Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Бард-бомж

Вячеслав СМИРНОВ *

Если верить информации, размещенной на различных бардовских ресурсах в Интернете, в этом году исполняется 20 лет со дня смерти талантливого барда и нетривиального человека Евгения КАЛАШНИКОВА. Десять лет назад в тольяттинском литературном журнале «Город» мы опубликовали все его найденные на тот момент тексты песен и стихов. Там датой смерти значится 2001 год – правда, со знаком вопроса. Специально перед публикацией нынешней статьи я обратился к людям, которые некоторый период жизни были членами семьи Калашникова (не кровные родственники). С удивлением обнаружил, что барда не стало в конце ноября 1997-го: «Однозначно раньше 2000 года, до смерти бабушки». Год и месяц установлены, но вот дату смерти, число установить уже нет никакой возможности. Что ж, если нет круглой даты – напишем о Жене Калашникове без повода. Кто еще о нем вспомнит?

[Spoiler (click to open)]
«Правда, Васька утонул»

Евгения Калашникова знали все тольяттинские литераторы, а его песню «Случай на турбазе» до сих пор распевают на туристических и бардовских слетах. В свое время популяризатором этой песни стал бард Юрий Кукин, исполняя ее на своих концертах: «Мы в то лето вместе с Васей // Отдыхали на турбазе. // Я из Волги не вылазил, // Если бражки долбанул – // Что нам рифы, что нам мели, // Отдыхали, как хотели. // Возмужали, загорели, // Правда, Васька утонул».
Благодаря Кукину имя Калашникова и хотя бы некоторая часть его творчества стали известны поклонникам авторской песни. Но Жене это не помогло, все-таки жизнь сложилась не лучшим образом: две судимости, смена массы профессий, мест работы и жительства. Последние годы Калашников попросту бомжевал, лишившись жилища и окончательно спившись. По слухам, он умер прямо в прихожей главпочтамта, по другой версии – на каком-то чердаке. Но, поскольку обстоятельства смертного часа и информация о месте погребения исходили от такого же бродяги, как и наш герой, – с подлинными фактами опять затруднения.
Перед смертью Калашников неоднократно передавал свой архив различным людям, затем снова его забирал. К этим жестам и действиям относились с иронией: слишком часто они повторялись. Тридцать лет назад тольяттинские пацаны боготворили Калашникова, он учил их науке жить и игре на гитаре.

В последние годы многие старались его избегать: он стал неопрятен в быту и социально опасен. Остались песни и стихи, но и их, наверное, уже забыли…
Наша первая встреча состоялась в 1983 году. Тольяттинский туристический клуб «Привал» праздновал очередную годовщину, у них было помещение на третьем этаже в ДК имени 50-летия Октября, сейчас в этом здании расположен театр «Колесо». Выступили различные исполнители песен, затем уже любимый всеми Юрий Панюшкин и, наконец, – Евгений Калашников. Выступление было настолько ярким, что даже спустя почти сорок лет помнится до сих пор. Точно помню – звучало стихотворение «Дурак»: «В старом городе известном // Жил да был один бедняк. // Он для сказки интересен // Только тем, что был дурак».
Его первое и единственное интервью вышло в газете «Молодежный акцент» осенью 1990 года. В нем Калашников вкратце рассказал историю своей жизни. Если уж правда смертного часа звучала невнятно из чужих уст, то в информации из первых рук и вовсе сложно отделить реальность от вымысла.

«Всегда с Вами. Женька»

«Родили меня где-то в Удмуртской АССР, брата до меня – в Казахстане. Родители – бродячие актеры. Бродили по стране, театры создавали кругом, да только ничего у них не получалось. Не профессиональные театры – народные. В 1958-м приехали в Тольятти. Мне семь лет было.
В 16 лет отцу морду набил. Он уходил от нас. Он это очень нудно делал – уходил. Уходя – уходи! Короче, он где-то полгода изнывал, что уходит, и вся семья изнывала.
Я в девятом классе учился. Сказал матери: отец уйдет – кто-то должен работать на семью. И пошел работать на ВЦМ, а учиться – в вечернюю школу. И отец пришел ко мне на работу – объяснить, какая у меня плохая мать. Я его ударил. И разревелся потом: какой ни подлец он, а отца ударить…
Потом, когда я кончил школу, работал на хлебозаводе грузчиком – 56 тонн в день. Отсюда поехал поступать в ГИТИС.
Поступил. Все шибко удивились. Я – тоже. И стал учиться в ГИТИСе… А потом мне перестала нравиться жизнь вокруг. Мне стала не нравиться наша страна!
Я единственный человек на этом свете, у которого в трудовой книжке записано: отчислен из студентов ГИТИСа по личной просьбе. Почему – единственный? ГИТИС – единственный в Советском Союзе. Отсюда всегда только выгоняют, никто по собственной воле не уходит.
Приехал в Тольятти. Ну, думаю, надо в армию собираться… Потом я служил в ракетных войсках. 156 суток на гауптвахте. Близость дисбата… За что? Я не люблю, когда травят человека. Любого человека. Очень давно не люблю. Но если всеобщая травля… Я не люблю, когда много – на одного. «Я, шахтер из Донбасса, осуждаю выступления Солженицына и Сахарова. Я, правда, не читал, но осуждаю…»
Послал телеграмму Сахарову: «Всегда с Вами. Женька». Дань справедливости надо отдать: ребята – особый отдел – работали хорошо. Меня быстро нашли…
Значит, из армии я пришел в 1973-м. До чертовой матери надоело мне все вокруг. Надоели тетки в винных магазинах – вот такие толстые, все в золоте, - которые с утра пораньше водкой торговали… Я психанул и стал наказывать этих теток. Подделывал лотерейные билеты. И продавал этим теткам, директорам магазинов и ресторанов, официантам. А деньги раздавал студентам. За это всё мне дали три года – 147-я статья, часть третья. В особо крупных размерах… Дали всего три года, потому что приехали студенты, вернули все деньги, собрав стипендии, и сказали… В общем – свободу Юрию Деточкину!
Следом – еще один срок. 218-я статья: хранение, ношение, изготовление оружия. Из Свердловска я вез сабли. Красивые, одна – дамасской стали была, какое чудо! И несколько ножей вез старинных. А поскольку я уже сидел, патента не имел и так далее, меня – фью!..
Вышел на свободу – и сбежал ото всех в тайгу. Я люблю быть один. Мне надо иногда побыть одному. Потому что очень больно ко всему отношусь.
Решил: два срока – хватит, наелся-насиделся. Больше не буду.
Приехал в Тольятти. Устроился на работу в ТПИ – заведующим студенческим клубом. Сделал сцену, организовал коллективы. Вдруг меня Столбов, ректор, вызывает: вот, пришла бумага из милиции. Ты что …? Ну, было, говорю. Как же это тогда можно – студентов воспитывать. Я ушел. Устроился в ДК ВАЗа режиссером агиттеатра. Спектакль приготовили, коллектив замечательный был. Вдруг приходит бумага – наставника мне найти.

Галина Надеждина и Евгений Калашников. ФОТО ТАТЬЯНЫ УСПЕНСКОЙ

Прибежал в милицию, говорю: вы мне дышать дадите? Я ж человеком быть хочу, чего же вы меня добиваете? – «Ну, мы обязаны это делать. Бумаги, то есть, слать».
В общем, добили. «Взял» я тогда ночью магазин. Винный. Вынес 10 бутылок водки, воткнул их в снег, позвонил в милицию: «Тут какой-то парень ограбил магазин». Приехали. Я им читал стихи: «Вот так и жизнь пройдет, как осень. // Настанет вечная зима…» Дали мне четыре года.
Решил тогда, как выйду с зоны, пешком во Владивосток идти, знакомиться с кем-то. Где-то застрянешь… Идти и по дороге где-то, наконец, спиться. И подохнуть, слава тебе, Господи!»

«Орал, кричал и умер»

Тринадцать лет назад для одного проекта я записал рассказ президента Творческого союза художников «Солярис» Олега Березина, он какое-то время довольно плотно общался с Евгением Калашниковым:
– В 1987 году мы с женой приехали в Тольятти и устроились дворниками. Нам обещали квартиру на улице Мира. Мету я улицу, а рядом метет человек, тоже такой бородатый, не очень уклюжий. Я говорю: «Привет, я Олег». – «А я Женя». Я говорю: «Я вообще-то художник. Приехали, квартиру получаем, обещали уже через неделю». Он говорит: «А я на «химии», меня направили работать дворником. Я – поэт. Ты знаешь, я самый лучший поэт в Тольятти». Буквально через неделю он говорит: «Вот, меня освободили, можно не ночевать на «химии», а жить негде». Поселился ко мне и жил три месяца. Надо сказать, что писал он практически каждый день. Как ложился на диван – брал карандаш и что-то чирикал. Мы с ним сдружились довольно плотно. Потом он пропал из вида года на два: уезжал на Север, устроился там работать директором ДК. Но на Севере не прижился, вернулся назад, начал разменивать родительскую квартиру. Приехал сын лет семнадцати, они на пару с ним квартиру продали, хотели куда-то вложить деньги, купить что подешевле, какую-то малосемейку или еще чего, сняли себе жилье. Женя в то время пил довольно много, сынуля ходил ему за водкой. В один прекрасный день сын не появился, а деньги были все у него. И вот Калашников последний месяц дожил на съемной квартире, потом жить было негде, и он начал бродяжничать – в прямом смысле этого слова. Поначалу, когда был не в таком безобразном состоянии, ночевал у друзей.
Он очень ревностно относился к своим стихам, постоянно переспрашивал: как да что, приличные они, не приличные? То есть он сомневался постоянно. А в то же время, как выпьет, у него появлялась твердая уверенность, что они гениальные. Ну вот, он бродяжничал, обратился к спикеру городской думы Александру Дроботову, который дал ему малосемейку на Победе. Поскольку Женя был неуживчивый человек, его выгнали из этой общаги, он пришел ко мне, оставил мешок своих рукописей, говорит: «Мне их хранить негде». Прямо такой целлофановый мешок, и там на всяких бумажных тарелочках разные стишки, заметки. А недели через две вернулся и сказал, что будет жить у друга, мешок этот утащил. Затем не виделись еще года два. Случайная встреча: выхожу, смотрю, вообще полный бомж, подхожу ближе – Женя. «Мне неудобно было к тебе стучаться. Я в соседнем доме на девятом этаже ночевал». Я узнал, где он ночует, притаскивал ему жрать несколько дней. Как-то прихожу – его нет. Вскоре он опять появился у меня, притащил несколько кочанов капусты, где-то с дачи набрал. «На, – говорит, – ты мне добро делаешь, я тебе тоже хочу добро сделать. На тебе капусту».
Рассказывали, как он умер. О его смерти первым сообщил детский писатель Александр Степанов: пришел в «Лавку писателей» и рассказал, что у него есть сведения о том, что Калашников помер. Мне обстоятельства смерти Калашникова рассказывал бомж Саша, он вместе с ним тусовался. Просто была зима, и где-то на почте в районе Голосова, на верхних этажах, на чердаках все и произошло. Слышали, что кричал – видать, весь замерз и потом начал оттаивать: орал, кричал и умер. Никто его не хоронил, до сих пор не знают, где его могила, какой номер, да и вообще точно не знают – мертв ли он, жив ли. Например, его сестра Татьяна до сих пор не уверена: «Может быть, его посадили, может быть, еще выйдет». Но это маловероятно, потому что были свидетели, что он мертв.

Захаровский слет. В центре – Юрий Панюшкин и Евгений Калашников

В 1989 году, когда Женя не пил, посещал «АА» (общество анонимных алкоголиков). Как-то приходит ко мне: «Пойдем в Ставропольский отдел культуры». Как раз уже были такие времена – вроде еще советская власть, но в то же время уже дали слабинку. «Пойдем, – говорит, – есть возможность зарегистрировать организацию». И вот мы с ним пришли: я, Калашников и Сергей Тришкин. Нам дали, с чего написать устав, я написал устав об образовании творческого объединения художников «Солярис», а они написали устав творческого объединения «Союз». Собственно, так «Солярис» и организовался – получается, с подачи Калашникова: то есть он пришел, меня привел, и я начал это оформлять, за что ему большое спасибо.

«Он меня уже не узнавал»

Художник, поэт и музыкант Михаил Лёзин в подростковом возрасте был учеником Евгения Калашникова. Он тоже оставил воспоминания:
– Это был 1988 или 1989 год, я тогда учился в 8-м классе. И в то время очень сильно увлекался творчеством Владимира Высоцкого, мне было интересно всё, что с ним связано, я мечтал научиться играть на гитаре. Я даже записался на курсы, где учили классической испанской гитаре. Я платил какие-то деньги, учился играть по нотам, но мне все это не нравилось, потому что я видел, что Высоцкий играет гораздо проще.
В один прекрасный день в класс пришел человек – с бородой, среднего роста, представился Калашниковым, руководителем детской театральной студии. Было такое помещение на Новопромышленной, 15, – напротив того места, где сейчас находится Тольяттихимбанк. Он сказал: «Вот, приходите, кто хочет заняться театральным искусством». Я у него спросил, могу ли я там научиться играть на гитаре. Он ответил: да, конечно, я умею играть на гитаре, я тебе покажу все основные аккорды.
Оказалось, что Калашников играет на гитаре практически как Владимир Семенович: все те же аккорды, ходы, приемы. Можно сказать, он был проводником к творчеству Высоцкого, очень много рассказал своих мыслей и переживаний о нем. Самое главное, когда я ходил учиться на классическую гитару, учили играть на шестиструнной гитаре, но Калашников играл на семиструнной, как и Высоцкий, то есть это русская гитара, русский строй. Вот так судьба распорядилась, что я попал к тому человеку, который научил меня играть именно на семиструнной гитаре. Сейчас, я думаю, очень мало людей владеют семиструнным строем, за что Калашникову огромное спасибо.
Попутно там были занятия в театральном кружке, делали какие-то постановки – например, по произведению Леонида Филатова «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца». Я помню, заучивал куски текста, даже пытались что-то ставить.
Потом вдруг неожиданно Калашников куда-то пропал. Просто мы ходили к нему в кружок, нас человек двадцать было, в один день приходим – нашего руководителя нет. Я начинаю ему звонить, долго не мог его вызвонить, потом он мне говорит: вот так и так со мной, какие-то проблемы приключились. Это уже был год 1990-й, может быть, даже 1991-й. Года полтора-два я туда ходил.
Потом с Калашниковым я еще общался – было какое-то сообщество «Союз», устраивали концерты авторской песни, поэтические вечера… Я там не выступал, просто ходил, слушал. И, в принципе, самые светлые пятна как раз связаны с выступлениями Калашникова, он такие остросоциальные тексты писал.
Еще он открыл социальный магазин в «Аккорде», где бесплатно раздавались вещи для бездомных. Социальной деятельностью занимался активной – один из первых в городе. И потом куда-то пропал. Стали до меня слухи доходить, что у него жизнь так повернулась, что он остался без жилья, стал бомжом. Я его несколько раз встречал в городе, но он меня уже не узнавал, мы с ним не здоровались, не общались. Но это был уже год 1997-98. Мне говорили, что он на «железном» рынке работал – разгружал машины, помогал кому-то.

«Пришел к нам на Грушинском и в благодарность за еду начал читать стихи». ФОТО ВАЛЕРИЯ ЧУДИНОВСКИХ

Было такое небольшое общение, когда я мало еще что понимал – кто это, что это за человек. Еще помню, что он много выступал. Всякие городские мероприятия были на площадях, которые этот «Союз» проводил, и Калашников там был звездой, люди больше всего его слушали. Помню, в каком-то общежитии сидели работяги после смены, сначала там вышли барды, пели «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Рабочие всё это слушали достаточно угрюмо, а потом вышел Калашников и начал петь свою правду жизни, чем вызвал большое одобрение у публики, его люди очень долго не хотели отпускать: «Приходите еще!» Чуть ли не автографы он раздавал. Я думаю, если бы его жизнь так не повернулась в эти 90-е, он был бы звездой всесоюзного масштаба. Просто в 90-е не все смогли выдержать эти повороты в судьбе страны.

«Другого раза так и не случилось»

Исполнитель авторской песни Сергей Логунов живет под Мурманском, он единственный из друзей и знакомых оставил о Калашникове специально написанные воспоминания – правда, небольшого объема. Приведу фрагмент:
– Когда он читал стихи («Апельсин», «Поэт», «Товарищи тольяттинцы»), порой становилось страшно, я вжимался в кресло: он смотрел и говорил так, будто я лично в чем-то виноват непоправимо, и было даже жутко. Актер он был, конечно, сильный. Однажды звоню: «Женя, встретимся?» – «Конечно! Я, правда, приболел немного, но все равно приезжайте». Я говорю: «Полечим тебя заодно», – водка-то всегда присутствовала «для легкости общения – не более, не менее». Она-то и сгубила многих из нас потом.
У нас с собой кассетник был с микрофоном, типа «Весны», в «дипломате» умещался, думали записать Женины песни. Представляю: в Мурманске, где-нибудь в компании или со сцены выдать: «Мы однажды вместе с Васей...» – упадут все! Да еще похвастать, что с автором знаком и записи есть... Но он отнесся без энтузиазма: «Ребята, давайте без магнитофона посидим». Ну, думаю, понты. Чудит маэстро: авторское право, наверно, и все такое. Стыдно теперь за те мысли.
Робко так спрашиваю: «А почему?» А Калашников: «Так голос-то простуженный. Что это за запись будет: бу-бу-бу... В другой раз, ладно?» До сих пор не могу простить себе, что не уговорил его или втихаря на кнопку не нажал. Пел-то он как обычно. С хрипотцой, с «простудинкой» даже лучше получалось – глубже, сочнее. А другого раза так и не случилось, все казалось – успеем еще.
***
Евгений Калашников был знаком многим поклонникам авторской песни далеко за пределами Тольятти, но за годы, прошедшие с момента его смерти, удалось собрать лишь два десятка его поэтических текстов, опубликованных при жизни в коллективных сборниках и на страницах городских изданий. Также Калашниковым была записана аудиокассета собственных песен, экземпляры которой он раздаривал друзьям, а те, в свою очередь, давали переписывать ее знакомым. Но за давностью лет затерялся след и этой записи, пока в 2010 году в Жигулевске не была обнаружена случайно сохранившаяся запись, ее оцифрованная версия доступна в Интернете, там 25 песен. Уже хоть что-то. Была небольшая надежда, что какое-то количество материалов в виде рукописей, фотографий, магнитофонных записей хранится в частных архивах и коллекциях. Но нет... Впрочем, от некоторых даже этого не остается.

* Член Союза российских писателей.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 18 июня 2020 года, № 12 (18
Tags: Авторская песня, Культура Самарского края, Тольятти
Subscribe

  • За Кудыкиной горой

    Рубрика: Факультет ненужных вещей Михаил ПЕРЕПЕЛКИН * Рисунок Сергея САВИНА Это было время, когда вопросов было много, а ответов на эти…

  • Татьяна ДЫМОВА: «Люблю узоры посложнее!»

    Монолог актрисы записал Александр ИГНАШОВ * 24 сентября актриса Сызранского драматического театра имени Алексея Толстого, заслуженная артистка…

  • Ширяево

    Татьяна ПЕТРОВА * Фото автора Впервые я оказалась в Ширяево в 1978 году, когда Самарский художественный музей приобрел здесь дом –…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments