Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Фотография в экзистенциальном измерении

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Фотографии, в особенности художественной, посвящено огромное количество книг. И, как правило, авторы этих книг искусствоведы. Автор книги «Помнить фотографией» – доктор философских наук, профессор Самарского университета Сергей ЛИШАЕВ, и мы говорим с ним о фотографии как цивилизационном феномене, о ее антропологических и культурных основаниях, о воздействии на повседневную жизнь и структуру индивидуальной человеческой памяти.

[Spoiler (click to open)]

Мир визуализировался. Когда-то мы были словоцентричны, теперь образоцентричны. И перелом, я подозреваю, случился в XX столетии.
– Процесс визуализации ускорился с середины XIX века. Важную роль здесь сыграло распространение фотографии, но переход к визуальной культуре – это, конечно, уже 60–70-е годы XX века. Века кино, телевидения, видео, персонального компьютера. Эпоха постмодерна, если говорить о массовой культуре, уже в бо́льшей мере эпоха визуальная, нежели вербально-логическая. Образ теснит слово.

Страшная сила, вообще говоря, новые технологии.
– Не стоит забывать, что технологии – это выражение сдвига на уровне базовой установки, определяющей вектор человеческой экзистенции. В технических изобретениях реализуется наше отношение к истине, к тому, из чего мы исходим и с чем себя соотносим. Появление новых способов создания и фиксации образов имело последствия для нашего визуального опыта, для культуры, для жизни в целом.
Но это обратное течение: воздействие на человека изобретений, которые производны от смены онтологических вех. Чтобы появились «письма света», должны были произойти изменения в наборе экзистенциальных приоритетов. Могла ли появиться фотография в средневековой культуре? Достаточно посмотреть на икону, чтобы понять: не могла. Потому что икона – не живопись. Для верующего человека освященная икона – это окно в иную реальность. Предмет изображения здесь – духовное. Незримое, выражаемое в зримых формах. Внутри этого типа изобразительности фотография не могла появиться в принципе. Не потому, что не было для этого технической возможности, – она была не нужна.
Если мы бросим взгляд на формы изобразительности в эпоху Возрождения (то есть на заре Нового времени), то увидим, что они претерпели существенные изменения. Возникла светская живопись в реалистических формах, портрет стал одним из ведущих жанров изобразительного искусства. Наряду с реалистически исполненными образами Христа, Богородицы, святых стали создаваться (с использованием тех же изобразительных средств) портреты людей, которые живут рядом с художником, на соседней улице.
Что стоит за интересом к реалистическому образу человека, природы, окружающих человека вещей? Что скрывается за тем фактом, что Христа и его Мать начали изображать в тех формах, в которых создаются портреты простых смертных? Стремление человека стать субъектом. Причем автономным, самостоятельным.
Портрет утверждает: человек как субъект – самоценный предмет внимания. Человек в качестве автономного субъекта – тот, кто поставил себя в центр мира, дал заявку на то, чтобы быть точкой отсчета для всего прочего, для всего, что превращается в объект.
В античности точкой отсчета оказывается сущее, бытие, космос. Человек в античности – это микрокосм. У человека, как и мира в целом, есть и ум, и душа, и тело. И в той мере, в какой он целостен и самодостаточен, подобен космосу, он тоже субъект, но субъект производный от космического целого как первосубъекта. Он существует благодаря Космосу. Он вписан в него.
Если мы возьмем христианскую модель, то субъект здесь Бог, а человек – Его творение. Наделенное Его образом, свободой воли, разумом. В средневековье формы изобразительности, которые были признаны подходящими для изображения Христа, переносились на изображение человека. В человеке подчеркивалось то, что «от Бога».
И античность, и средневековье мыслят человека как деятеля, ответственного за свою жизнь, но как деятеля вторичного, подчиненного. В эпоху Возрождения человек впервые пробует свои силы в роли автономного субъекта, стремится исходить из своего взгляда на окружающий мир.
Иконописный образ – это взгляд на человека сверху. В эпоху Возрождения мы видим обратное движение: очеловечивание Бога. Если мы уберем нимб с изображений Богородицы с младенцем на картинах эпохи Возрождения, то увидим прекрасную женщину с ребенком.
Формы изобразительности, начиная с эпохи Возрождения, показывают, что теперь не Бог, а человек претендует на то, чтобы быть точкой отсчета. Хотя до секулярного мира еще очень далеко. К изображению Божественного подходят с приемами, соответствующими правдивому изображению человека в его земной жизни, а не наоборот. Все, что окружает человека как автономного субъекта, становится потенциальным объектом господства, преобразования, познавательного моделирования-конструирования. И тот, кто моделирует, понимает, как он это делает.
Субъект Нового времени – субъект рефлексирующий, замкнутый на себя, автономный. Человеку эпохи Возрождения и Нового времени интересен мир, который окружает его как субъекта. Но более всего ему интересны он сам и другой человек. И реалистический портрет этот интерес выражает и удовлетворяет. Благодаря портрету мы впервые получаем возможность посмотреть на себя со стороны.

Ну почему же впервые? Нарцисс вон в водах ручья собой любовался. Да и зеркала, по-моему, уже в Древнем Риме были.
– Зеркала, которые были в Древнем Риме, – маленькие. Знаменитые венецианские зеркала, в которых человек мог увидеть себя в полный рост, появились в XV веке, то есть в то время, когда расцветает искусство портрета. Большие зеркала начали делать потому, что возникла новая, гуманистическая установка и человек в основу всего положил себя, сделав мир своим миром.
Возможность увидеть себя, свой образ для нового человека и важна, и интересна. Зеркало – способ самопознания, оно позволяет контролировать свою внешность, конструировать свой образ. Почему важно конструировать свое «я»? Потому что человек может быть субъектом в той мере, в какой он знает себя, действует, находя основания для этого в самом себе, в своем разуме. А зеркало – одно из приспособлений, обращающих к началу, к тому, что лежит в основе.
Зеркало – один из инструментов саморефлексии, но оно не позволяет зафиксировать свой образ и образы других людей во времени, а реалистический портрет, миниатюра, рисунок позволяют. Реалистический портрет позволяет рефлексивно удерживать себя и свой мир как принадлежащий субъекту. Портрет не мог не появиться, и он появился, отвечая на запрос и вместе с тем формируя человека новоевропейского сложения.
Но у портрета есть недостаток: он дорог. Он не для всех и не на все случаи жизни. И массовый, доступный, удобный, быстрый, автоматический способ фиксации образа, ставящий производство образов на поток, не мог не появиться. А дальнейшее – дело техники, времени и финансовых инвестиций в прибыльное предприятие.
Обладая множеством образов, сделанных на протяжении длительного времени и сохраненных в виде световых писем, человек получает материал для саморефлексии и формирования своего диахронического образа.
Благодаря массовой фотографии интерес человека к себе как подлежащему, а также к тому, в чем он сказывается (и что о нем сказывают другие), получает удовлетворение. Фотография, благодаря фиксации разновременных образов себя, облегчает субъекту собирание себя по временам, событиям, ситуациям; позволяет конструировать автонарратив с помощью разновременных фотоизображений. Эти изображения позволяют совместить в одном времени множество моментов жизни, то, что я когда-то видел и зафиксировал.
К зафиксированному можно возвращаться, удерживать в «длящемся теперь» разные времена и, размышляя над прошедшим, устанавливать связь между снимками. В XVI, XVII, XVIII веках нечто подобное также было возможно, но не через фотофиксацию жизни, а через автонарратив, который был доступен узкому кругу образованных людей, хорошо владевших письменной речью. Эти люди обнаруживали свою субъектность, собирая жизнь в историю одного субъекта посредством дневников, мемуаров, автобиографий. Но писать непросто. Непросто даже тем, кто владеет грамотой. Способность выражать свои мысли в устной и тем более письменной речи – базовая форма саморефлексии, но она трудна и не всем доступна. Письмо требует времени, труда, умения.


Ну и потом, дневники и мемуары – вещь довольно лукавая. Трудно удержаться от искушения себя приукрасить. А фотик-то не соврет! Если вырубить фильтры и не фотошопить потом.
– В дневниках и мемуарах я выражаю свою мысль, свои чувства и тем самым конструирую образ, который меня устраивает. В процессе письма человек формирует себя, описывая то, каким он хотел бы быть, и тем самым хотя бы немного, но становится таким, каким себя видит. Иначе говоря, здесь есть и желание познать, какой ты на самом деле, и желание утвердить себя как такого-то, и желание предстать перед другими «в лучшем виде». Мемуары – это идеализированный (или, напротив, заостренно-критический, как, например, у Л. Н. Толстого) образ. А «фотик»… «Фотик», конечно, соврет. Не для того же вопрошают у зеркальца: «Я ль на свете всех милее?»

То есть фотоальбом выполняет те же функции, что и автобиография? Но тут (не знаю уж, к счастью или к несчастью) хотя бы заморачиваться не надо. Нажал на кнопку – получил результат. На заре фотографической всё было сложнее, конечно, но тем не менее.
– Сложнее, согласен. Фотография прошла путь. Это путь упрощения, путь удобства в получении желаемого результата. Но ведь и поворот в сторону субъекта, который определяет новоевропейскую цивилизацию, происходил, как уже было сказано, постепенно. В XV–XVIII веках абсолютное большинство людей жило еще в смысловом горизонте, заданном прежними, теоцентрическими установками. Экзистенциальные авангарды всегда опережают настроение общества в целом. В элите крупных городов поворот начался даже раньше XV века, но долгое время те, кто был в авангарде, не могли не поддаваться влиянию окружающей их Традиции.
Субъективация человека Нового времени прошла много стадий. Появление фотографии в этом процессе – важный момент. Снимок – это и симптом логики Просвещения, и двигатель эпохи. Именно фотография сделала практики самоанализа, саморефлексии, самопрезентации массовыми, общераспространенными. Они стали легкими, дешевыми, и чем дальше – тем дешевле и проще. Дагерротипы, фотопечать и, наконец, цифровая фотография. Теперь уже так просто, что дальше некуда! Фотография стала самым популярным тренажером для субъектности субъекта. Правда, и этот эффект простоты и удобства фотописьма – тренажер для ленивых.
В сравнении с мемуарным жанром фотография дает меньше возможностей для самопознания и развития. Но фотография следует из фундаментальной установки человека Нового времени и удовлетворяет вполне определенный культурный и экзистенциальный запрос.

И меняет самого человека.
– Да, меняет. Что-то дает, что-то отнимает. Например, человек получает в свои руки то, с чем он никогда не имел дела до появления светописи. До эпохи фотографии люди не могли зрительно представить себя и свою жизнь от рождения до старости. А теперь могут. Даже в Новое время до XIX века этой возможности у них не было. Даже богатый человек имел тогда всего несколько живописных портретов: дорогая вещь. А с помощью фотографии легко фиксировать жизнь во множестве ее эпизодов. Домашние фотоальбомы позволяют каждому обзавестись фото-авто-биографией, семейной фотолетописью. По фотокарточкам можно вспоминать людей, события и встречи. Можно попробовать вспомнить, какими были жизнь и мир вокруг нас в детстве и юности, в зрелости и старости. Составив фотоальбом, мы можем визуализировать свою жизнь, сконструировать ее фотонарратив и продумать эту свою жизнь, отправляясь от светового письма.

Это еще и возможность жизнь «переписать». С дневником сложнее. Надо вырывать листы. Вымарывать что-то в текстах. А тут ты хозяин-барин. Можешь оставить в альбоме только свои удачные фотки и фотки приятных тебе людей.
– В семейный альбом прежнюю жену не вставишь, пожалуй.

Вот. И в старости будешь смотреть и радоваться. Говорить: а жизнь-то вроде бы и ничего такая получилась, и я вполне себе молодец.
– Во всяком случае, это будет приемлемый для тебя фотонарратив. Фотография – мощный инструмент самоформирования, и многие люди сегодня одержимы, если так можно выразиться, фотографией. Поглощенность фотофиксацией порой приобретает формы, заслуживающие анализа специалистов психиатрического профиля.

Достаточно погулять по просторам Интернета, чтобы убедиться в этом. Фоткаем безостановочно. Даже свою собственную еду.
– А жизнь скольких людей оборвалась трагически из-за безумных сэлфи! Из-за желания зафиксировать себя в каких-то необычных местах и эффектных позах. И возникает вопрос: что за этим стоит? Причин много, и о них можно говорить долго, но я остановлюсь на тех, которые представляются мне наиболее важными.
Одна из самых фундаментальных причин фотострасти – это потребность в подтверждении и утверждении собственного присутствия. Поворот к автономному субъекту, как уже опять-таки было сказано, произошел не сразу. По мере того, как буржуазное общество развивалось, оно становилось все менее религиозным и все более секулярным. Вместе с разволшебствлением мира, если воспользоваться термином Макса Вебера, шел и процесс дестабилизации субъекта. Чем ближе к нашему времени, тем более сомнительным, шатким, непрочным кажется человеку-субъекту его собственное существование.
Почему? Потому что он все в большей мере теряет вертикальное измерение, метафизическое основание своей субъектности. Как существо, обладающее сознанием, человек знает о своей конечности, но ему как автономному субъекту (тому, кто занял место Субъекта) сложно смириться со своей меркой (смертью).
Очень многое из того, что происходило в последние два века с человеком новоевропейского типа, обусловлено этой экзистенциальной раной. Сейчас я поясню, что имею в виду. Сознание мифологической эпохи предполагает связь человека с богами, с духами. В дальнейшем появляются философы и философская рефлексия, которая посредством критического мышления соотносит человека с миром как целым, с абсолютом, с Единым. Философская теория – это теоретическое восхождение к первоначалу. А в религиозную эпоху человек соотносит себя с личным Богом, с Ты.
Что стоит за разными формами отнесения себя к тому, что прочно, вечно, безусловно? То фундаментальное обстоятельство, что человек как существо, обладающее сознанием, дистанцирован от всего сущего. Он как существо, сознающее свою конечность, нуждается в опоре, которой может быть безусловное, вечное. Хрупкое тело обречено на гибель. Тот, кто это сознает, отделен от тела, но его нет без тела, а тело обречено на смерть. Человек знает о своей временности и ищет спасения, и потребность в Другом (безусловном, вечном) обнаруживает себя в различных формах духовной культуры.
Соотнесенность с вечным дает уверенность в том, что я существую, что существование имеет смысл. Для того, чтобы эту связь поддерживать, люди приносили жертвы, приобщающие к началам. В христианстве верующие приобщаются к Христу через таинства и, прежде всего, через таинство причастия. Приобщаясь к Христу, верующие приобщаются к Истине, веруя, что в Нем – спасение. Однако по мере того, как человек переходит к позиционированию себя в качестве автономного субъекта (я – царь и никого выше себя не признаю), он эту опору в Истине (в Другом) теряет. Но невозможно отрешиться от сознания, что ты смертен. Как совместить уверенность в своей автономии («я – субъект, я – основа всего») и собственную условность, конечность? Я – единственный, я – в центре, и я… умру?

Фотография – это попытка как-то себя обессмертить?
– Да, к этому я и веду. Радикальное решение вопроса – соотнести себя с тем, что абсолютно (будь то Нирвана или Царство Божие). А есть и решения паллиативные, помогающие примириться со своей конечностью, притупляющие жало смерти, утоляющие душевную боль. Светское «бессмертие». Когда человек думает: я, конечно, умру, но «весь я не умру – // душа в заветной лире // Мой прах переживет и тленья убежит».

Не все, однако, могут, как Пушкин, на это рассчитывать.
– Разумеется. Далеко не каждому дано оставить такие объективации собственного я, которые будут жить после него. Хотя это могут быть и не литературные произведения. Ратные подвиги, например.

Или трудовые, научные. Дети, в конце концов.
– Для многих это именно дети как воплощенное «для чего». И они действительно будут нас помнить. И внуки, скорее всего. А вот праправнуки уже вряд ли.

Но если запилить фоточку...
– В этом надежда. Надежда, конечно, иллюзорная, но, тем не менее, человек стремится бесконечно умножать собственный образ.


А теперь еще и в Интернете вывешивает. Хотя там фоток – мильёны, и повесить еще одну в конечном итоге всё равно, что выкинуть ее на помойку.
– Или бросить бутылку с запиской «Жил-был Вася» в океан будущего в надежде, что кто-нибудь да прочтет.

Хотя если данная процедура позволяет человеку не так трагически переживать мысль о конце пути, то почему, в самом деле, нет.
– Человек умножает фотоизображения и отправляет их в неизвестность как рыба, неукротимо идущая на нерест, чтобы отметать икру и умереть. Но иррациональная на первый взгляд фотофиксация жизни имеет и рациональный смысл. Фотографирование – это психотерапия. Когда у вас что-то болит, вы пьете анальгетики, и они на время освобождают от боли. Проблемы это не решает. Организм продолжает разрушаться. Зато вы можете жить дальше. Функция обезболивания – одна из причин популярности фотографии. Но есть еще одно обстоятельство, объясняющее страсть к фотографии, о котором я хотел упомянуть. Оно связано с нашим существованием. Мы живем в обществе, которое не только обезбожено, но и атомизировано и продолжает атомизироваться все больше и больше (мы видим, чем сопровождаются дистанционное образование, работа и общение). Так что разрушена не только метафизическая вертикаль.

Но и само социальное тело.
– Коллективное тело. Тело народа, тело рода, даже тело семьи. Мир рассыпался на мелкие кусочки, которые всё быстрее перемешиваются и становятся всё более однородной массой – острые углы стачиваются. Это мир, в котором никому ни до кого нет дела.
И тут опять противоречие. С одной стороны, количество контактов между людьми растет, а с другой – они становятся всё более поверхностными (light), и люди ощущают себя одинокими, никому не нужными. Это как с деньгами. Чем их в обороте больше, тем меньше можно купить на одну денежную единицу, если эмиссия не подкреплена ростом производства товаров и услуг. Инфляция. В данном случае инфляция социального взаимодействия, общения.
Политика «количественного смягчения» одиночества и разобщенности, которую обеспечивает функционирование социальных сетей, не решает проблемы, а лишь ослабляет, размывает тоску по понимающему (принимающему) Другому и, в конечном счете, усугубляет чувство никому не нужности.
Говоря об атомизации современного общества, не стоит впадать в идеализацию «старого доброго времени». Плотное тело патриархальной семьи, сельской общины – это, мягко говоря, не рай. В этих плотных социальных телах у человека сомнений в том, что он существует, не возникает потому, что он в качестве отдельного лица еще не вполне выделился из коллективного тела и души. Попытки жить своим умом, идти своим путем, следовать своему чувству жестко подавляются. Яркий образ общинного мира со всей его духотой создал Тенгиз Абуладзе в фильме «Древо желания». В общинном мире жизнь и ближний держат тебя в плотных объятиях, попросту «достают». Ты нужен всем, и тебе все нужны. Родственный клубок.

«От людей на деревне не спрятаться, // Нет секретов в деревне у нас. // Не сойтись, разойтись, не сосвататься // В стороне от придирчивых глаз».
– Здесь мечтают о том, чтобы тебя оставили в покое. И вот мегаполис дал такую возможность каждому, но человек затосковал. В религиозном обществе он и в пустыне не чувствовал себя одиноким, покинутым. Даже в пустыне с человеком был Бог, и к Нему всегда можно было обратиться. Если все о тебе забыли, то уж Господь точно о тебе помнит. Если Он есть, то и ты, несомненно, существуешь. В современном обществе, если говорить о «первом мире», в Бога больше не верят. «Бог умер». Но умер и ближний. Ты никому не интересен в переполненном одинокими людьми мегаполисе. Человек работает, человека окружают люди, но его не оставляет чувство, что если он вдруг уволится, о нем никто не вспомнит. Человек приходит домой, а домашние уткнулись в свои компьютеры. И у человека возникает страшная мысль: если я никому не нужен, если никому до меня нет дела, то...

...может, меня и нет?
– Именно. Если Бог обо мне не помнит, если другие мной не интересуются, то существую ли я на самом деле? Где тот Другой/другой, который даст мне уверенность, что я существую? И тут на помощь приходит фотография. Она оказывается «каретой скорой помощи». Дает возможность быстро и просто, выставив себя в Instagram и, получая лайки на лайки, ощутить интерес к своей персоне, получить признание другого: ты есть, мы на тебя реагируем.

Кстати, отсутствие реакции на твои телодвижения в сетях сильней всего напрягает. Да и не только в сетях. Хотя некоторые и говорят, что им фиолетово.
– Самая жесткая форма давления на ближнего – молчание: «Ты для меня не существуешь». Современный человек, с одной стороны, одинок, аутичен и опасается телесного взаимодействия с другими, а с другой – он больше, чем когда-либо, нуждается во внимании другого: «Выслушайте, ну пожалуйста, выслушайте меня!». Нуждается настолько, что готов выйти на ток-шоу и развесить свое «нижнее белье» перед всем миром.

«Не страшно умереть – страшно, что твои родственники придут на другой день к Малахову».
– Самопрезентация на ток-шоу – амбивалентное явление. С одной стороны, человек получает подтверждение собственного существования, «минуту славы», а с другой – уничтожает субъектность, которой, как человек модерна/постмодерна так дорожит. Ведь субъект – это тот, у кого есть тайны, потому что сам субъект – тайна.
Субъект же и сам себя до конца не знает. Чем больше в человеке ощутимо присутствие тайны, тем более явно проступает в нем субъектное начало. Трансформация общества публичности в общество интимности началась давно, в конце XVIII века. Пройден большой путь, на этом пути было разрушено множество универсальных структур, больших социальных тел, религиозных сообществ. В результате частная жизнь стала восприниматься как нечто настоящее.
С эпохи сентиментализма и романтизма предполагается, что в своей сути человек является не на работе, не на службе, не на агоре, а в «домашнем халате», среди чад и домочадцев, в кругу друзей, в беседке с любимой. В обществе интимности подлинная жизнь – частная жизнь, жизнь в свободное время. Вот и вопрос: как же так получается, что люди в обществе, где ценится субъектность и охраняется тайна личной жизни, добровольно обнажаются, расставаясь со своими маленькими тайнами? Многие из популярных шоу – это порнографическое зрелище. Порнография душ. Почему же люди идут на такое?

Да из-за денежек.
– А еще потому, что нуждаются в подтверждении собственного существования. Человек знает, что миллионы людей прильнут к экрану и будут о нем говорить. «Пусть говорят!» Ради этого он готов на утрату своего внутреннего, на публичную демонстрацию постыдных тайн. Эти тайны демонстрируют там, где частная жизнь – предмет повышенного интереса даже тогда, когда сам человек – неинтересен. По этой причине подобным ток-шоу, как и откровенным страничкам в соцсетях, обеспечено внимание публики, жаждущей прильнуть к замочной скважине.
Почему же люди добровольно решаются на душевный стриптиз? Да просто потому, что им нечего предъявить, кроме грязного белья. Как человеку привлечь к себе внимание, если на руках лишь валюта интимной жизни? Ну и раздевается. Приоткрывает дверь туда, куда не пускают посторонних. Выходит на подиум тех самых ток-шоу, вывешивает откровенные снимки в социальных сетях, и внимание других – пусть и на миг – гарантировано.

Но это самоубийственный путь.
– Самоубийственный. Парадокс в том, что человек убивает себя, пытаясь себя спасти. Спасти иллюзорным, конечно, образом. Потому что завтра придется вернуться к тому, чем «спасался» сегодня. «Продавцу» своих интимных фотографий придется вновь и вновь подбрасывать топливо в топку электронных медиа.
Абсурдность постоянной фотофиксации своего существования становится очевидной для многих. Человек начинает понимать, что в ситуации, когда фотография становится массовой, бездумное фотографирование – не способ реализовать свою индивидуальность, а форма ее нивелирования. Он начинает догадываться, что это сегодня не утверждение субъектности, а, скорее, путь к ее стиранию (если, конечно, есть чему стираться). Это как с последней модой, когда все ходят в одинаковых платьях, хотя, вроде бы, цель и была иной: продемонстрировать свою продвинутость и эксклюзивность.
Я бы не хотел, чтобы читатель подумал, что я выступаю против фотографии как таковой. Речь лишь о том, как избежать кафкианского превращения, не стать придатком фотографии и придатком медиа; не превратиться в инструмент совершенствования аппаратов, чего небезосновательно опасался Вилем Флюссер.
Заложником образа стать несложно. Мы сегодня то и дело оказываемся в ситуациях, когда образ отделяет нас от нас самих, от нашего опыта и, наконец, от реальности. Для примера приведу ситуацию путешествия. С чего сегодня начинаются сборы? С просмотра фотографий тех мест, которые мы планируем посетить. Мы приезжаем в какую-то далекую страну и идем по местам, которые мы уже видели. И что же мы делаем?

Берем в руки фотоаппарат…
– …и фотографируем места, которые уже видели на снимках, а потом выкладываем свои снимки в Интернет. Фотолента Мёбиуса – вот что такое современное путешествие. Мы не видим мира, не опосредованного техническими образами. Мы видим его через фотообраз. А образ всегда вторичен по отношению к первой реальности. Но вместо того, чтобы жить, воспринимая мир непосредственно, быть открытым этому миру, переживать его, мы занимаемся тем, что запечатлеваем его фрагменты и себя на их фоне. Объективируем происходящее. Лишаем себя открытости перед тем, с чем возможна встреча, лишаемся первого взгляда на вещи.
Сегодня образ первичен, реальность вторична, потому что вынуждена подражать образу, которым мы ее «равняем». «Сетевые диссиденты» начинают сознавать, что бездумная и неуемная фотофиксация жизни проедает жизнь, ее краски, ее разнообразие, ее непредсказуемость.
Прежде, в традиционном обществе, в постоянной рефлексии нужды не было. Люди делали то, что было проверено опытом поколений. Можно было особо не задумываться, следуя примеру предков. Сегодня жить одной только традицией невозможно. Появляется много вещей, которые существенно меняют жизнь. Пользоваться ими просто потому, что это удобно, престижно или «принято», неразумно, а иногда – опасно. Обстоятельства требуют сознательного отношения даже к тем вещам, которые, на первый взгляд, нейтральны и ничем не угрожают. Но это лишь на первый взгляд…

А если вдуматься?
– Обязательно надо вдуматься, но не всегда удается, не всегда и хочется. Для этого надо сосредоточиться, сделать усилие. А для того, чтобы следовать туда, куда «оно само движется», усилий не требуется. Наш быт провоцирует к бездумному фотографированию («так все делают»), благо камера неотделима от человека-со-смартфоном. Ничего не поделаешь: рефлексия, самоконтроль и самоограничение – вещи затратные.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 18 июня 2020 года, № 12 (185)
Tags: Изобразительные искусства, Философия культуры
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments