Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

Матвей Шенкман. Последний приют в двух могилах

Аркадий СОЛАРЕВ *

На первой линии самарского кладбища «Городское» есть мемориал в память первого директора Куйбышевского авиазавода № 18 Матвея ШЕНКМАНА и его товарищей, погибших в авиакатастрофе под Нижним Тагилом в мае 1942 года и похороненных тогда же в нашем городе. Мемориал с захоронением останков этих же людей есть в Воронеже. Создан он там в 2018 году. Парадокс? Да еще какой!

Похороны останков Матвея Шенкмана и товарищей в Воронеже
[Spoiler (click to open)]

«…вы подвели нашу страну зпт нашу красную армию тчк вы не изволите до сих пор выпускать ил-2 тчк самолеты ил-2 нужны нашей красной армии теперь зпт как воздух зпт как хлеб тчк шенкман дает по одному ил-2 день… это насмешка над страной зпт над красной армией тчк предупреждаю последний раз тчк».
Это цитата из телеграммы Иосифа Сталина, поступившей на Куйбышевский авиазавод № 18 23 декабря 1941 года.
Как бы поступил руководитель любого другого завода в то суровое время, получив последнее предупреждение? Скорее всего, прочитал бы телеграмму только в кругу ближайших своих соратников и тут же кинулся оправдываться перед Верховным Главнокомандующим. Но директор 18-го завода Матвей Шенкман отдал приказ размножить ее и довести до каждого рабочего. Копии телеграммы раздавали на проходной, зачитывали в цехах, где проходили митинги, и было принято решение увеличить рабочий день до 18 часов в сутки.
А на следующий день директор отправил Верховному свою телеграмму: «Вашу справедливую суровую оценку нашей плохой работы довели до всего коллектива тчк во исполнение вашего телеграфного указания сообщаем зпт завод достиг ежедневного выпуска 3 машин зпт 19 января по 6 машин зпт 26 января 7 машин тчк основной причиной отставания завода по развороту выпуска самолетов является размещение на недостроенной части завода тчк настоящее время не достроено корпус агрегатных цехов зпт кузница зпт корпус заготовительно штамповочный зпт компрессорная тчк отсутствуют воздух тепло кислород жилье для рабочих тчк просим вашей помощи по ускорению окончания строительства ускорению снабжения завода готовыми изделиями материалами тчк просим обязать соответствующие организации мобилизовать для нас рабочих тчк коллектив завода обязуется позорное отставание ликвидировать тчк».
Много лет назад рабочий Гавриил Извеков рассказывал: «Комсомольцы и решили создать фронтовую бригаду, внедрили кое-какие новшества. Выработка выросла до 500–600 %, и по итогам года нас признали лучшей бригадой завода».
А тогда, в 41-м, уже 29 декабря с завода ушел эшелон с 29 штурмовиками Ил-2, собранными в Куйбышеве.
Самолеты эти родились на 18-м заводе еще в ту пору, когда он находился в Воронеже. В феврале 1941 года там началось их промышленное производство. Именно за них и этот завод, и его директор Матвей Шенкман были награждены орденами Ленина в августе 1941-го.
К началу Великой Отечественной войны в ВВС Красной армии было передано около полутора тысяч таких машин. А начиная с сентября завод № 18 должен был производить по 15 самолетов в сутки. Но 10 октября начинается эвакуация предприятия в Куйбышев, который и прославил себя этими «летающими танками», выпустив их за годы войны более 15 000 штук, чуть менее половины общего числа всех штурмовиков Ил-2. За что и был удостоен боевой награды – ордена Красного Знамени.
Фильм «Особо важное задание», снятый Евгением Матвеевым в 1980 году, рассказывает об этой истории. Но директор завода в киноленте – куда старше Шенкмана, которому в 41-м было всего-то 42 года.
В феврале 1942-го завод № 18 выполнил план, в мае – даже перевыполнил. Однако это произошло уже без Матвея Шенкмана. 12 мая 1942 года он вместе с заместителем главного инженера Львом Львовым вылетел с Безымянки в Нижний Тагил, где возникли какие-то проблемы с поставкой комплектующих деталей для штурмовиков. В очень сложных метеорологических условиях самолет врезался в гору Шайтан, не долетев около полусотни километров до аэродрома назначения.
Правительство отреагировало на трагическую новость: 23 мая, день в день через полгода после той сталинской телеграммы, сообщение о смерти Матвея Шенкмана опубликовали центральные газеты «Правда» и «Известия», семье директора была назначена пожизненная пенсия. Совет Народных Комиссаров СССР распорядился установить его гипсовый бюст на центральной площади завода. Он и сейчас стоит там, но из других, более долговечных материалов.
Останки Шенкмана, Львова и четверых членов экипажа самолета ПС-84, а точнее то, что якобы удалось тогда найти на месте катастрофы у горы Шайтан, где еще лежал снег, доставили в Куйбышев и торжественно захоронили на центральном городском кладбище, установив на всех шести могилах мраморные надгробия и кованую ограду.

Могила Матвея Шенкмана и товарищей в Самаре

Захоронили и… забыли. На десятилетия. Только в канун 70-летия Великой Победы студентка Самарского госуниверситета Дарья Муромова, навещавшая могилы родственников, в глухих зарослях, которые давно оккупировали наше городское кладбище, совершенно случайно наткнулась на эти шесть мраморных плит. И по ее инициативе только тогда рабочие «Авиакора» привели в порядок место захоронения своего первого директора и тех членов экипажа самолета, которые погибли вместе с ним.
Невероятно, но факт то, что в том же 2015 году забытое всеми место авиакатастрофы обнаружил один из уральских туристов и сообщил об этом тамошним поисковикам. Место, где упал самолет, довольно глухое: скалы, лес, нет ни дорог, ни тропинок. Там во время первой их экспедиции были обнаружены два двигателя с номерами, шасси, фрагменты обшивки, инструменты, пуговицы, монеты 1939 года и… очень много фрагментов человеческих останков.
А в 2016 году там же был найден орден Ленина № 7319, который в 1941 году был вручен Матвею Шенкману. Нашла этот орден многолетний руководитель свердловских поисковиков Александра Ванюкова, ныне сотрудник аппарата Общественной палаты РФ. Орден этот лежал, как она мне рассказывала, среди останков человеческих ребер. Ванюкова передала его, как и положено, в отдел наград Администрации Президента РФ. Она же пригласила самарских поисковиков принять участие в продолжении работ у горы Шайтан.
Командир поискового отряда «Сокол» Самарского национального университета имени Королева, начальник цикла его военной кафедры подполковник Евгений Ривкинд рассказывал, что даже в ходе той уже третьей по счету экспедиции поисковики под камнями и глубоко в земле, причем на расстоянии чуть ли не десятков метров от двигателей самолета, находили человеческие останки. Их передали на хранение в один из нижнетагильских монастырей. Среди других наиболее интересных находок – элементы летного оборудования, личные вещи членов экипажа и пассажиров, номерные детали, узлы, агрегаты и блоки конструкции самолета и моторов АШ-62ИР.
В том, что поисковики спустя столько лет нашли так много останков, нет ничего удивительного. В мае 1942-го, когда самолет Шенкмана лоб в лоб столкнулся с горой и разлетелся от такого удара в клочья, в тех местах еще лежал глубокий снег. И, конечно же, в тех условиях невозможно было собрать всё. Вполне возможно, что и вообще ничего не собирали, чтобы как можно быстрее исполнить команду сверху. А в Куйбышеве, очень может быть, захоронили практически пустые гробы.
Поэтому, как тогда считала Александра Ванюкова, останки тех, кто тогда погиб, надо обязательно захоронить в Самаре, там, где в 42-м прошло первичное погребение, и обустроить братскую могилу с общим памятником.
Она говорила, что тянуть с этим никак нельзя. Одно дело, когда в ходе поисков где-то хранятся безымянные останки. Но негоже, когда останки людей, имеющих имена, годами лежат непогребенными. Для этого самарская мэрия всего-то должна была выйти на контакт с коллегами из Нижнего Тагила, которые, по ее словам, давно готовы к такому сотрудничеству, и в темпе решить все вопросы. Руководство Центрального военного округа было готово предоставить транспорт для перевозки останков, тем более что из Екатеринбурга в Самару чуть ли не ежедневно отправляются грузовые автомобили. Но наша мэрия на такой контакт почему-то так тогда и не пошла. Хотя руководство кладбища «Городское» было готово организовать, причем бесплатно, все работы по подзахоронению останков в действующий мемориал, тем более что, помимо надгробий над могилами, там есть еще и символический монумент. Самарские поисковики тоже не проявили никакого энтузиазма. Мэрия никак не отреагировала и на письменную просьбу о захоронении найденных у горы Шайтан останков, которую ей прислал из Калифорнии внук Матвея Шенкмана Грегори Янкелович.
Видя такое равнодушие самарских властей, Александра Ванюкова предложила захоронить останки жертв той авиакатастрофы воронежцам. И встретила там максимально горячую поддержку. Уральские поисковики доставили туда все собранные останки.
22 июня 2018 года в парке Патриотов Воронежа в братской могиле были погребены 29 красноармейцев – защитников этого города в годы Великой Отечественной войны. Вместе с ними был предан земле и небольшой гроб с фотографией Матвея Шенкмана на крышке.
В торжественной церемонии приняли участие первые лица области и города, воронежские авиастроители доставили из Новосибирска легендарный самолет Ил-2, почти 70 лет пролежавший в болоте под Мурманском. Сибирские реставраторы поставили его на крыло, и в момент похорон он делал круги над парком Патриотов, как бы отдавая последние почести своему создателю.
Но наш город все-таки отметился в этой истории. Здесь в конце 2018 года нижнетагильским телевизионщикам был вручен приз ТЭФИ за 75-минутный фильм «Шенкман. Последний полет», рассказывающий и о самом Матвее Борисовиче, и о его Ил-2, и о поисках на Шайтан-горе, и даже об американских родственниках одного из создателей оружия нашей победы.
Такая вот совсем некрасивая история получилась.

* Заслуженный работник СМИ Самарской области, лауреат премии Союза журналистов СССР, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 10 июня 2021 года, № 12 (209)

Жизнь и приключения Михаила Бахраха, книгоиздателя. Часть 2

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Продолжение. Начало в № 4 (201) за 2021 год

Нет, никак не могу поверить: Михаил Исаевич Бахрах – и стратегическая авиация.
314 часов налета за полтора года службы в боевом полку под Семипалатинском. А еще полгода в ШМАС (Школе младших авиационных специалистов) в Красноярском крае.

Михаил Бахрах в парадной форме. 1974
[Spoiler (click to open)]
Круто! А как это вас дважды в армию забирали?
Не повезло. В том смысле, что год потерял в результате. Пришла повестка в ноябре 72-го, отец мне вещмешок сшил, вечером посидели с друзьями – вся наша компания из телестудии «Товарищ» меня провожала, а утром я, родители и Паша Злотник, который у нас заночевал, пошли в военкомат, на Садовую. А там – никого. Минут на десять мы опоздали. Обращаюсь к дежурному офицеру, а он – мне: «Почему опаздываете? Всех уже отправили». Через минуту выяснилось, что это шутливый такой выговор: «Расформировали вашу команду, идите домой и ждите особого распоряжения!»
Жду неделю, две, месяц – никакого особого распоряжения. Иду в военкомат, а мне: «Призыв закончен. Оставляем вас до весны». Я – к военкому: «Заберите меня в армию. Мне после армии в университет поступать. Не заберете сейчас – еще год потеряю». – «Ничем, – говорит военком, – не могу помочь. План по призыву мы выполнили и даже перевыполнили».
Так до весны и остался. Но не будешь же полгода баклуши бить – устраиваюсь на завод имени Масленникова, в инструментальный цех разнорабочим. Первая запись в трудовой книжке: грузчик 3 разряда. А весной 73-го меня опять провожают в армию. Но уже не телестудия «Товарищ», а рабочие моего заводского участка. В обеденный перерыв профорг собирает общее собрание, и ветераны цеха, произнеся напутственные речи, вручают мне фибровый чемоданчик с полным набором новобранца: два футляра – один с зубной щеткой, другой с бритвенным станком – и мыло в мыльнице.

Трогательно.
Очень. Такие теплые слова говорили мне эти седовласые мужики! Ну и я – в Сызрани, на сборном пересылочном пункте. Обрили, прошел медкомиссию, дня через три вызывают. Меня и еще человек пять.

«Покупатель» приехал?
По фамилии Шенкель. Голубые погоны, вся грудь в значках, портупея, бравый такой капитан – и говорит: «Везу вас туда, где вам придется прыгать с парашютом. Кто не готов – шаг вперед». Не шагнул никто, и он привез нас в город Канск Красноярского края. В ШМАС. Единственную на весь Советский Союз школу, которая готовила рядовой летный состав.
Школ, где из новобранцев готовят авиационных техников, достаточно. Их и в частях много, рядовых техников. В одной только нашей эскадрилье было человек пятьдесят. А рядовых летного состава всего восемь. В других эскадрильях и того меньше – на этих должностях в составе экипажей служили и прапорщики-сверхсрочники. В каждом экипаже стратегического ракетоносца должно быть три таких специалиста: два стрелка-радиста и командир огневых установок (КОУ). Но тогда прапорщиков не хватало. Они, кстати, учились в той же ШМАС, только потом оставались на сверхсрочную кадровую службу. Так что всех нас готовили в Канске. Большую часть учебной программы занимали, разумеется, спецзанятия: вооружение самолета, радиосвязь. По нескольку часов в день с ключом сидели, и к окончанию школы я принимал и передавал тексты азбукой Морзе со скоростью 80 знаков в минуту. Кстати, именно в ШМАС я узнал, что у меня есть музыкальный слух: для радиста наличие музыкального слуха обязательно. До этого считал, что мне медведь на оба уха наступил. А оказалось, что музыкальный слух есть. Только внутренний. У нас были и физподготовка, и политзанятия, маршировали много. В Красноярском крае -40 зимой и +40 летом – битум плавился на плацу. Но строевая – в любую погоду, ну и, конечно, мы учились прыгать с парашютом. Большей частью на тренажерах. Но и по-настоящему довелось.

Михаил Бахрах (слева) во время предполетной подготовки

Говорят, самое страшное в первый раз – это сделать вот этот шаг. Говорят, некоторых даже выталкивают.
Нас никто не выталкивал. Подходишь к проему двери, сбоку – инструктор держит руку на твоем плече. И, как только он руку убирает, ты должен этот шаг сделать. А под тобой – километр (мы с тысячи метров прыгали), и плывут поля, леса… Но ты его делаешь, этот шаг. Помня, что, падая, должен тут же сгруппироваться. Принять позу ребенка в утробе матери. Сгруппировался – и начинаешь считать: один, два, три, четыре… Раздается хлопок, и ты понимаешь, что всё хорошо, парашют раскрылся. А когда парашют раскрывается, то ты уже не падаешь, ты паришь, и тебя охватывает такой восторг! А сбоку – другие ребята, и они тоже в восторге и что-то тебе кричат, а кто-то даже поет... Эйфория полнейшая! Это было настолько захватывающе, что я потом по собственной инициативе уже в полку с офицерами прыгал.

Со мной в институте культуры Лена Еланская училась. Может, видели фильм «Парашютисты»? Вот она там одну из главных ролей играла и рассказывала мне, что важно еще и правильно приземлиться. У нее однажды не получилось правильно, и она ногу сломала.
ШМАС – очень хорошая школа, в плане прыжков в том числе. Сначала ты прыгаешь без парашюта – с метра, с двух, с трех. Сержант ставит тоненькую веточку, и ты должен так приземлиться, чтобы веточка эта осталась между ступнями. Ну а затем ты прыгаешь с парашютом. Сначала – с вышки и только потом – с самолета. Помните в «Офицерах» сцену: герой Ланового ждет на аэродроме жену своего друга? А стоит там Лановой возле «Дугласа». Американский самолет военного времени. У нас сделали его аналог, Ли-2, вот с Ли-2 я первый раз и прыгнул. Девять человек в самолете, у каждого по два парашюта. Рассаживают парашютистов в кабине по весу, и первыми прыгают самые тяжелые. Скорость падения у тяжелого выше, и если он прыгнет вслед за легким, то может сесть тому на купол.

А у вас легкий вес?
Тогда был, скорее, средний. Я в ШМАС сначала похудел сильно, но потом сильно поправился. Нас же там бигусом кормили. Тушеная капуста с салом. У ШМАС была своя свиноферма, на которой я дважды был в наряде, и, скажу вам, это очень тяжелая работа. Ты сутки на свиноферме и большую часть суток вычищаешь вот эти «авгиевы конюшни». Огромное стадо свиней, и, хоть чистили свинарник ежедневно, дерьма каждый раз – по щиколотки. И ты стадо выгоняешь и начинаешь совковой лопатой нагружать дерьмо на огромные носилки и сваливать в болото, что за забором части. К концу дня носилки из рук просто вываливались. А свиней же надо еще кормить, поить... Работа адова.

Но свиньи, насколько я знаю, это не только сало.
Мясо уходило офицерам. Но и сало энергетически очень серьезная еда. И этой еды было много. Поэтому бились мы не за бигус, а за пайку: кусок белого хлеба с кубиком масла и сахар. Главное в учебке лакомство, особенно для тех, кто не имел денег, чтобы в ларьке что-то купить. Да в самой ШМАС ларьков и не было. Магазин был в поселке. Из-за него-то, из-за магазина этого, я и попал на губу.
Трое суток. Причем случилось это, когда мы курс уже окончили, но нашу роту оставили нести караульную службу, пока не придет пополнение. И вот стою я у ворот, что ведут к тому самому болоту, а там еще и тропа в тот самый поселок. Стою, как и положено, с автоматом, в тулупе – уже глубокий ноябрь, и подходят двое нашего же призыва. И говорят: «Выпусти, в магазин быстренько сбегаем». Из соседней роты товарищи, ну как откажешь? Выпустил, а тут на беду – сержант из другого взвода. Ребят своих в баню ведет. Стукнул, меня моментально с караула снимают – и на губу. Без ремня, без документов, на голых нарах и каждое утро под конвоем на работу – чего-то я там рыл. А по окончании школы меня решено было наградить значком «Отличник ВВС».

Накрылось?
Нет, командир все-таки подписал приказ. Между прочим, за значок этот положена надбавка – тысяча к пенсии. Короче, вручили значок – и в Семипалатинск. В районе станции Чаган наша дивизия дислоцировалась. В перестройку там всё разорили – и аэродром, и военный городок. А дивизия была мощнейшая: два авиационных полка, в каждом по 12 Ту-95, несущих крылатые ракеты с ядерными боеголовками.

Ту-95 на взлете

Символ обеспечения военно-стратегического паритета в холодной войне. В Куйбышеве собирали, между прочим. В элитных войсках служили, Михаил Исаевич.
Элита по всем показателям. Никакой строевой, никакой муштры. Очень профессиональная работа у всех – и у срочников, и у офицеров. Кормили в офицерской столовой. Рядовой техсостав в солдатской заправлялся, а рядовые летного – в офицерской. Там два зала было, офицерский – большой на втором этаже, а наш – на первом и поменьше, но и нас обслуживали, и меню практически не отличалось. Утром обязательно шоколад горячий, в обед – несколько (на выбор) первых блюд, вторых, салаты самые разные. В полетах свыше 4 часов – сухие пайки: галеты, шоколад, бутерброды с копченой колбасой, термосы с чаем и кофе… Я был в первой эскадрилье, в экипаже майора Мальцева Ивана Петровича. Настоящий человек и настоящий российский офицер. Офицеров в экипаже было пять – от старшего лейтенанта до майора, и еще были прапорщик и двое рядовых. Меня назначили на должность командира огневых установок.

Командир экипажа Ту-95 майор Мальцев дает указания перед вылетом. Михаил Бахрах слева. 1975

Ракеты?
Ну, не ракеты – ракета. Одна, крылатая, размером и по виду как истребитель, МиГ-25, примерно. Под брюхо самолета подвешивалась на специальном устройстве. И, конечно, ею управляли специально обученные офицеры. Но на борту было еще три спаренных огневых установки. Я управлял кормовой, но при необходимости мог всеми тремя орудиями. Потому и КОУ, командир огневых установок. А еще отвечал за обеспечение радиопомех. На борту стояли специальные устройства, рассеивающие в воздухе множество полосок из светоотражающего материала. Что-то типа фольги. И вот эта «фольга» образовывала за бортом целые облака и не давала локаторам определить местонахождение самолета. Ну и, кроме того, в мою пушку, а это скорострельная, как я говорил, пушка – 22 снаряда в секунду, помимо снарядов обычных, заряжали еще и противоинфракрасные. «Пиксы» так называемые. Зачем нужны пиксы? Затем, чтобы отвести ракету, выпущенную истребителем противника. Это ведь ракеты теплового наведения, а выстреливая пиксами, я создавал в стороне от самолета тепловое облако, которое по температуре значительно превышало тепло, излучаемое двигателями. И ракеты противника меняли бы в боевых условиях направление движения.

Михаил Бахрах в зимней летной форме

И радиосвязь была на вас?
Радиосвязью занимался старший стрелок-радист, у нас это был прапорщик, который сидел с основным экипажем в передней гермокабине. А я сидел в задней, подо мной – место второго стрелка-радиста. У него в управлении была нижняя пушка, и он был запасным радистом. Я должен был заменить их в случае ранения, гибели или при других обстоятельствах. Но только в управлении орудиями. К счастью, за время моей службы никаких происшествий на борту нашего самолета не было. Но если говорить о дивизии в целом, то я был свидетелем и драматических, и даже трагических событий. Однажды у меня на глазах взорвался самолет. В воздухе. Рядом с нами летел. У нас тогда был вывозной полет с командиром полка...

Что значит «вывозной»?
Если командир экипажа месяца полтора-два не был по каким-то причинам в полетах, то первый после перерыва он должен совершить с другим экипажем, причем в качестве командира этого экипажа. Командиром полка у нас был полковник Масленников, а полет планировался недолгим. Около 4 часов. И мы уже возвратились. Возвратились, встали в «коробочку»… Это когда ты летаешь по квадрату аэродрома до тех пор, пока не получишь разрешение на посадку. Так вот, мы в «коробочке», а в это время с аэродрома взлетает самолет-заправщик. Он – на другом углу «коробочки», и в этот момент у него загорается двигатель. И мгновенно (там же море керосина) пламя охватывает самолет. А я задремал. Полет уже заканчивался, мы садимся, я расслабился и вдруг слышу в наушниках шлемофона: «Экипажу немедленно покинуть самолет! Экипажу немедленно покинуть самолет!» Я тогда на внешней связи был и должен был слушать, кто с кем говорит и о чем. И поначалу не понял, кому команда, и аж вздрогнул: что происходит? И тут Масленников – нам: «Смотрите по правому борту!» Смотрю, а там – факел. В воздухе. А в наушниках у меня испуганный полудетский голос: «Командир! Командир!» А горящий самолет уже начинает рваться и разлетаться горящими кусками.

Не спасся никто?
Мы были единственным в тот момент бортом над аэродромом, нас направили на место падения обломков. Падали они в степь прямо за аэродромом и моментально степь подожгли. Мы летим, а под нами ковыль полыхает. Начинаем отсчитывать сигнальные ракеты: одна, вторая, третья, четвертая, пятая, шестая… В экипаже было 9 человек. Катапультировались семеро. На наших самолетах ручное выбрасывание – через люк. А на заправщике, слава Богу, катапульты, и семеро успели, а двое... Вот этот мальчик, который кричал... Он, как и я, был задний стрелок, но только-только из школы. Не облетанный. И он растерялся. Вообще в ШМАС нас около недели тестировали, прежде чем зачислить. И очень жестко. Психологическую устойчивость проверяли, на центрифугах крутили, и до 70 % в итоге отсеивали. В караульную службу отправляли, еще куда-то. Но первый полет, а стресс был такой, что... он растерялся и забыл снять предохранитель с катапульты. И пытается катапультироваться, а катапульта у него не срабатывает.

Взорвался.
И командир экипажа погиб. Как и капитан корабля, командир экипажа должен покидать борт последним. И командир заправщика катапультировался буквально за секунду до взрыва. И прошел сквозь облако горящего керосина. Летел и горел. Вот такая история… А еще один парень, с которым я ШМАС заканчивал, просто пропал. Вместе со всем своим экипажем. Эскадрильей летели, и где-то над тайгой один из самолетов исчез. Искали, и долго. Но так и не нашли. Ни одного обломка. За год до моей демобилизации было. Особист стал интересоваться: не предлагал ли мне кто-нибудь сесть вместо меня в кабину. Я совершенно искренне ответил, что нет, никто ничего такого мне не предлагал. А время спустя вспомнил, что был один разговор. Совершенно пустой, ничего не значащий. Но кто-то, видимо, стукнул. Причем из рядовых – офицеров при этом разговоре не было. А было это в теплушке на аэродроме. Мы же и на земле не бездельничали. Тот же самолет зачехлить. Трудоемкая и, между прочим, опасная работа. Если, скажем, обледенение, то съерашиться на бетонку можно так, что костей не соберешь. Но в тот раз мы чистили снег. Взлетную бульдозеры чистят, а вокруг своего самолета чистишь сам, вручную. Ну и почистили, сидим в теплушке, ждем, когда машины за нами придут. А там собралась большая такая компания, но в основном ребята из техсостава, и один из технарей и говорит: «Подумаешь – летуны! Да любого из нас на ваше место посади – справимся». Вот и весь разговор. И я о нем забыл напрочь. А тут мы всей эскадрильей летим на Дальний Восток, и у нас – ночевка в Воздвиженке (там тогда тоже воздушная дивизия стояла). А особист сопровождающий приглашает меня на приватный, как бы по душам, разговор и начинает интересоваться: был, оказывается, случай, когда второй радист выпрыгнул из самолета с парашютом над нейтральными водами.

Но это же самоубийство.
У нас в снаряжении были автоматические надувные плоты. Но о судьбе этого человека я ничего не знаю – нас лишь о самом факте информировали. И то не уверен, что это было на самом деле. Может, это была профилактическая, так сказать, работа.

А вы и над Тихим океаном летали?
Разные были полеты. Много было учебных. Совместных с истребительной авиацией. Мы изображали самолеты противника, а истребителям ставили задачу нас «уничтожить». Ну а мы, естественно, должны были отбиваться. В систему наведения и управления пушкой была вмонтирована камера, и все результаты «стрельбы» записывались. То есть я производил как бы фотовыстрелы. И могу сказать с гордостью, что у меня были очень хорошие результаты. Но были и реальные стрельбы по наземным целям. Мы летали над полигонами, где из автомобильных покрышек были выложены силуэты самолетов, и стреляли по ним из пушек боевыми снарядами. Это было захватывающе. И еще в этот момент особенно остро чувствуешь ответственность: в твоих руках грозное оружие, способное любой объект с воздуха сжечь.
А летали мы не только над Тихим океаном, но и над Северным Ледовитым. Летишь, внизу – торосы, вокруг пушки – ореол от северного сияния. Это 18-часовой полет. А вообще мы летали до 24 часов и больше. У меня есть две фотографии. Фотография экипажа с подписями летного состава и надписью: «Михаилу Бахраху в память о полете продолжительностью свыше 24 часов». И снимок «Энтерпрайза», американского авианосца, сделанный с одного из наших бортов. Наш полк, он ведь был ориентирован как раз на уничтожение авианосцев противника. Но наша крылатая ракета, радиоуправляемая, способная преодолевать очень большие расстояния, могла уничтожить не только авианосец, а всю окружающую его группировку.
Летали мы и на разведку. Приходили разведданные: такой-то авианосец собирается выйти в такую-то акваторию. Мы поднимались, летели в сторону Тихого океана, и над нейтральными водами, случалось, рядом с нашими экипажами летали «Фантомы». Причем очень близко.

Построение после выполнения сверхдальнего полета. Михаил Бахрах в первом ряду, третий слева

А сколько лететь до нейтральных вод Тихого?
В оба конца с выполнением задания 24 часа. И это две дозаправки в воздухе.

Сложная операция?
Крайне сложная. До того, как я прибыл в полк, за полгода буквально, во время дозаправки над нейтральными водами оборвался заправочный шланг, который выпускается дозаправщиком. Обрывы шланга случаются. Но обычно он обрывается у конуса в конце шланга. Конус остается на штанге заправляемого самолета, дозаправщик может отрезать шланг специальной гильотиной, спокойно продолжить полет и безопасно сесть. А здесь 50-метровый шланг оборвался у кормы заправщика, перекинулся через Ту-95 и стал бить по рулям высоты. Разбил блистеры задней гермокабины, там, где место второго стрелка-радиста, и кабину начало заливать керосином. И самолет мог бы потерпеть катастрофу, если бы старший стрелок-радист, который управляет верхней пушкой, прапорщик, шланг этот не отстрелил.

А парень, что был в задней гермокабине?
Второй стрелок-радист. Он перебрался к КОУ, чье место в задней кабине дальше к корме и существенно выше, там и отсиделся. Так что все кончилось хорошо. Они долетели до аэродрома, приземлились, и прапорщик получил орден Красной Звезды. Но больше не летал. Перешел работать в штаб. А после этого случая был дан приказ по дальней авиации: в любой полет с дозаправкой отправлять самолет с боевым снаряжением.

Снарядить самого стратега в полет – это ведь тоже целая история. В Энгельсе мне показывали комбинезоны. А в шлемофоне я даже сфоткалась.
Комбинезон, шлемофон, кислородная маска, и ты обязательно (сколько бы часов ни летел) должен быть в этой маске и с пристегнутым парашютом. Но я, как ни прискорбно признаваться, позволял себе в этом смысле некоторое разгильдяйство. 8–20 часов лететь в маске и с пристегнутым парашютом физически очень тяжело. Поэтому какое-то время, и часто достаточно продолжительное, маска у меня на одной застежке болталась. И нижние ремни парашюта я ослаблял. А ведь были случаи разгерметизации, и разгерметизация на высоте 10 000 метров – это такое разряжение атмосферы, которое приборы фиксируют, но человек не чувствует. И если он в этот момент без маски, то просто заснет – и всё. Был случай в авиации, когда целый экипаж погиб из-за такого вот разгильдяйства.

Да, та еще служба. Даже в мирное время. Но вы, как я понимаю, все-таки благодарны судьбе за нее.
Абсолютно! Дедовщина, прессинг сержантов, муштра – в моем случае ничего этого не было. Субординация, безусловно, соблюдалась, но общение на равных. А если говорить об экипаже, то у нас были просто дружеские отношения. Мы все были в одной лодке. Ну и потом, это такая школа... Включая учебу в ШМАС, наряды в свинарнике и губу.

Инициация.
Конечно. После армии мне не страшна была никакая, даже самая тяжелая работа. Я ухаживал за онкобольными родственниками, а когда в университете учился, работал после занятий мусорщиком. Я уже был женат, у меня родился сын, нужны были деньги, и я устроился чистить мусоропроводы. Удобство этой работы заключалось в том, что это были мусоропроводы дома, в котором мы жили. 15-й микрорайон, 9-этажная панелька в 10 подъездов, и я приходил с филфака университета в кофейного цвета костюме, при галстуке, при дипломате, с бородой, такой весь из себя интеллигентный. Приходил домой, переодевался в солдатскую робу, обувал солдатские ботинки, напяливал на голову строительный шлем (откуда взял – не помню), брал в подсобке тележку с тремя детскими ваннами (были тогда такие – оцинкованные), брал лопату и начинал опорожнять мусоросборники. Работал через день, и там накапливалось. Море, просто море мусора, грязи, слизи и обязательно – полчище тараканов... Накладываешь всё это в те самые ванны, ставишь их друг на друга в тележку, везешь к мусорным бакам. Довольно долго я в этом качестве трудился. Так что моя рафинированная, как вы говорите, внешность весьма обманчива.

А дорога к делу жизни весьма витиевата. Я-то думала: филфак, областное управление культуры, книгоиздание…
На самом деле я много чем занимался. Например, работал в первой в России службе знакомств (в Советском Союзе это была вторая, после рижской).

Это получается, у Самары тут приоритет?
Да это было в Куйбышеве, и организовал службу знакомств Паша Злотник. При управлении бытового обслуживания населения. Убедил начальника, нам (я тогда в управлении культуры работал, и служба знакомств для меня была подработкой) дали помещение, где три человека, включая меня, вели прием.

80-е?
Начало перестройки. Приходили в основном женщины. Очень редко – мужчины. А женщины шли и шли. Самых разных возрастов, самого разного уровня образования, разной внешности. На беседу с каждой у меня уходило от 30 до 40 минут. Они рассказывали о себе, я составлял объявления, курьер вез их в редакцию «Волжской зари», и та объявления публиковала в специальном приложении. В первые месяцы я очень старался, чтобы ни одно объявление не походило на другое. Но потом количество посетителей настолько возросло, что меня хватало лишь на штампы. Я смену сидел за столом, не вставая. Столько было жаждущих устроить свою личную жизнь.

И много свершилось браков при вашем столь деятельном участии?
Не знаю. Наше участие заканчивалось на отправке объявлений в редакцию. Личных адресов и телефонов в этих объявлениях, естественно, не было. Там стоял код, и если на этот код по адресу редакции приходили письма, то редакция и вручала их заинтересованному лицу. А уж как это лицо этой информацией распоряжалось, не знали ни мы, ни редакция.

А как вы в управление культуры попали?
А меня сняли с крыши.

В каком смысле?
В прямом.

Окончание следует

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 4 марта 2021 года, № 5 (202)

Негрубо говоря

Рубрика: Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

«Ну, грубо говоря, – говорят мои студенты, – грубо говоря, Татьяна Ларина в него влюбилась…» – «Позвольте, – недоумеваю я, – а почему «грубо говоря»-то? Она что, ему нагрубила? Влюбилась – и нагрубила?» – «Да нет, ну что вы, – улыбаются студенты, – нет, конечно. Это просто такая присказка: «грубо говоря». Что означает? Ну, «не совсем точно выражаясь», «не надо понимать меня буквально»… Но все вот эти выражения – как вам сказать, какие-то старомодные. А «грубо говоря» – нормальные слова, сегодняшние». Поговорим о присказках. Грубо говоря, конечно.

1

Присказки. Всё дело в присказках. Подстерегают тебя за углом, пристают и плетутся сзади, как будто тут они всегда и были. Ты их в дверь, а они в окно: «Да ты что, милый друг, неужели не узнаёшь? Мы же всегда здесь, с тобой, – и куда ты без нас?» Посмотришь, задумаешься – и правда, всегда вроде здесь, куда я без них денусь? Вот и идут они с тобой дальше – гордо так вышагивают, забегают вперед: грудь колесом, нос по ветру. И уже не они за тобой, а ты за ними едва поспеваешь.
Бабушкина двоюродная сестра приехала в нашу Колдыбань из Екатериновки Безенчукского района. С собой привезла несколько старинных икон, написанных на досках, и присказку «Москва с Питером». Иконы повесила в красном углу купленного ею в Колдыбани дома, а присказку носила с собой, довольно часто доставая из кармана вместе с каким-нибудь пряником или карамелькой. Без пряников и карамелек она не приходила никогда – не умела.
«Ну, как в школе-то, много книжек прочитал? – А в это время рука уже шарит где-то в таинственных глубинах кармана и вот, наконец, извлекает оттуда искомую карамельку. – Ишь ты, Москва с Питером!» Означала эта присказка ума палату, дескать, вон какой умный – две столицы в одной голове уместились одним разом! Впрочем, про две столицы – это я загнул. Потому что про Москву-то я, конечно, знал: «Бьют часы на Спасской башне» – и всё такое. А вот про Питер тогда, пожалуй, даже и не слышал. Ленинград – это другое дело. Это – «дремлет притихший северный город» и колыбель трех революций, блокада и Таня Савичева, та самая, которая «осталась одна Таня». А вот что такое Питер и каким боком он приклеился к Москве? Нет, этого я не знал, но присказку любил, так как чувствовал, что есть в ней что-то комплиментарное, хоть и сдобренное соусом иронии. Ах ты ж, Москва с Питером, у-тю-тю…

[Spoiler (click to open)]«Ну, кушать-то можно? – интересовалась спустя полчаса угостившая карамелькой сочленительница двух столиц, северной и порфироносной. – А то эти конфетки-то у меня, наверное, с прошлого года купленные». Конфетки были и впрямь «с прошлого года», и чаще всего я старался от них как-нибудь незаметно избавиться. Но бабушкину сестру любил – за ее присказки и деревенские словечки.
«Учись не учись, а дураком помрешь, – обычно грустно резюмировала она, прозаически снижая взятый было с помощью двух мегаполисов одический тон. – И унесут на мазарки, всё равно какой ты ни есть умный». Мазарки были чем-то вроде Питера – близким, но недоступным. В школе этому слову не учили, в книжках его не было. Хотя интуитивно я, конечно, понимал, что, если «унесут», то ничего хорошего от этих самых мазарок ждать не приходится. «А то носишься, понимаешь, всю жизнь, как савраска, а конец один». Питер, мазарки и савраски образовывали хоровод и кружились в этом хороводе вокруг Клавдии Лазаревны, проваливались в таинственные глубины ее карамелевых карманов, гремели лежавшими в них пряниками и вот, наконец, снова выбирались на свет Божий и летели вприпрыжку за Москвой-с-Питером, где утро красило нежным светом стены древнего Кремля и так же, как прежде, в черных бушлатах тихо шагали те же самые патрули…
А вот бабушка присказками не говорила, или я этого не запомнил. Запомнил только одну, почему-то привязавшуюся к ней в самые последние годы жизни: «И вот так живешь-живешь – и ни в честь, ни в славу». Какой она хотела чести, о какой грустила славе? Этого я не понимал, плохо понимаю и теперь. Наверное, подводила какие-то итоги и получалось вот это самое? Чем я должен был ее утешить, что сказать на эту грусть-печаль?
Бабушки не стало в 2004-м, а вот ее сестра, Клавдия Лазаревна, умерла раньше, в девяностые, – ускакала на той самой сказочной савраске куда-то в сторону мистических мазарок, где ее ждал часто упоминавшийся ею ее верный рыцарь «Варфоломеич», с которым она и жила жизнь в Екатериновке. Но незадолго до этого в ее дом зашли двое или трое бравых молодцев («Москва с Питером!»), которые сняли в красном углу все ее старинные иконы и, сложив их в большую клетчатую сумку, унесли на базар или в антикварный магазин. Парализованная карамельная Лазаревна лежала в это время в своем закутке, всё видела и слышала, вот только не могла ничего сказать. Да и что бы она им сказала? «Постойте, дескать, сынки, дам вам мятный пряничек. Ну что, кушать-то можно? Эх, сынки-сынки, Москва с Питером».

2

А мы – про присказки. Про присказки и про словечки.
Еду вечером в трамвае: «двадцатка», КРЦ «Звезда», следующая остановка – «Николая Панова». Пассажир пьяненький, остановку проехал, а «денег не плотит». Кондуктор и так, и так, а тому – хоть бы хны. Выставила, наконец, пьянчугу к такой-то матери, пригрозила: «Тут будем стоять, пока не уберешься!» Убрался, но только кондуктору показалось мало: победа победой, а триумф-то где? Открыла тогда окно и прокричала вслед вечернему посетителю Третьяковского филиала: «Чмошник, чувырла!» «Чемодан, чашка чайная», – проговорил я про себя, чтобы завершить этот фонетический ряд. Уж если взялись мы с кондуктором за букву «ч», держитесь! Всех чертей соберем, всех заставим чак-чак танцевать!
А когда трамвай поехал дальше, я вспомнил, как совсем недавно мы летали в Испанию. Барселона, Фигерас, горный монастырь Монсеррат… Когда ехали из аэропорта в отель, гид попросил: «Пожалуйста, если будете переходить дорогу по пешеходному переходу, улыбнитесь водителям остановившихся автомобилей, поблагодарите их улыбкой». – «Зачем? – не поняли наши соотечественники. – Они же должны остановиться?!» – «Понимаете, – пояснил гид, – здесь так принято: если люди как-то взаимодействуют друг с другом, они стараются сделать друг другу приятное». – «И всё равно непонятно – за что благодарить-то?» – не унимался соотечественник. И правда, за что? Чувырлы какие-то эти испанцы…
Уже перед концом отдыха мы пошли за сувенирами, выбрали Дон Кихота. Как без Дон Кихота прилететь из Испании – никто и не поверит, что там были! А так – вот он, наш Дон Кихот, и сейчас стоит совсем недалеко от меня – держит в руках раскрытую книгу, смотрит вдаль, мечтая о подвигах во имя своей Дульсинеи. Большой Дон Кихот, сантиметров сорок, если не больше. Выбрали мы его, отсчитали сколько-то евро, говорим: «Заверните, пожалуйста». Хозяйка лавочки, праправнучка той самой Дульсинеи из Тобосо, смотрит на нас и вдруг разводит руки в стороны. «У-у-у?» – спрашивает. Дескать, в самолет вам? «У-у-у, – соглашаемся, – у-у-у, «Боинг», Раша!» – «О-о! Раша, «Боинг»! Айн момент!»
После этих слов хозяйка исчезает, появляется пару минут спустя в сопровождении мужа. Показывает на нас, на Дон Кихота: «Раша, у-у-у, «Боинг»!» – «О! «Боинг»! – говорит ее муж. – Раша! Москов!» И вот после этого начинается аттракцион «упакуй Дон Кихота». Упаковывали они его вдвоем, споря друг с другом и друг другу помогая, – так, как будто это был их первый проданный Дон Кихот или первый Дон Кихот, которого купили гости из «Раши-Москов».
Разумеется, ни то, ни другое – не в точку. Разумеется, были и другие Дон Кихоты, и другие россияне. Но в этот вечер и в эту минуту их покупателями были мы, и хозяева лавочки были очень рады тому, что мы заглянули именно к ним, а не к их соседям, выбрали их Дон Кихота и заплатили им за него десять или двадцать евро. «Да это они разыграли перед вами спектакль», – сказали мне мои студенты, когда я рассказал им про наш поход за Рыцарем печального образа. Может быть, может быть – и спектакль. Но дело не в этом, а в том, что мне и сегодня радостно смотреть на этого самого рыцаря, заботливо упакованного для нас испанцами: «У-у-у, «Боинг»! Спа-сиба!»
Случилось так, что почти немедленно после прилета из Испании я пошел в киоск купить батарейку для фотоаппарата. Сейчас этого киоска нет, провалился сквозь землю. А тогда еще стоял – на углу Красноармейской и Фрунзе, спиной к строящемуся Аксаковскому скверику с Аленьким цветочком в придачу. Увидел за стеклом искомое – попытался рассмотреть название и цену. А, надо заметить, на дворе был сентябрь, батарейки на солнечной стороне, все ценники в киоске выгорели за три прошедших жарких месяца.
«А будьте добры, дайте мне, пожалуйста, батарейку», – рискуя быть съеденным чем-то недовольной киоскершей, промямлил автор этих строчек. «Какую еще батарейку?! – Полифем был явно голоден. – Вы что, цену сказать не можете?!» Цену я сказать в самом деле не мог: цену съело июльское солнце. Но Полифема дразнить не следовало, ибо раздразненный Полифем мог съесть и не подавиться! Высыпав передо мной весь ассортимент, владелец заветных батареек негодовал: «Ходют тут. Глаз как будто нет!..»
Где ты, Барселона? Покажи мне еще твой спектакль! Раша, «Боинг», Москов!.. Остановитесь передо мной, милые водители, и я всех вас поблагодарю! Всем вам улыбнусь и куплю всех ваших Дон Кихотов, и пусть они стоят у меня дома, чтобы не чувствовал я себя ни «чувырлой», ни «чмошником», ни чем-нибудь еще на букву «ч» и на другие буквы моего родного русского алфавита.

3

Студенты нынче – не грубые. Они и никогда у нас грубыми-то не были, как-никак – филологи. А нынче и вовсе стали вежливыми и нежными – дети девяностых подошли к концу, и за парты теперь садятся совсем другие дети других лет – нулевых. Их манная каша была не на воде, а на молоке, про «все умрут, а я останусь» они слышали только от старших братьев и сестер, и Интернет научил их тому, что пить-курить и всё на свете употреблять – совсем не модно. Это очень хорошо, и работать с этими студентами – одно удовольствие.
Но вот прицепилась к ним эта присказка: «Грубо говоря». И кружит вокруг них, забегает то вперед, то назад, ну просто не отступает ни на шаг. Рассказывают про что-нибудь поэтическое, и вдруг – «грубо говоря…». Я сначала вздрагивал, потом привык. Но всё еще уговариваю: «А может, не надо – грубо-то?..» Понимают они меня не сразу – привыкли. Когда понимают – соглашаются: «Ладно, не будем».
И откуда только эта присказка выползла, из каких таинственных карманов? Нет, карамельками в тех карманах, как видно, и не пахло. Ни карамельками, ни пряниками, ни – Москвой с Питером. Вот чмошники там валялись, давнишние чмошники, еще в ГУЛАГе купленные и так потом и не выброшенные за ненадобностью. И как от нее теперь избавиться?
А избавляться надо, не то проснусь я как-нибудь утром, а нашего Дон Кихота – и след простыл: убежал в свою негрубую Испанию…

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газеты. Культуре» от 3 декабря 2020 года, № 23 (196)