Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Еще раз о Платоне и эльфах

Анна СИНИЦКАЯ *

В 2020 году исполняется 70 лет событию, которое одновременно принадлежит и миру литературы, и религиозной философии: в 1950-м Клайв Стейплз ЛЬЮИС начинает публиковать «ХРОНИКИ НАРНИИ». Появляется книга «Лев, Колдунья и Платяной шкаф», которой и открывается издание цикла. Популярность этого автора и его сюжетов трудно переоценить. Но часто бывает так, что книгу все знают хорошо, но никто не помнит точно.

О пользе шкафов, и не только платяных

Вспоминается эпизод из моей преподавательской биографии. На курсах повышения квалификации учителей-словесников мы разбирали экзаменационные тексты по литературе. Читаем незатейливую фразу: «Вначале была музыка». И вот одна дама, почтенная учительница из сельской школы, с наивным гневом воскликнула: «Это кощунство! В начале ведь было Слово!»

[Spoiler (click to open)]
Пришлось строить дурацкое объяснение, что музыка как образ ничего кощунственного в себе не заключает, даже наоборот. Конечно, трудно разговаривать о литературе и искусстве, не зная о христианстве ничего, но и наоборот тоже нельзя. Стоило бы как-то расширить кругозор, в том числе и в отношении религиозного мировоззрения, но при этом совсем не обязательно расшибать лоб.
И вдруг мне стало понятно, что в этом объяснении мне не смогут помочь ни русская литература, у которой весьма сложные отношения с эстетикой; ни логика с философией, которые сидящие передо мной коллеги представляли довольно смутно. По желчной формулировке нашего университетского преподавателя Софьи Залмановны Агранович, картина мира в голове учителя-гуманитария постсоветской эпохи выглядела так: «Бог создал человека из обезьяны при помощи труда».
И я, как за соломинку, ухватилась за пример – за книгу «Хроники Нарнии». Сейчас я уже не очень понимаю, почему мне показалось, что она помогает в подобных диалогах, может быть, потому, что о детях и Льве, как и о хоббитах, знали уже почти все, даже если – бывает такое – и не читали.
К чему эта преамбула? Меньше всего хотелось бы вести душеспасительные беседы: это не мой жанр. Однако разговор о метаморфозах, которые переживало общество на излете советской эпохи, и о читательском опыте был бы невозможен без беседы об английских сказках, о «детской» литературе (условно детской, конечно) и о том, какую жизнь эти книги проживали в советском/российском контексте.
Сейчас массовое религиозное переживание в современном российском обществе чаще всего выглядит так: надо перекреститься, проезжая в автобусе мимо храма. И всё. Больше не нужно никакого нравственного усилия. Ну, еще можно велеречиво объяснить соседке, что аутизм у ее дочери – это, конечно, наказание божье, потому что она сама виновата. Как написано у того же Льюиса в «Письмах Баламута» (это такая литературно-философская фантасмагория, почти булгаковская: старший дьявол наставляет в своей переписке младшего дьяволенка, как себя вести с людьми): «Мы приучаем людей говорить «Мой Бог» в смысле, не совсем отличающемся от «мои сапоги», то есть имея в виду «Бога, у которого я хорошо устроился».
Для такого мировоззрения книги о Нарнии опасны: ничего удобного мы здесь не обнаружим. Напротив, все нарнийские истории свидетельствуют о том, что встреча с Абсолютным добром – это всегда больно. И потрясения ожидают читателя на каждой странице.
Вот, скажем, такая странность: в мире Нарнии шанс на спасение получают все, в том числе фавны, нимфы, гномы. Персонажи, принадлежащие языческому миру, включены в систему христианских координат, и они у Льюиса воплощают, как и разные сказочные народы-расы у Толкиена, некие символические сущности, связанные с жизненными и космическими первоосновами: Ремесло, Природа, Искусство, Храбрость, Сила, Мудрость и т. д.
Рискованный сюжетный эксперимент, на первый взгляд, призванный как будто специально дразнить наивного читателя. Однако историки литературы сразу же напомнят, что именно в этой проблематике автор «Хроник» не оригинален. Откроем сказку Оскара Уайльда «Рыбак и его Душа». Есть в ней эпизод, когда Рыбак, влюбленный в Русалочку, приходит к священнику и рассказывает о своем чувстве, ища утешения. А тот с гневом отвергает его переживание, напомнив, что фантастические существа – русалки, фавны и дриады – прокляты и «не за них умирал Христос».
Однако в финале сказки священник узнает, что на могиле отверженных – погибших влюбленных – расцвели невиданные цветы. Банальность, но внутри нее оказывается запрятан еще один, неожиданный, финал: «И задрожал Священник, и вернулся в свой дом молиться. И утром, на самой заре вышел он с монахами и клиром, и прислужниками, несущими свечи, и с теми, которые кадят кадильницами, и с большою толпою молящихся и пошел он к берегу моря, и благословил он море и дикую тварь, которая водится в нем. И Фавнов благословил он, и Гномов, которые пляшут в лесах, и тех, у которых сверкают глаза, когда они глядят из-за листьев».
Персонажи, населяющие Нарнию, для английского читателя были привычны. Ничего подобного в советской детской литературе, по крайней мере, в ее магистральных линиях, не встречалось, и персонажам было предписано сохранять реалистичность.
Конечно, наша детская литература в ХХ столетии всегда была «заповедником», в который легко было спрятать и философию, и отголоски модернизма, и даже авангардистские эксперименты. Но все-таки, как правило, сюжет мог быть сказочным, но он – вот парадокс! – почти никогда не был абсолютно магическим и не обладал метафизической глубиной. Если она и просвечивала, сами же авторы ее старательно прятали, как Паустовский и Пришвин. И даже Королевство Кривых Зеркал у Виталия Губарева (его книга о путешествии в Зазеркалье опубликована почти одновременно со «Львом, Колдуньей…» – в 1951 году) – это всего лишь перевернутая реальность, которую с успехом восстанавливают советские пионеры.
Пожалуй, одни из немногих примеров, которые не очень вписывались в соцреалистические задачи, – это «Сказы» Павла Бажова и повести Владислава Крапивина (у последнего – особенно в 80-х годах). Этих авторов можно смело числить среди предтеч советского фэнтези: у них есть условная фантастическая образность из романтического прошлого и попытки передать мистические переживания. У Крапивина персонажи, которые более восприимчивы к метафизическому опыту (почти в духе немецкого романтизма и русского Серебряного века), – это всегда дети, подростки. Весьма важное для развития фэнтези обстоятельство.
Но все-таки эти примеры почти единичны. А «Хроники Нарнии» создали впечатление, будто вдруг распахнулось окно, и в него ворвался свежий воздух. Обнаружилось, что возможно создание мира, который наполнен памятью культуры и где религиозно-метафизическое чувство обладает эстетическим измерением.
Оскар-уайльдовский эстетизм совсем не мешает нравственности. Вещи и чувства, обладающие качеством подлинности, всегда красивы, даже если они остаются неуловимо таинственными, как картины прерафаэлитов. Эта подлинность многослойна, как луковица, и к самому-самому настоящему их образу надо пробиться сквозь тени, как и учил Платон, часто упоминаемый на страницах «Хроник». Тогда реки и горы будут живыми, вместо мертвых самоцветов можно увидеть ветки спелых рубинов, а мастерство – это магия творчества. И мир рождается из Музыки.
А еще в этом мире возможно Приключение. Не как всего лишь развлекательная история, а как осуществление судьбы героя, осознание ценности этой судьбы. Так определял рыцарский и авантюрный романы Михаил Бахтин. «Удовольствие от чтения» невозможно без дракона.

«Что ты наделал, профессор?»

Сюжеты Джона Рональда Руэла Толкиена и Клайва Стейплза Льюиса – необычайно важная часть читательского опыта тех, кто переживал конец советской эпохи. Но не менее важную роль эти книги играли в среде интеллигенции конца 70-х, которая формировалась вокруг о. Александра Меня. Он был очень чуток к сюжетам Льюиса, сохранились его комментарии нарнийских сюжетов в книгах и радиопередачах. Они совсем не похожи на отзывы современных апологетов православия, которые видят в историях английских писателей всего лишь «католическую прелесть».
До того, как образы Нарнии и Средиземья обрели у нас массовую популярность, льюисовские и толкиеновские тексты читались в подлиннике, переводились и становились достоянием узкого, почти эзотерического круга. Эзотерического не потому, что туда не пускали «непосвященных» (напротив, прийти мог каждый), но потому, что общение среди своих порождает определенный язык и контекст, не принадлежащие официозу. А в случае с о. Александром Менем и Сергеем Аверинцевым контекст этот был особым. Точнее было бы назвать его не диссидентским или оппозиционным, а просто другим измерением.
Историю этого круга и рассказ о той роли, которую сыграли сюжеты о Кольце и о Льве, можно найти в мемуарах и статьях Натальи Трауберг **, переводчицы с английского, – именно ей в первую очередь мы обязаны появлением на русском языке нарнийских хроник и их трактовкой. Другая ипостась Натальи Трауберг – участие в работе правления Российского библейского общества и Честертоновского общества. Оказывается, были и такие.
Отдельный вопрос – почему для советской культуры, для определенной ее среды был важен образ Англии? Для кого-то это воплощение чувства собственного достоинства, приватного пространства, которого нам не хватает, уникальное сочетание мрачной романтики и устойчивости, уюта. Попытка к бегству в мир, где «духовные скрепы» и ценности не мешают внутренней свободе, пусть даже и в приключениях для детей. А возможно, это поиск единства нравственного чувства и эстетизма. Добиться такого единства удалось, может быть, только Владимиру Набокову, и опять-таки не без «англичанства».
И имя Честертона не случайно в нашем разговоре. В основном мы его знаем как создателя детективов об отце Брауне. Однако всему миру, и не только европейскому, Гилберт К. Честертон известен прежде всего как автор романов и эссе на религиозно-философские темы. Немало эссе о сказках и детских фантазиях: современному человеку, считает Честертон, именно истории о приключениях помогают воскресить дух христианства: «Не так уж кощунственна дикая аллегория: младенец Христос на деревянной лошадке сражается с драконом деревянным мечом». В одной этой фразе – формулы всех сюжетов Льюиса, Толкиена и многих будущих фэнтези.
Честертоновские тексты, как и эпопеи Толкиена и Льюиса, обладают двойным дном. При всем доверии к традиционным ценностям и координатам христианского мировоззрения эти авторы уловили подземные толчки истории. Их книги – это рассказы о мире-на-границе старой и новой эпох, между двумя мировыми войнами.
Возможно, это «двойное дно» и позволило современным культурологам заподозрить неладное. Желание убежать в волшебную страну стало тиражироваться, повторяться прямо-таки с маниакальной настойчивостью. Оксфордские сочинители открыли ящик Пандоры, и бесконечные истории об эльфах, гоблинах, рыцарях и принцессах хлынули на книжный рынок, потеснив бластеры и звездолеты. Однако, завороженные волшебными историями, мы не задумываемся над причинами такого безоговорочного доверия к выдуманным мирам.
Напомним, что к литературному пиршеству – чтению Толкиена и Льюиса – мы присоединились довольно поздно. Мы открыли для себя «Хоббита» в середине 80-х, трилогия о Кольце была переведена в начале 90-х, и только массовый читатель попытался приспособить эти странные сюжеты к своему опыту, как вдруг обнаружилось, что почтенные профессора из Оксфорда и Кембриджа – давным-давно классики. А еще они, кроме «классичности», сохранили качество «культовых авторов». Другие, не менее почтенные профессора успели насочинять целые тома исследований и десятки диссертаций. При этом вокруг сюжетов выросли и многослойные субкультуры – игровая и коммерческая: с маечками, сувенирами, приквелами и сиквелами.
В российском контексте «что-то пошло не так». Как водится, сверхпопулярность книги у нас – это не о литературе вовсе. Это о нас самих, о нашем обществе, исторической памяти и, конечно, мессианстве и литературоцентризме.
Некогда нашумевшая книга Дины Хапаевой «Готическое общество: морфология кошмара» посвящена попытке, что называется, потрясти основы и подвергнуть авторитет «культовых» Толкиена и Льюиса беспощадной ревизии. Христианские авторы и выразители европейского гуманизма оказываются, в буквальном смысле, соблазнителями, провозвестниками готической, «нечеловеческой» эстетики. Потому что получается так, что историями об эльфах и гномах мы прикрываем катастрофу всего ХХ века. Эскапизм, бегство от действительности – вполне почтенная психотерапевтическая функция литературы. Но, утверждает Хапаева, в российской практике чтения – это еще и бегство от собственной истории.
Тезис более чем спорный, во многом несправедливый. Дающий, впрочем, повод задуматься.

* Кандидат филологических наук, ведущий библиограф СМИБС.
** Трауберг Наталья Леонидовна (1928–2009) – писатель, переводчик с английского. Дочь режиссера Леонида Трауберга. Наталья Трауберг входила в редакционный совет журнала «Иностранная литература». Переводила с португальского (де Кейрош), французского (Ионеско), итальянского (Пиранделло) и английского (Вудхауз, Честертон, Сэйерс, Грэм Грин). Была переводчиком детской литературы и, кроме «Хроник Нарнии», переводила «Томасину» Гэллико, «Длинноногого дядюшку» и «Милого недруга» Джин Уэбстер, «Леди Джейн» Сесилии Джемисон, «Маленькую принцессу» Барнетт.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 18 июня 2020 года, № 12 (185)
Tags: Литература, Философия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments