Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

Три примера изоляционной лирики

Илья САМОРУКОВ *

В докарантинную эпоху, в сентябре 2018 года, в Самару приезжала ныне живущая во Львове петербургская поэтесса Галина Рымбу. Она читала в «Горький-центре» лекцию о поэзии как убежище и задавалась вопросом «Может ли поэзия остановить таяние ледников?». В метафоричности этого пророческого вопрошания был и вполне материалистический смысл. Галина Рымбу относит себя к левой традиции и имеет репутацию ангажированного художника, который по-марксистски «не только объясняет мир, но и изменяет его».

[Spoiler (click to open)]
Вопрос про ледники запомнился, но ответов за последующие два года после ее приезда я не получил. Потому что ледники еще не начали таять так быстро, чтобы угрожать человечеству. В ситуации пандемии в вопросе Рымбу ледники можно заменить на вирусы, которые в 2020 году оказались опаснее ледников. Может быть, поэзия когда-нибудь и остановит их таяние, но остановить распространение коронавируса она не в силах. Это, увы, можно утверждать совершенно определенно.
Поэтическое письмо может воздействовать на мозг человека, но не на «неклеточного инфекционного агента». Также ясно, что пандемия не сломала человеческую способность создавать художественные тексты. Они появляются и в ситуации «социального дистанцирования», как когда-то они возникали во время войн и революций. Масштабные катастрофические события становятся источником рождения новых или, по крайней мере, специфических именно для этой ситуации эстетических реакций.
Пандемия повлияла почти на все сферы социальной деятельности, вирусы загнали людей в дома, квартиры и больницы, где те были вынуждены обратиться к культуре, которая транслируется через экраны телевизоров, компьютеров, мобильных телефонов, бумагу и радиоэфир. С другой стороны, мировой карантин дает уникальную возможность включенного наблюдения за культурными процессами, которые в буквальном смысле эволюционируют у тебя на глазах.
В ходе такого наблюдения за ходом карантина мной были замечены несколько художественных текстов, которые можно назвать примером «поэзии в карантине». Чтобы не поднимать вкусовой вопрос о том, что такое поэзия, рациональнее назвать это изоляционной лирикой. Несмотря на цифровой медиум (эти тексты опубликованы в Интернете), мы имеем дело с письменными практиками, тип которых так или иначе связан с режимом изоляции. Слово «лирика», где, по Аристотелю, «автор остается самим собой и не меняется», в данном случае акцентирует внимание на субъективном переживании. По этим текстам через какое-то время можно будет исследовать, как люди воспринимали и описывали опыт карантинной изоляции с помощью поэтического медиума.
Ежедневно в Сети появляется несколько тысяч текстов (статьи, посты, комментарии и т. д.), где упоминается изоляция и которые не претендуют на поэтический статус. Можно было бы даже сконструировать концепт изоляционного письма, который включал бы любые тексты, тексты об изоляции, написанные в период карантина, но для этого стоит дождаться окончания пандемии.
Стихи же об изоляции уже появились. Единственная причина внимания к приведенным здесь текстам – это совпадения. Так получилось, что они были просто зафиксированы наблюдателем, то есть автором этой статьи. Может быть, приведенные примеры кого-то вдохновят на свои наблюдения.
Авторы приведенных лирических текстов живут сейчас в разных городах и профессионально занимаются литературным трудом. Все тексты были публично представлены, адресованы какой-то в той или иной мере массовой аудитории, то есть их можно воспринимать как литературный жест, а не просто высказывание о коронавирусе. Это стихи о карантине. При разнице поэтик это послание является общим для всех трех текстов и поэтому позволяет рассматривать их как фазы осмысления карантина.
***
Павел Арсеньев

* (диссертация как психофизиологический опыт)
я изолировался еще несколько лет назад,
«когда это не было модно», когда еще было можно,
сбежал из родного города, сменил ремесло,
точнее остановился на одном из,
раньше искал затрудненной формы во всем,
теперь – легкой формы чего бы то ни было
и во что бы то ни стало
(пустые графы заполните, пожалуйста, сами)
во всяком стараюсь избегать осложнений,
не покидаю города месяцами,
ни с кем не вижусь неделями,
не разговариваю целым днями,
зато теперь все понимаю как надо:
как оформлять библиографию,
как организовывать свое время,
как правильно питаться,
что можно даже не пытаться,
а что стоит постараться закончить.
выхожу из дома теперь я довольно редко –
в библиотеку, где не трачу время
на разговоры (с живыми),
сразу берусь за тексты
мертвых белых мужчин,
давно отключил у себя часть функций,
чтоб ничего не мешало
(в той еще полноводной жизни
всегда успевал так много,
но не оставил потомкам
никаких письменных указаний)
предметом исследования избираю
только достойные внимания факты,
предоставляю этому свои сервера
для вычислений, не трачу
аппаратных возможностей
на вторичные источники,
посвящаю себя осмыслению того,
что произошло прямо тогда-то и у самих тех-то,
спасаю объекты из прошлого –
от того, чтобы им ими стать.
из-за полной занятости без всякой оплаты
решил не лететь на каникулах
на другой конец света,
разобраться хотя бы
с бумагами в дальнем углу,
и свет резко сжался до комнаты,
возможно, больше никогда
так и не восстановив прежних масштабов.
#карантинный_цикл
Город Лозанна, 2 апреля 2020 года

Текст Павла Арсеньева, редактора литературно-критического альманаха «Транслит», теоретика и практика современного извода литературного авангарда, выглядит как ритмизированный дневник и номинально становится частью целого (и пока еще недописанного цикла). Описание повседневных фактов и усталая констатация, что автор уже был изолирован и до карантина. Ретроспективная мысль, что ничего не изменилось и карантин только прояснил прежнее положение вещей, пожалуй, одна из основных тем изоляционного письма. Эта установка фантазматически делает карантин менее невыносимым и в чем-то сходна с обращением к предыдущим и уже устоявшимся в культуре образам изоляции (от «Декамерона» до «Чумы»).
***
Дмитрий Данилов

Чемпионат Белоруссии по футболу 2020

Почти пустые стадионы
Гулкие при телетрансляции
Тренеров слышно лучше
Чем болельщиков
Которых нет, фактически
Которые сказали
Коллективно заявили
Закройте наш футбол
Наш белорусский футбол
Не будем на него ходить
Потому что коронавирус
Потому что опасно
<...>
И всё-таки
Чемпионат Белоруссии по футболу
2020 года
Продолжается
Единственный в Европе
На стадионы
Почти никто не ходит
Какие-то жалкие кучки людей
Они, наверное, боятся
Эпидемии коронавируса
И не хотят идти
В место скопления
Потенциальных
Или реальных
Носителей
<...>
И можно, конечно, сказать
Что буду теперь следить
Буду теперь любить
Чемпионат Белоруссии
Следить за всеми этими
Ислочами, Смолевичами и Белшинами
Нет, не буду, конечно
Поинтересуюсь в конце сезона
Кто там стал чемпионом
И насколько провально выступило
Минское Дынама
Всё-таки есть какая-то
Симпатия к ним
Москва. 10 апреля

Этот верлибр драматурга Дмитрия Данилова строится вокруг реального специфического или даже экзотического карантинного факта – чемпионата Белоруссии по футболу. Этот чемпионат стал известен миру исключительно благодаря пандемии и решению его не прерывать. Вряд ли этот текст нуждается в интерпретации. «Чемпионат Белоруссии – это образ карантина» – вот как минимум одно послание этого лирического текста.
***
The Rolling Stones (Мик Джаггер и Кит Ричардс)

Жизнь в городе-призраке **

Я призрак,
Живущий в городе-призраке.
Ты можешь искать меня,
Но меня нельзя найти.
Ты можешь разыскивать меня,
Но мне пришлось уйти в подполье.
Жизнь была так прекрасна,
А потом нас всех посадили под замок.
Я чувствую себя призраком,
Живущим в городе-призраке.
Когда-то здесь было шумно,
Воздух наполнял гром барабанов,
Цимбалы звенели,
Разбивая стекла,
Визжали трубы,
Хрипели саксофоны.
Людям было все равно, день это или ночь.
Я призрак,
Живущий в городе-призраке.
Я ухожу в никуда,
Молчащий и одинокий.
Я потеряю много времени,
Просто уставившись в свой телефон.
Каждую ночь мне снится,
Что ты придёшь и отправишь меня на койку,
Прошу, пусть это закончится.
Я не могу затеряться в мире, который не имеет конца.
Проповедники проповедовали,
Благотворители просили,
Политики делали дела,
Воры благополучно воровали,
Вдовы плакали.
Для нас не осталось кроватей, чтобы спать.
Мне всегда казалось,
Что всё это рухнет.
Живем в городе-призраке.
Мы были так прекрасны,
Я был твоим мужчиной в городе,
Живущим в этом городе-призраке.
Я не могу веселиться,
Если я хочу устроить вечеринку,
Эта вечеринка для одного...
24 апреля

Текст к песне о карантине, безусловно, можно отнести к изоляционной лирике. Группа The Rolling Stones известна миллионам людей по всему миру в течение полувека. Ее лидеры подчеркивают, что песня была написана еще в 2019 году, но выпустили они ее именно в карантин в апреле 2020-го. Восемь лет до этого группа не записывала новых песен. Вирус и всемирный карантин пробудили даже вневременных легендарных рок-звезд. Новая песня известнейшей группы автоматически стала гимном изоляции и фактом истории рока, который, как выясняется, в карантине еще жив. Послание этой песни, если посмотреть на слова, не сильно отличается от текстов Данилова и Арсеньева: «Жизнь была прекрасной, а теперь мы изолированы».
***
Целью этой заметки был не анализ текстов, а фиксация их появления. Это промежуточные наблюдения. Карантин еще продолжается. Культура и поэзия тоже.

26 апреля 2020 года

* Куратор, арт-критик.
** Подстрочный перевод – Илья Саморуков.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 8–9 (181–182)

Самоизоляция от/для

Леонид НЕМЦЕВ *

За последнюю тысячу лет термин «самоизоляция» приобретал разные обличья и знаменовал собой стадии развития человеческой культуры.

В средние века здоровое отличалось от больного только по очевидным внешним признакам. Асимметрия, утрата конечностей, хромота были признаками чего-то нездорового, чужого, потустороннего. Мальчишки на улице непременно высмеивали хромых и швыряли камнями в горбуна. Это был знак самоопределения человеческого здоровья по отношению к явным признакам болезненных искажений. Изоляция прокаженных долгое время давала возможность ощущать свое здоровье. Так сложился готический образ собора, внутри которого радужное сияние витражей служит приютом для ангелов и людей, сохраняющих божественный образ, а снаружи стены усеяны изгнанными из храма чудовищами и горгульями, которые полощут горло в сточных водах.

[Spoiler (click to open)]
Чума привела к идее изоляции здорового мира от всего больного, но больной мир казался уже значительно больше. Когда в «Декамероне» юные пары запираются в монастыре в разгар чумы во Флоренции, они начинают инициацию целой культуры, где смех, проявляющийся в народных сюжетах, служит способом комического очищения, приводящего к поэтическому и божественному воскрешению.
Мир уже показал свой потенциал самоуничтожения, зло, которое обычно делит свою территорию пополам с добром, кривлялось в образах еретиков, зараженных интеллектуальной заразой. Именно этих персонажей нужно было изолировать через костер, тюрьму, ссылку или сумасшедшие дома, пока быть еретиком не стало слишком почетно, ведь сегодня еретик – это изобретатель нового.
У Рабле появилась идея Телемского аббатства, внутри которого царят красота, юность и абсолютное здоровье, девизом которого стали слова «Делай что хочешь». Здоровое и красивое не хочет ничего дурного. Но тут же у Рабле вскрывается роковой нарциссизм такой раннесоциалистической идиллии: полная свобода от правил разобщает телемитов, в итоге они добровольно превращаются в однообразное «панургово стадо» – овец, следующих зову первого, кто вызвался быть их вожаком.
И миф о Нарциссе привлекателен только вначале, но тому, кто попал под его влияние, уже трудно выйти за рамки изоляционного самолюбования. Нарциссу невозможно повзрослеть, он обречен служить культу своей юности, своей красоты и своего здоровья, даже когда его образ уже исказили время и болезнь.
Флорентийский монастырь, где рассказывают бородатые анекдоты в новой поэтической манере, нашел отражение в «Повестях Белкина», созданных Пушкиным из анекдотов предыдущего века, переплавленных в тигле олимпийского здоровья и консерватизма.
Пушкин на три месяца оказался в карантине во время эпидемии холеры 1830 года, его Болдинская осень привела к вынужденному творческому взлету, потому что поэзия, скованная тисками государственно-медицинских правил и шлагбаумами, не могла не прийти к расцвету, как случается со всем, что слишком полно жизни и абсолютно здорово.
Телемское аббатство мы легко узнаем в Четвертом сне Веры Павловны и как раз на стадии заключительного перехода. Социалистический рай, где всё общее, где все заняты работой и освобождены от нравственных правил, где питание, спальные места и дети общие, – этот мир кажется таким настоящим, то есть определенно здоровым. Вера Павловна в своей сублимированной эротической фантазии предсказала многое из того, что будет отличать подлинное здоровье от романтических подвигов набирающих силы вечных подростков, которым горечь лекарства кажется болезнью, а человеческие нормы и законы кажутся преступлением.
И если Вера Павловна свой серый храм, где мужчины и женщины одеты в одинаковые серые рясы, как было до того, как арабы открыли средневековой Европе стойкие красители, не называет аббатством, то Алистер Кроули начинает свою эзотерическую карьеру фактически с того, что становится идеологом движения хиппи, которые поначалу тоже назывались телемитами. Он купил поместье на греческом острове, куда пригласил всех юных и здоровых душой нарциссов, где можно было бы переживать здоровое отчуждение от болезней мира и заниматься бесконечными сеансами остранения, назвал это место Телемским аббатством и заказал у кузнеца надпись на старофранцузском языке, которую повесили над воротами: Делай что хочешь!
Не исключено, что так возникла мода украшать ворота образцами кузнечного мастерства и эта надпись ковалась недалеко от надписи «Каждому своё». Фашисты – особый вариант романтической иллюзии и воинствующего нарциссизма, они хотели исправить практику изоляции и загнать всё нездоровое в серию телемских аббатств, превратив внешний мир в уравновешенное традиционное общество, где здоровье будет главным благом, дарованным человеку.
Такое общество и такие его правила изобретены не одновременно с фашизмом. Одна из стадий конфликта показана Мишелем Фуко в «Истории безумия». Создание множества серийных сумасшедших домов в XVIII веке было знаком победы разума над душевной болезнью. Изолировать тех, кто ведет себя несколько странно, – это залог полного оздоровления общества, основанного на прочных основаниях идеального порядка, эволюции и Просвещения. Не удивительно, что когда вера в разум пошатнулась, романтизм решил отстаивать свою свободу методом умножения собственной странности, усилением индивидуализма и прочих признаков гениальной самоизоляции от диктатуры нормальности.
Когда здоровье империй проверялось в окопах Первой мировой войны, появился новый способ изменить правила игры, отказаться от всеобщей мобилизации – сбежать в причудливое, гротескное искусство, во вполне романтический абсурд и ту же готическую тревожность. Дадаисты дезертировали из проблем взрослых империй точно так же, как хиппи уклонялись от Вьетнамской войны.
Мы везде видим следы этой революционной идеи, которая настойчиво внушает, что свобода не вяжется с правилами, а здоровье может даже принимать формы, вполне граничащие с извращенностью и любой другой кривизной. Герои романтического сознания – горгульи. Из прокаженных, чумных и безумцев родились наши друзья вампиры, оборотни и зомби. Романтическое здоровье перекрашено в образы благородных разбойников (так как любой разумный закон – это болезнь) и естественных (невинных, то есть еще не заразившихся разумом) народов – горцев, цыган и индейцев. Современный «здоровый» человек рисует себе новую кожу, раскрашивая татуировки, как раньше раскрашивали соборы, не понимая при этом, что имеет вид прокаженного.
Именно в романтической культуре психопат (как это было явлено еще в Наполеоне) стал казаться воплощением подлинного здоровья, потому что он избавлен от страданий. Тот, кто страдает, навечно и бесповоротно болен. Признание своей болезни стало признаком победы и поводом для самолюбования. Только настоящий нарцисс никогда не скрывает, что он болен нарциссизмом, потому что верит в искупительную силу своего страдания и потому что не может не любоваться собой именно таким, каков он есть, то есть абсолютно больным. Чахотка и анорексия (проявлены ли они в любителях абсента или дивах кинематографа) – лучшие метафоры нарциссизма, потому что нарциссу кажется, что его по-готически проступающие ребра и ввалившиеся, обведенные декадентской чернотой глаза бесконечно прекрасны. Нужно только запрещать быть здоровым.
Но и те, кто должен воплощать в себе противоположный лагерь, источать оптимизм, заботиться о нормах, демонстрировать нравственное и душевное здоровье, плохо справлялись со своим делом. Как и те, кто занимался в последние века мобилизацией лучших сил, и те, кто наряжал телемитов в пижаму из серых и черных полосок, окружая их колючей проволокой, и те, кто окунулся в блага экономической компенсации за перенесенные миром страдания и уверовал в нормативность конформизма, – все они даже больше подорвали веру в какое-либо здоровье, чем веру в разум.
Возможно, поэтому мы путаем изоляцию с болезнью. Мы окружены болезнью или это она нуждается в нашей поддержке и защите, как всё, что страдает и несет страдания. Должны ли мы добровольно идти в ближайшее Телемское аббатство, даже если оно окружено колючей проволокой, и предоставить внешний мир в полное распоряжение болезни? Или нам необходимо отвоевывать здоровье? Можно ли дезертировать из болезни, а не в нее? Означает ли самоизоляция очередной вариант индивидуализма или что-то вроде гедонизма?
Мы сталкиваемся с тем, что человек больше всего не готов к принужденному отпуску, который принимает за домашний арест. Мы не готовы оказаться наедине с самими собой, мы привыкли присутствовать в мире хаосообразных бесконечных возможностей, потому что не знаем, кто мы такие и что нам необходимо. Нельзя самоизолироваться человеку, лишенному идентичности, утратившему память не только о своем здоровье, но и о здоровье мира.
Конечно, современному миру не удастся продолжать мыслить крайностями. Мы не должны прийти к идее, что мы совершенно здоровы, как и нельзя лелеять мысль, что мы во всём бесповоротно больны. Нельзя полагать закон и дисциплину единственным благом, как не получится полностью освободиться от них. Нельзя постоянно быть в мире, как невозможно совсем изолироваться от него, хотя культура в последнее время сделала всё, чтобы человек забыл о своем подлинном облике и собственном месте. Болезнь – это зеркало, в котором здоровье приобретает свои явные черты.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)

Ольга Рыбакова: В культуре работают люди, которые больны душой

Каюсь, предположить не мог такого тонкого чувства юмора у председателя Самарской губернской думы Виктора Федоровича Сазонова, подписавшего благодарственное письмо за участие в сохранении памятников наследия областному министру культуры, на подведомственной территории которого в этом году: горел историко-краеведческий музей имени Алабина, разрушены несколько усадеб, до состояния близкого к характеристике «руины» доведены губернаторский дом, красИвейшая в Европе синагога, единственный сохранившийся в губернии образец архитектуры эпохи классицизма – усадьба Путилова, кухмистерская фон Вакано.

На тех же основаниях можно было в своё время вручить благодарственное письмо и Герострату – за его деятельное участие в сохранении Храма Артемиды Эфесской.

Минусов в деле защиты памятников культуры в Самарской области, как вы понимаете, столько, что я могу всё эфирное время занять одним только перечислением потерь. Против них самарский министр, как ей кажется, нашла удачную защиту. «За сохранение памятников отвечает собственник!» – возгласила она на последнем заседании Комитета по культуре Самарской губернской думы. И продолжила: власть должна готовить нормативно-правовую базу и заниматься паспортизацией. Да ещё деньги распределять. На этом перечисление обязанностей государства, по мнению министра, заканчивается.

Думаю, что вы понимаете: эта позиция не имеет никакого отношения к закону «Об объектах культурного наследия народов Российской Федерации», который к полномочиям государства в лице его представителей, в данном случае – областного министерства культуры, относит «обеспечение сохранения, использования, популяризации и охраны объектов культурного наследия». Какие технологии при этом используются и чьими руками они реализуются – это отдельные вопросы. Но ответственность – чего, видимо, министр недопонимает – остается за его ведомством.

Кстати, посленовогодние выступления премьер-министра России, способные, как правило, привести в чувство чиновнию братию, окончательно, пожалуй, снимают вопрос об авторстве инициатив по преобразованию Росохранкультуры в мощную ф-е-д-е-р-а-л-ь-н-у-ю структуру, которой передадут полномочия их жуликоватых и беспомощных региональных коллег.

И вот в этом месте я хочу поделиться с вами своим недоумением. В плюсе у Рыбаковой обычно одни «завтраки»: завтра мы покажем, завтра мы всех удивим и всех осчастливим. В этот раз в качестве «завтрака» – Концепция сохранения и развития культурного наследия, разработанная Российским научно-исследовательским институтом культурного и природного наследия имени Д.С. Лихачёва.

Как вы видите, я специально подставляю себя под реплику – «А как ошибешься с оценкой документа, читанного только в черновом варианте?» Не ошибусь. Во-первых, и потому что не сомневаюсь в высоком потенциале петербургских специалистов, и потому что уверен – всё, что они сделали, вряд ли имеет практическую пользу.

Не может концепция отдельного, маленького в масштабах страны региона появиться без согласования с федеральным организационно-правовым ресурсом. Особенно в такой сложной переходной ситуации. А без этого документ может быть качественной монографией, блистательными методическими материалами… Чем угодно, но не Концепцией, то есть не «системой взглядов, выражающей определенный способ видения, понимания, трактовки каких-либо явлений и презентующей ведущую идею в той или иной практике».

Потому что для успеха в деле сохранения наследия важны еще и денежные средства. Правда министр публично сослалась на известного экономиста и мецената Владимира Артякова, который пообещал – министр, как обычно, путалась в цифрах – не то 22, не то 25 миллиардов рублей на не то двадцати, не то двадцатипятилетний срок реализации программы. Но всяко выходит по миллиарду в год – больше, чем в бюджете 2010 года предусмотрено на всю культуру с кинематографией и средствами массовой информации.

Однако, как Владимир Владимирович умеет облагодетельствовать и держать обещания, нам хорошо известно, например, по футбольному клубу «Крылья Советов», вступающему в новый сезон с бюджетом «минус 32 миллиона долларов».

Так что Виктор Федорович, если весь этот… карнавал доживет до начала будущего бюджетного года, вы смело можете готовить ещё одну грамоту – имени Мюнхгаузена. За правдивость.

А заодно какую-нибудь грамоту из сферы изящной словесности. Слушать министра – истинное удовольствие, а её чистосердечное признание: «В культуре работают люди, которые больны душой», – согласитесь, стоит грамоты. И, кстати, позволяет многое простить ей в нашей сердобольной стране.

Текстовая версия телепрограммы "Горькие сказочки" на канале ГИС (Самара) от 20 января 2009 года.