Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

Рудбеки от Рудбека

Зоя КОБОЗЕВА *

«Такое чувство превосходства, нравится нам это или нет, везде и всюду проистекает из легкого презрения к людям, которые то ли не умеют, то ли боятся жить красиво и свободно. Может быть, оттого, что за красоту и свободу приходится время от времени сурово расплачиваться».
Р. Пуцек. Семнадцать животных

Когда-то на истфаке учился мальчик. Его звали Саша Фогель. Саша Фогель очень любил фэнтези. И когда однажды я заболела в январе гриппом, Саша принес мне почитать книжку «Не время для драконов». Его интересовали драконы и все мифологические существа. Поэтому про них про всех он написал потом диссертацию. И больше я Сашу Фогеля не видела. Но слово, которым оперировал Саша Фогель, описывая части мифологического мира, будучи студентом-первокурсником, запомнила: локусы. Локус дома, локус леса, локус неба. В локусе дома обитают одни мифологические существа. В локусе леса – другие. В локусе неба – третьи. Они все или ходят друг к другу в гости, или воюют друг с другом. Можно прожить в одном локусе всю жизнь и никогда из него не выбраться.

[Spoiler (click to open)]
Слово – оно же как любимое платье. Может быть уютное, красивое, со вкусом или безвкусное. Платье призвано украшать человека. Но может и сыграть злую шутку, если это неправильное платье. Если кто-то говорит много безвкусных слов – он без вкуса, то есть пресный. Если кто-то говорит много официальных слов, неживых, – он тоже пресный. Если кто-то говорит много непонятных, сложных слов – он для чего-то ведь это делает? Наверное, хочет, чтобы про него все думали, что он очень умный. А он просто пресный. А если кто-то говорит много оскорбительных слов – он просто хулиган. И мы о нем не будем даже думать и писать. А вот Саша Фогель подарил мне и роман, и слово «локус», которое очень напоминало самого Сашу Фогеля, такого таинственного молодого человека с круглыми глазами, увлеченного таинственными мирами. Локус – слово круглое.
***
Июньский луг, который тянется благостно и прерийно от вышки «Ориона» до нового футбольного стадиона, полон в лучах утреннего солнца диких мустангов. Колючки татарника – сочные, бледно-зеленые, гигантские. В старом дореволюционном журнале «Вокруг света» был рассказ об экспедиции, погибшей в джунглях Африки в кровожадной пасти растения-людоеда. Спастись от растения можно было, только примотав себя с вечера лианами к окрестным деревьям. Потому что людоедное растение не бродило. Оно манило. Манило с устрашающей силой. Когда ночью распускался его цветок, всё живое мчалось, ломая ветви, на свою погибель. У нас такие же деревья – татарники, хищные и прекрасные. Ждут своих велосипедистов, чтобы обглодать их спортивные косточки и выплюнуть. На лугу около вышки «Ориона». Не ездите туда, велосипедисты.
Идти этой дорогой нужно вначале утром. Чтобы почувствовать сладкий запах трав (да не тронет их рука человека-застройщика), венециановские колосья с синими васильками, островки розового иван-чая, поля гусиного мыла, мальвы бледно-розовые, малиновые мышиные горошки, набухающие желтизной коровяки. Всё шевыряется нутряными травными жизнями, шепчет, умывается росой, а на паутинках оставшиеся капельки поблескивают, дрожат, лепешки жемчужные, перекатываются.
Трясогузки мечутся, хвостиками трепещут, уводят от гнездышек. Парят в вышине этих степных просторов коршуны, ястребы. Ярусом ниже – рассыпаются стрижи. Зонтики-гиганты высятся тушканчиками. Кто-то ахнул, кто-то охнул, кто-то из камышей выдвинулся бесшумной фреской: «Групповой портрет дочерей Ярослава Мудрого». Это утиная семья поплыла на лягушечий фуршет. В стороне – остатки бывших яблоневых садов. Цикорий сиреневый их охраняет, рядами стоит. Столько цветов, как в этот июнь, я не помню с детства!
Второй раз идти этой дорогой надо вечером, как только солнце закатится за другой берег Волги. Жар выжал за день все ароматы луговых трав. И стелется в ноздри божественный опиум. «Опиум» – мои любимые духи. У меня был друг, который относился ко мне с большой любовью. А значит, с критикой. И всегда говорил: «От тебя пахнет как от индийской лавки». То есть это сильный такой восточный пряный запах. От наших прерий пахнет вечером, как от индийской лавки, любовью и специями, запах пачули и медовых кашек…
***
И вот этот мир – локус. Но удивительно, что я всё детство жила от него в трех шагах, на дачах Сорокиных хуторов, и ни разу не заглядывала в луга за лесом. Почему? Потому что дачи – это локус. Там мир «шести соток», огороженный заборчиком и лозой, вишнями такими кислыми, вдоль забора. А еще бак старый ржавый стоит, как башня сторожевая. Для воды. Домики старые, заводские, были крошечные и деревянные. У кого с балкончиком, у кого – нет. У кого с верандочкой, у кого – нет.
Тропки бежали между старыми яблонями – белым наливом, грушовкой, анисом. Вдоль дорожек – флоксы. На нашей даче флоксы были с аккуратными бирочками. Дедушка их как-то скрещивал, и они получались изысканных пурпурных тонов, как сапожки у последнего византийского императора, по которым его, поверженного, обнаружили турки. Пурпурный, переходящий в фиолетовый и темно-розовый, малиновый с розовыми жилами…
Дача для бабушки была царством и отдохновением. Для меня – пленом со списком по внеклассному чтению. Для дедушки – не знаю. Как мне кажется сейчас, он тоже мог видеть мустангов в прериях. А кто видит мустангов – у того плена не бывает.
В жизни на даче были и свои временные локусы. Утро начиналось лучом солнца через плотные деревянные ставни. Луч, как прожектор, скользил по старым картинам и по маленьким красным башмачкам, как у Герды, моей первой обуви, прибитым к стене. Между прочим, сложно потом в жизни тем, у кого всё детство было соткано из любви и увенчано красными башмачками на стене в знак поклонения взрослых детям. И как потом принять мир без мустангов?
По мере того, как луч рассыпался на множество солнечных зайчиков, в спальню проникали запахи дачного умывальника и пионов. Наслаждение от этого мыльного и ни с чем не сравнимого дождевого вкуснейшего аромата рушилось в одночасье, когда следующей мыслью ты понимала, что последует, лишь только бабушка поймет, что ты проснулась. Это означало маленькую табуретку перед скамейкой под яблоней, на которую тебя сажали, брали в шершавые руки мелкую расческу и начинали раздирать твои длинные и густые волосы, каждую прядочку. Мечта была одна: облысеть. Чтобы такая инквизиция тебе бы не коснулась больше никогда в жизни. Каждую прядочку раздирать от колтунов. За что?! Это было утро.
Потом наступал локус дня. Оживали в политых джунглях клубники зверские наглые комары. Они парили над жертвами вяло и настырно. Прозрачные негодяи! Я раздувалась стремительно от их укусов. И меня направляли к забору рвать чистотел и замазывать его ярко-желтым, почти оранжевым соком свою чешущуюся, искры из глаз, плоть. У забора хотелось притормозить. Особенно около туалета, покрытого черным рубероидом, шершавым и горячим. Около туалета рос ревень, гигантские лопухи. У ревеня дедушка учил отрезать стебель перочинным ножичком, очищать полоски жесткой кожицы и жевать. Кислый, сочный!
Дача – это локус, где постоянно можно жевать. Встанешь у кустика белой смородины и пасешься, как лось, заправляя в рот горсти вместе с листьями. Особое искусство было есть белый налив. Дедушка учил мять яблочко вначале пальцем, чтобы оно стало наливным. Энергия никогда не работавшей бабушки была неиссякаемая. Бабушка требовала чтения списка литературы, составляла сочинения и диктантики. А только что, я это помню как сейчас, на всю жизнь вообще запомнила, было ощущение счастья от окончания учебного года. Мы первый день на грузовике переехали на дачу. Я села на качели за домом. И стала раскачиваться. И вот лечу вверх, так, что над дубовым лесом чуть-чуть видны горы зеленые и небо. И такое счастье от свободы от школы невероятное, ухают внутри тебя, щекочут счастье и свобода. Я, наверное, никогда в жизни больше не была так счастлива от свободы…
Уроки с бабушкой летом приходилось выносить. Спасением было, когда дедушка брал грибную палочку и меня и вел в поход, на пленэр. Это отдельная история. И отдельный локус. Мир вне дачи. Он был полон трав, букетов, историй, приключений, шампиньонов, альбомов с красками на валунах, оставшихся от взрыва шоссейки. Я когда-нибудь о нем расскажу, это удивительный мир двух вырвавшихся на свободу людей. Из локуса. Большого человека и маленького человека. Сейчас пишу – и щиплет где-то в переносице. Так помню это бегство в цветы, которых в июне просто море Саргассово в районе вышки «Ориона» и Студёного…
***
Локус вечера наступал вожделенно. Если бы не активизирующиеся во время вечерней поливки комары, вообще всё было бы волшебно. Посреди просеки дедушка разжигал костер и стоял – высокий, опираясь на грабли, помешивая угли. На дачные скамеечки собирался народ. Становилось страшно. Страшно было от дырки дубового леса в конце просеки. Там в лесу чернели древние дубы и поблескивало жидкими крестами сорокинское кладбище. В ночи выл подземный завод иногда. Волга была невероятно далеко, в Студёном, но запах воды доходил вечером и до Сорокинского хутора.
Костер догорал. Народ расходился. Дедушка брал воду из бака и заливал костер. И вот тут начиналось самое интересное, «про страшное». В ту пору на веранде горела одна лишь керосиновая лампа. Домик деревянный дачный был весь упакован диким виноградом. А вокруг этого кокона в ночи полыхали фосфоресцирующим желтым светом рудбеки.
Я открыла словарик сейчас и прочитала, что правильно говорить «рудбекии». Но в детстве мне дедушка всё объяснил, что это цветы рудбеки, названные в честь ученого Рудбека. Дедушка всегда мне говорил, что тому, у кого умные глазки, нужно становиться обязательно ученым. Как Рудбек, к примеру. На рудбеках ночных живет бабочка «мертвая голова». И кто хочет услышать историю про «мертвую голову», должен взять белого наливчика и лезть на крышу, на крохотный балкончик.
Но легко сказать: лезть на балкончик. Лестница на балкон вела через чердак. А на чердаке – пыльном, накалившемся за день, беспросветно черном – жило и копошилось «страшное». Через «страшное» нужно было прорваться. И тогда ты оказываешься на крыше мира, под звездами, над таинственными верхушками яблонь, с розовыми всполохами неба над Волгой, рядом с жизнью огромной и дышащей ночью, вне локуса. Понимаете – это тоже было наше бегство из локуса. Мы сидели, прижавшись, на скамеечке, ели такой мягкий белый налив и мечтали о звездах. Мне рассказывались невероятные истории, которые все начинались так: «Ну и вот, мой хороший…»
А родина рудбекии – прерии Северной Америки. Первые переселенцы называли их «Черноглазая Сюзанна», из-за темной сердцевины цветка. Когда эти цветы попали в Европу, стали называться «Солнечная шляпа». Современное научное название рода было дано Карлом Линнеем в честь шведских ботаников, отца Улофа Рудбека-старшего и сына Улофа Рудбека-младшего, последний был другом и учителем Линнея. А у нас их называют «золотые шары». А я еще знаю, что когда опускается на дачный локус локус ночи, в фосфоресцирующие рудбекии опускается, шелестя крыльями, бабочка «мертвая голова», голова профессора Рудбека, а в поля за вышкой «Ориона» выбегают дикие мустанги и носятся в прериях до самого нового стадиона. До самого мокрого, росного, июньского рассвета, который пахнет «индийской лавкой», или просто женщиной.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)