзале останки Валерия Чарыкова встречали земские гласные всех созывов и представители дворянского собрания. Они возложили на гроб венок с надписью: «Первому председателю Самарского уездного земского собрания, первого по времени открытия в Империи, и первому председателю Самарской уездной управы Валерию Ивановичу Чарыкову».
Склеп до 1930 года находился в часовне, которая стояла рядом с богдановским храмом в честь Казанской иконы Божией Матери. Этот кирпичный четырехстолпный пятикупольный храм в формах классицизма был построен в 1829 году Дмитрием Путиловым. Современники говорили, что храма, равного богдановскому по красоте, не было во всей провинциальной России.

Таким был богдановский храм

Проект его сделал академик Михаил Коринфский, ученик Андрея Воронихина, создавшего Казанский собор. На храмовой колокольне находился один из самых мощных колоколов, который весил 150 пудов, и звон которого разносился очень далеко от Богдановки. Вот что писали тогда об этой церкви: «Необычное для сельских церквей великолепие богдановского храма настолько поражало крестьян, что среди них сложилась легенда, будто строителя его после постройки сослали за то, что осмелился построить в селе храм, достойный столицы».
В 1930 году, через 46 лет после похорон Валерия Чарыкова, богдановский храм, часовню и семейные склепы возле нее взорвали. Кирпичи и даже надгробные плиты были растащены по Богдановке. Растащили их те, кто учился в школе и лечился в больнице, построенных на средства Чарыкова, молился в храме, который тоже содержался на его деньги. И их потомки. Тогдашний слоган «отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног» сработал безотказно. Но богдановский старожил Михаил Добиш говорит, что все наиболее ярые участники взрыва храма вскоре после его разрушения из-за внезапных болезней или травм ушли из жизни. Об этом ему рассказывала мать.
И вот что интересно. О подобном «божьем наказании» мне рассказывал свидетель уничтожения местного храма в селе Бобровка того же Кинельского района Валентин Ионов. Там в 1940-м году деревянную церковь просто стали ломать на дрова. Вокруг церкви собрались тогда чуть ли не все местные жители. Валентин Михайлович вспоминает, что такого жуткого женского плача и отборного мужского мата он никогда больше не слышал за всю свою жизнь. А четверо самых активных участников слома церкви после этого не прожили и года, хотя все они были моложе 30 лет.
Я если и не атеист, но уж точно агностик, как, наверное, и большинство из тех, кто сделан еще в Советском Союзе. Но, тем не менее, не могу не видеть здесь прямой связи между действиями и противодействием.
После разрушения богдановского храма среди его прихожан стали очень популярны копии картины неизвестного автора, на которой храм был изображен во всей красе. Одна из таких копий, выполненная маслом и на холсте, сегодня находится в местной церкви.
Тот же Михаил Добиш рассказал, что в 1955 году, когда в Богдановке строили мост через речушку Запрудку, он вместе с другими ребятишками бегал за скрепером, который сгребал землю на месте бывшей часовни и помещичьих склепов. И вдруг земля за скрепером провалилась. В образовавшейся яме, в которую едва не упали двое пацанов, была видна кирпичная кладка и что-то похожее на гробы. Но тракторист тут же прогнал ребятишек, засыпал яму и перевез свой скрепер на другое место.
– Увиденное тогда осталось со мной на всю жизнь, – говорит Михаил Владимирович. – А однажды, навещая на кладбище дедовские могилы, я стал разглядывать соседние захоронения и увидел два огромных мраморных надгробных камня в ближайших зарослях. Было понятно, что под ними нет могил, так как положены они были не по православным правилам. На одном из них написано «Валерий Иванович Чарыков», на другом – «Дмитрий Азарьевич Путилов». Уже потом я понял, что, скорее всего, после того как часовню и склеп взорвали, кто-то отвез эти камни на кладбище. Они долго там лежали, а потом вдруг куда-то исчезли.
– Обнаружились эти надгробия уже в XXI веке, – рассказывает протоиерей Валерий, настоятель теперешней богдановской церкви в честь Казанской иконы Божией Матери, расположенной сегодня в приспособленном помещении. – Однажды ко мне пришел человек, начавший строить дом на месте старенькой избушки. Он-то и нашел в ее фундаменте два мраморных надгробия. На одном значилась фамилия Чарыкова, на другом – Путилова. И спросил меня: «А что с ними делать?» Я долго не раздумывал и решил, что эти надгробия должны находиться возле церкви. Теперь они тут и лежат. Очень надеюсь, что когда закончится сооружение нашего нового храма, их можно будет установить неподалеку. А может быть, удастся под ними же и перезахоронить останки. Местонахождение бывшего склепа хорошо известно, там нет никаких строений. И если мы найдем деньги на проведение там археологических раскопок, то сможем найти и останки.
Кстати сказать, протоиерей Валерий считает, что память о Дмитрии Путилове, хотя, по некоторым историческим фактам, он временами был сатрап и самодур, то есть типичный представитель помещиков-крепостников той эпохи, тоже надо бы сохранить. При всем своем самодурстве он был умен, начитан, хорошо пел, играл на контрабасе, любил литературу и сам писал стихи, на которые композитор Александр Алябьев написал два романса, один из которых включается и в современные издания его произведений.
Публицист, философ и славянофил, сын автора «Аленького цветочка» Иван Аксаков писал о Путилове: «Умный и чрезвычайно начитанный, пропасть знает, стихом владеет довольно хорошо».
В своем богдановском имении Путилов создал практически профессиональный оркестр из дворовой челяди. А из его тамошнего дома в храм вел подземный ход, по которому он приходил на службы, неожиданно появляясь там чуть не из стены и наводя тем самым священный трепет на остальных прихожан. В 1854 году Дмитрий Азарьевич на свои средства построил и содержал в Богдановке кумысолечебницу, одну из самых первых в губернии, не имея с нее никаких коммерческих интересов, а исключительно из филантропических побуждений.
***
Но вернемся к его зятю. Быть первым в любом деле почетно. Тем более, быть «крестным отцом» дела, ставшего на несколько веков явлением во всей стране. Тайный советник, то есть генерал-лейтенант в переводе на воинские звания, писатель, как именовали его в Российской империи, Валерий Иванович Чарыков был первым в создании российского местного самоуправления. И потому память о нем в первую очередь должны хранить те, кто этим сегодня занимается. В музейной экспозиции Самарской губернской думы, правда, есть о нем небольшое упоминание, но даже без портрета.
Кстати, мои розыски портрета Чарыкова стали весьма интересными. В «Википедии», где тоже нет его изображения, говорится, что оно есть в Севастопольском музее обороны. Но, не найдя там портрета, мой запрос оттуда переадресовали в Музей истории Черноморского флота. Его сотрудники тоже не нашли такой портрет и добавили, что почему-то его нет и в трехтомнике Петра Рерберга «Севастопольцы», выпущенном к 50-летнему юбилею Крымской войны.
Так что столь хлопотные поиски в дальних краях оказались совершенно безрезультатными. А жизнь показала, что они были и совершенно ненужными. О них я упомянул в разговоре с Александром Завальным, чему тот сильно удивился, так как портрет Чарыкова давным-давно есть в электронной библиотеке СОУНБ. И буквально через несколько минут после этого нашего разговора главный библиограф ее краеведческого отдела Екатерина Лопатина прислала портрет Валерия Ивановича. Она же отметила, что на ее памяти никто и никогда им не интересовался. Так что абсолютно прав поэт, написавший еще почти двести лет тому назад, что «мы ленивы и нелюбопытны».
Портрет Валерия Ивановича, на мой взгляд, обязательно должен находиться и в зале заседаний городской думы Самары, поскольку нынешние думцы – прямые продолжатели дел гласных Самарского уездного земства, первое заседание которого открыто именно этим человеком. И потому свои заседания они должны проводить под строгим и зорким оком предка, который в пору своей работы в земстве главное внимание уделял развитию народного образования и такого же здравоохранения. Но председатель этой думы Алексей Дегтев в ответ на такое предложение сообщил, что на стенах зала заседаний якобы по причине каких-то их конструктивных особенностей портрет невозможно разместить.
Вполне вероятно, что в запасниках музея имени Алабина, если там хорошо поискать, найдется и тот колокольчик с цифрами «1865», звоном которого до конца 1917 года открывались все заседания земства. А если и не найдется, то можно легко отлить новодел. И именно его звоном, сигнализирующим о неразрывной связи времен, открывать сегодняшние заседания думы.
Словом, память о человеке, который дал официальный старт местному самоуправлению не только в Самаре, но и во всей России, должна быть достойно увековечена в нашем регионе.

* Заслуженный работник СМИ Самарской области, лауреат премии Союза журналистов СССР, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Самара в их жизни. Григорий Никанорович СТРУКОВ (1761?–1846)

Александр ЗАВАЛЬНЫЙ *

Скорее всего, это правильная дата рождения, хотя «Русский биографический словарь» приводит другой год. Вообще, сведения о Г. Н. Струкове крайне скудны и противоречивы. Тем не менее, не вспомнить о нем нельзя.
В 19 лет Григорий поступил сержантом на воинскую службу и до 1792 г. находился на Кавказе. Принял участие во всех схватках с горцами и турками, во взятии Анапы и штурме крепости Суджук-Кале. За проявленную храбрость произведен в поручики. В 1796 г. в чине капитана был включен в свиту императора. В составе русского экспедиционного корпуса в 1799 г. сражался с французами в Голландии. Был ранен, попал в плен, где провел более года.
В 1802 г. его произвели в подполковники и назначили обер-квартирмейстером к командующему Оренбургским корпусом и военному губернатору Г. С. Волконскому. Струков занимался устройством границы и военной линии по реке Илеку. Организовал новый солевозный путь для доставки илецкой каменной соли в Самару. В 1812 г. содействовал прекращению бунта, вспыхнувшего в находившихся в Самаре и окрестностях башкирских полках.
В 1816 г. Струков стал действительным статским советником и управляющим Илецким соляным промыслом, контора которого длительное время находилась в Самаре. Он приобрел в городе, на северном конце Казачьей улицы (ныне улица Куйбышева), большое дворовое место. Здесь построил дома и разбил сад. Посетивший в сентябре 1824 г. Самару император Александр I останавливался в доме Струкова.

Григорий Никанорович отличался довольно либеральными взглядами. 28 декабря 1825 г. на обеде у него была прочитана не прошедшая цензуру комедия А. С. Грибоедова «Горе от ума». Первый самарский литератор, один из самых образованных людей своего времени И. А. Второв называл Струкова одним из лучших своих собеседников. Известны такие второвские цитаты: «Были мы в саду Григория Никаноровича, он был рад и угощал нас», «После обеда званы в сад на ужин к Григорию Никаноровичу. Там был и ужин, и сожжен фейерверк».
Струков уехал из Самары в 1828 г., оставив при саде только смотрителя и садовника. Попытка Григория Никаноровича заняться предпринимательской деятельностью принесла убыток. На винных откупах в Оренбургской и Пермской губерниях он потерпел неудачу. Вскоре за недоимки был наложен секвестр на все недвижимое имущество. В 1840 г. Струков ушел в отставку, а вскоре умер, так и не рассчитавшись с долгами.
Заброшенный сад горожане стали использовать для отдыха. Подробную историю перехода Струковского сада в собственность города можно найти в очерке «Начало Струковского сада» известного самарского ученого и краеведа А. И. Носкова. А сам сад и сегодня является одним из любимых мест для прогулок наших земляков.

* Краевед, главный библиограф Самарской областной универсальной научной библиотеки, заслуженный работник культуры России.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Вербальные знаки времени

Рубрика: О языке

Татьяна РОМАНОВА *

«Пора вам знать, я тоже современник, / Я человек эпохи Москвошвея, / Смотрите, как на мне топорщится пиджак», – писал Осип Мандельштам в 1931 году, таким образом превращая номинацию учреждения в символ советской эпохи.
Сложносокращенные слова разных конструкций часто обладают повышенной социальной значимостью. Они чрезвычайно актуальны в свое время и по этой же причине легко превращаются в историзмы, словесные памятники эпохи. Многие из них очень скоро становятся непонятны новым поколениям наших соотечественников.

[Spoiler (click to open)]В каждый период сокращаются слова определенной тематики. Так, в церковнославянской традиции под титлом сокращенно писали сакральную лексику: ГДЬ (господь), БЦА (богородица), ИСЪ (Иисусъ).
С середины XIX века в деловой документации и рекламе широко используют сокращенные названия фирм (Т.Р.А.Р.М. – Товарищество Российско-Американской резиновой мануфактуры, 1860), а позднее телеграфные адреса учреждений: Векаэль – Русское общество «Всеобщая компания электричества».
Расцвет сокращенных номинаций приходится на первые десятилетия советской власти. Волна преобразований социальной жизни страны и демократизация общения выплеснули в разговорную речь целое море аббревиатур. Даже младенцам давали такие имена: Вил, Вилен(а), Виленин – В. И. Ленин, Ленар – Ленинская армия, Красарма – Красная армия.
Яркий пример историчности аббревиатур находим у Маяковского: «Нечего на цены плакаться — / в ГУМ, комсомольцы, / в ГУМ, рабфаковцы!». Заметим, что из всех упомянутых в тексте аббревиатур актуальна только одна. Самый большой магазин страны, занимающий целый квартал рядом с Красной площадью, Верхние торговые ряды, в 1921 году был переименован в Государственный универсальный магазин. Сегодня он сдан в аренду иностранному предпринимателю. Его знаковое название, хотя и продолжает служить рекламе, но уже не соответствует действительности.
Каждая эпоха оставляет в языке свой аббревиатурный след. Р. Рождественский выделяет знаки советской эпохи: «Наша доля прекрасна, а воля крепка!..» РВС, ГОЭЛРО, ВЧК... / Наши марши взлетают до самых небес! ЧТЗ, ГТО, МТС...» Интернет-автор прямо говорит об эпохальном значении аббревиатур: «Когда-то жили мы в СССР <…> Другие, братцы, нынче времена, / И аббревиатур сменился ряд… / Иначе называется страна…»
В современной разговорной речи, по подсчетам лингвистов, функционирует около 800 слов, образованных способом усечения: зав и зам, шиза, наив, фест, комп, фанат или фан, спец, клава, комент и др. Многие сокращения служат знаками определенной социальной группы, объединяя носителей жаргона: серж, дембель, туса, студ/студик, препод, стипа, универ/ситет, тех/политех и т. д.
Лицо эпохи представляют сферы интернет-коммуникации и коммерческих отношений, куда усечения нередко приходят и как заимствования, приживаясь и давая многочисленное вербальное потомство. Например, английское сложное слово weblog – «онлайн-дневник», в сокращенном варианте blog, транслитерировалось и на русской почве обросло производными: блогер, блогосфера, микроблог и т. д.
Сленговое слово мерч (сокращение от англ. merchandise – «товар», «продвижение») первоначально обозначало вещи с символикой популярных музыкальных групп, распространяемые среди фанатов: «Предлагаем широкий выбор мерча: от футболок до штанов»; «Блогер может получить хайп с помощью продажи мерча»; «Какой мерч является палью?».
Теперь так называют продукцию с символикой любого коммерческого проекта. Слово начало свободно склоняться и даже приобрело форму множественного числа, хотя и является собирательным существительным, как «одежда»: «Сегодня мерчи имеются у всех популярных российских артистов и приносят им доход»; «Заказать мерчи в виде толстовок и футболок».
Интересно, что сам мерч как явление стал популярен в России намного раньше, чем его название стало широко известно.

* Кандидат филологических наук, доцент Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 8 июля 2021 года, № 14 (211)

Русский характер. В рассказах и в реальности

Ольга ГОРОДЕЦКАЯ

В июне 2021 года отмечается совсем нерадостный юбилей – 80 лет с начала Великой Отечественной войны. Эта дата – 22 июня – стала неодолимым водоразделом между Миром и Войной. И в жизни, и в литературе.

Так сложилось, что именно в Куйбышеве родился, вырос и был призван в армию человек, который стал прототипом не одного литературного героя, а целого определения: «русский характер».


[Spoiler (click to open)]
Так назывался один из «Рассказов Ивана Сударева», которые Алексей Николаевич Толстой публиковал в газете «Красная звезда», специальным корреспондентом которой он был в годы Великой Отечественной.
По воспоминаниям главного редактора этой газеты Давида Ортенберга, Толстой очень часто просил, чтобы его отправили в командировку на фронт. Но его не пускали в районы боевых действий. Оказывается, было личное указание Сталина – не пускать Толстого на фронт, беречь его: Алексей Николаевич Толстой был очень крупной фигурой, буквально мирового масштаба, и его статьи, направленные против гитлеровских оккупантов, где он описывал зверства фашистов, имели огромный резонанс. Известно, что даже Геббельс оправдывался в радиоэфире перед всем мировым сообществом и говорил о том, что Алексей Толстой возводит на гитлеровские войска напраслину, преувеличивая их зверства.
Как каждый настоящий художник, – а Алексей Толстой, бесспорно, был большим художником, – он предпочитал все-таки знать материал воочию, а не довольствоваться полученным из вторых рук. Несмотря на то, что на фронт его предпочитали не отпускать, ему устраивали встречи с бойцами, с командным составом, с курсантами разведывательной школы. И однажды такая встреча состоялась в Калуге в июле 1942 года, в санатории для выздоравливающих. Сохранился список лиц, которые принимали участие в этой беседе, во встрече с писателем, и в этом списке, который хранился в архиве Толстого, значился гвардии старшина Сударев Константин Семенович, командир танка. Алексей Толстой в августе 1942 года на страницах газеты «Красная звезда» начал публикацию цикла рассказов под общим названием «Рассказы Ивана Сударева». Эту фамилию он взял именно после той июльской встречи 1942 года.
***
Долгое время считалось, что Константин Сударев не был прототипом Ивана Сударева. И действительно, казалось, что Алексей Толстой воспользовался только колоритом этой фамилии – «Сударев», а имя взял типично русское – Иван, тем более что впервые, в первой редакции, цикл рассказов был назван иначе: «Рассказы бывалого кавалериста». Уже потом Алексей Толстой переименовал его в «Рассказы Ивана Сударева». Но Д. И. Ортенберг после войны заинтересовался этим реальным человеком – Константином Сударевым. Он написал в куйбышевский клуб красных следопытов «Десант» и попросил найти Сударева или его родственников по следующим вводным: «Данные о нем такие: 1917 года рождения, член ВЛКСМ, гвардии старшина, командир танка. В 1942 году служил в Первом гвардейском корпусе. Его домашний адрес: город Куйбышев, Гражданская улица, дом 59. Я знаю, что у вас в Куйбышеве много отрядов красных следопытов. И прошу поручить одному из них узнать судьбу Сударева. Думаю, вас тоже заинтересует судьба комсомольца 30–40-х годов».
Руководителем клуба красных следопытов «Десант» был краевед Рудольф Яковлевич Евилевич.

Константин Сударев

Получив такое задание, куйбышевские следопыты из школы № 103 Красноглинского района – именно здесь находилась улица Гражданская – выяснили, что дома под номером 59 на этой улице нет. Да и улица появилась в послевоенное время. В одном из домов даже проживала семья по фамилии Сударевы. Но это были однофамильцы.
В старой части города была улица Старо-Гражданская в районе завода КИНАП. На этот раз в разведку отправились следопыты из школы № 16 Октябрьского района. Старый дом под № 59 нашли. Но нумерация на улице изменилась. Однако удалось узнать, что здесь жила старушка по фамилии Сударева, у которой сын погиб на фронте. Звали старушку Екатерина Дмитриевна.
Все данные совпали. Екатерина Дмитриевна, которой шел 87-й год, жила со взрослой внучкой Ириной, ее мужем и их сыном, 13-летним Володей. После войны вдова Константина Сударева вышла замуж. Ее звали Анна Егоровна Сазонова. Они были соседями, Анна и Костя. Знали друг друга с детства.
После школы-семилетки он пошел в ФЗУ при Трубочном заводе. Окончив фабричное ученичество, работал токарем в 6-м цехе. Анна работала там же контролером. В 1937 году они поженились. Родилась дочь Ирина. А через три месяца Константина призвали в армию. Он служил танкистом в Сибири, и когда до демобилизации оставалось всего четыре месяца, грянула война. Он написал жене, что их танковая часть отправляется на фронт, что он едет громить фашистов.
Анна дважды получала известия о смерти Константина. Первый раз страшную новость принесла соседка. Ее муж написал, что Сударев погиб на его глазах. Танки, в одном из которых был Константин, ушли под воду после взрыва моста. Целый год родные думали, что он погиб. Но тогда, в 1941 году, он спасся. Был ранен, попал в окружение, но встретил боевой отряд партизан. Сражался с ними вместе почти год. Именно эти воспоминания легли в основу одного из рассказов цикла «Русский характер» – «Семеро чумазых». Встреча партизанского отряда с кавалеристами из корпуса генерала Белова, совершавшего рейд по тылам врага, предопределила дальнейшую судьбу Константина Сударева.
В 1942 году он оказался на Большой земле и сразу же написал письмо жене. Писал ли он о встрече с писателем? Как же, писал, что встречался с Алексеем Толстым, подтверждает спустя семь десятилетий его дочь Ирина. Она помнит это письмо. Ведь их, треугольничков с фронта, в семье было немного. И в этом письме он рассказывает о своей встрече с писателем. И говорит о том, что Алексей Толстой очень долго и внимательно расспрашивал о его действиях во время войны.
2 марта 1943 в бою под Орлом Константин Сударев погиб. Анна Егоровна получила похоронную. А затем справку о награждении орденом Отечественной войны I степени. Этот документ сохранился в семье. В архиве министерства обороны хранится наградной лист К. Сударева: «Два ордена Красного знамени, 22 февраля 1942 года тяжелый танк гвардии старшины Сударева подорвался на минах противника. Сударев в течение ночи восстанавливал машину под огнем противника. Его танк снова громил врага. 28 февраля 1943 года в боях за поселок Гурьев Сударев уничтожил самоходное орудие и четыре противотанковых пушки противника. В деревне Ясенок танк Сударева уничтожил прямой наводкой дальнобойное орудие и три противотанковые пушки. Второго марта 1943 в боях за населенный пункт Островский гвардии старшина Сударев вступил в бой с 36 танками противника. И подбил 6 танков. Но и в его машину попал снаряд. Танк горел, но Сударев продолжал вести огонь по врагу. Он погиб в горящем танке. До конца выполнив свой долг танкиста-гвардейца».

Копия этого документа сейчас хранится в фондах Музея-усадьбы Алексея Толстого в Самаре.
***
Писатель с редкостной прозорливостью за недолгую по времени встречу разглядел в своем земляке настоящего героя. И вся такая короткая – всего 26 лет – жизнь Сударева подтвердила это.
В канун 90-летия со дня рождения Алексея Толстого Давид Ортенберг опубликовал статью «Его голос звучал, как набат». Она появилась в газете «Советский патриот» в январе 1973 года. В ней он с теплотой отозвался о красных следопытах из Куйбышева, которые отыскали родных Сударева. Написал он и о том, как «Рассказы Ивана Сударева» появились в газете.
«16 августа – сегодня номер «Красной звезды» особенный. Начали печатать «Рассказы Ивана Сударева». Алексей Николаевич принес первую главу. Сказал, что будет еще четыре, а может быть и больше… хорошо помню, как родились эти рассказы… Усадил его в кресло. Алексей Николаевич достал из портфеля новую главу, похвалил сам себя, что вовремя принес».
Прошло еще несколько десятилетий. Мы вновь решили разыскать семью нашего замечательного земляка Константина Сударева. Улицы Гражданской в районе КИНАПа уже не существовало. Фамилия дочери Ирины уже была совсем другая. Как же искать? Помог наш Главпочтамт. Благодаря тому, что был известен прежний адрес, удалось найти по старым журналам, куда была переадресована корреспонденция. Это оказалась улица Парашютная в районе Ботанического сада. Именно там мы и встретились с Ириной – в девичестве Сударевой.
Своего отца она видела всего один раз в жизни. Воспоминания очень обрывочные: была ночь, 1941 год. Ирине всего три. Мать с ней на руках отправилась на железнодорожный вокзал. Константин написал жене, что их эшелон будет проходить через Куйбышев ночью. Война уже началась…

Ирина Константиновна Сударева

Как они нашлись на вокзале ночью, сколько длилась эта встреча – Ирина, конечно, не помнит. Помнит только звезды в высоком темном небе. Запах и шелест травы, куда ее положили, сонную, чтобы просто обнять друг друга: молодые супруги не виделись три года, пока Константин служил в армии. Ирина вспоминала, что об отце ей рассказывали родня и соседи. Говорили, что он любил манную кашу. И когда шел после работы домой, еще будучи неженатым, играл со всеми мальчишками на улице. Мастерил для них что-то из дерева. «Добрый был», – вздыхает Ирина.
В архиве дочери сохранились три фотографии Константина Сударева, парное фото родителей, аттестат ремесленного училища. Известно, что отец Константина был родом из Сергиевска, награжден медалью Николая Второго за труд на Трубочном заводе. Был он еще и краснодеревщиком.
Мать Ирины после войны вышла замуж за друга Константина, который пришел с фронта. Правнук Константина, внук Ирины, учился на физмате университета. Сейчас ему 37 лет. Он навещает бабушку один-два раза в неделю в ее маленьком домике, крашенном синей краской, на улице Парашютной. А на почетном месте в книжном шкафу, сработанном еще ее дедом-краснодеревщиком, стоит собрание сочинений Алексея Толстого. Оно явно не раз и не два читалось.
Но особенно часто в этой семье брали в руки том с «Рассказами Ивана Сударева». Память об отце. О молодом парне, который любил манную кашу, нехитрые игры с мальчишками, свою соседку Аннушку – Нюсю, как он ее называл. И почти незнакомую ему дочку Ирину, которую он смог увидеть всего один раз в жизни, ночью, на железнодорожном вокзале.
***
Он прожил очень короткую жизнь, всего 26 лет. Но своим подвигом сумел подарить возможность жить другим. Вот такой «Русский характер». Родом из Самары.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 24 июня 2021 года, № 13 (210)