Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Люблю, целую, Гога!

Зоя КОБОЗЕВА *

Ах, Боже мой, какая жалость,
Вам не к лицу мое лицо.
Я поняла и растерялась,
Взойдя на Ваше на крыльцо…
З. Ященко

О любви

Это только так кажется, что дети не сведущи в любви, ничего в ней не понимают. Только кажется, что все любовные переживания – для мира взрослых. А как же Том Сойер и Бекки Тетчер? А как же сосед по парте? Как же Ваншенкин с его «он был грозою нашего района, мальчишка из соседнего двора» и «она пред ним в нарядном платье белом стояла на весеннем ветерке с коричневым клеенчатым портфелем и маленькой чернильницей в руке»? Как же «предложения дружбы»? Как же Тимур, позабывший команду, спасавший девочку Женю?
А еще – дети очень наблюдательны. Они наблюдают за миром взрослых, но только молчат. А если начинают говорить, то спустя жизнь. В середине моей книжки про самарских мещан я попросила маму описать детство во дворе старого самарского дома, которого уже нет, старого мещанского самарского дома на углу улиц Рабочей и Братьев Коростелёвых. Мама описывала хозяев комнат, соседей. И вот в середине описания у нее вдруг вырывается: «Остальные две комнаты принадлежали нашей семье, в одной, той, что была побольше, жили мама, папа, я и моя бабуля. Сейчас вспоминаю всё это и думаю, что понимаю, почему мой папа, учитель, интеллектуал, пробовал себя и на литературном поприще, периодически сбегал, присылая на следующий день телеграмму: «Нуля (это моя мама), я в Краснодарской области, станица Динская, люблю, целую, Гога». И мы с мамой мчались за ним туда, но это уже не про дом».

[Spoiler (click to open)]
Я выросла на рассказах о Гоге. Вернее, никаких рассказов о его жизни, а просто из речей, обрывков речей, осколочков речей шел постоянный рефрен: «Кто безответственно любит любовь – тот Гога!» Ах, Гогой быть нельзя – это было ясно с детства. И вот однажды в селе Борском я увидела Гогу. Он приехал из дальних странствий к своей сестре и важно прохаживался по ее огороду. Небольшой, кругленький, лысенький, в костюмчике, в шляпе в сеточку, в рубашечке в такой аккуратненькой, поверх брюк, в летней, на пуговках и с кармашком. Взял под локоток маму моей подружки и повел ее к арбузам: «Галочка, пройдемте, я покажу вам сельские бахчи».
Ох, и изумилась я всем своим детским организмом тогда, на высоком яру над Самаркой: «Что же это за Гога за такой, за которым отчаянно бросалась вдогонку с маленькой дочерью золотоволосая изысканная-преизысканная Нина, на край света бросалась, в станицу Динскую?!»
А через улицу жила одна женщина. Вечером, когда все бабушки и тетеньки выходили на скамеечки у ворот коз встречать, провожали они эту женщину взглядом из-под белых платочков и говорили с усмешкой: «Вона, фокусница пошла!» Я ее даже и не помню, ту женщину, как она выглядела, неприметная, наверное, была. Помню прекрасно, как взрослые девушки собирались вечером на танцы, какие они были красотки, какие платья надевали, какие босоножки на каблуках, какие у них сережки с рубинами в ушах качались. А эту, «фокусницу», – не помню. Но помню интонации, какими все женщины «конца» награждали ее: «Фокусница!» И однажды услышала и запомнила, почему «фокусница». Потому что в нее были влюблены все окрестные мужчины. И бабки на скамеечках объясняли этот дар любви: «Фокусы, наверное, какие-то знает!»
Вот еще одно слово из детства: «фокусница». Нельзя было быть Гогой и нельзя было быть фокусницей.
А однажды мы с мамой приехали на лечение в Ессентуки. Я окончила первый класс. Была очень бледная, слабенькая и хрупкая. Может быть, я просто такая была, но в нашей семье считалось, что это болезнь. Надо было быть румяной, смуглой и с толстенькими пятками. И любить козье молоко. А в Ессентуках нашей хозяйкой была ядреная черноглазая седая казачка с косой, намотанной вокруг головы. Домик был весь белый. Сад – в огромных розах. Борщ варила наша хозяйка – ложка стоит! Есть его нужно было с высоченным и пышным хлебом «ромашка», натирая корочку чесноком.
Поедим все за столом, хозяйка говорит хозяину, улыбаясь красивыми своими теплыми южными глазами: «А вот он нам сейчас споет про свою Любовь, про Лёлю». Хозяин был тихий и кроткий, полненький, с волосиками, переброшенными через лысину. Он теплел весь тут же на глазах и начинал тихохонько петь: «Ах, васильки, васильки! Сколько гуляет их в поле! Помню, у самой реки мы собирали их с Лёлей. Лёля сорвет василек, низко головку наклонит. Ах, василек, василек, мой поплывет, твой – потонет». Мне было 7 лет, когда я поняла, что «любят одних, Лёль, а женятся – на других». Но Лёлей тоже быть нельзя, как-то они, эти Лёли, тоже оказывались вне добропорядочного закона.
В Ессентуках был огромный старинный парк с лечебными источниками. По сравнению с нашей Волгой, Самаркой – ох, что это было за дурацкое за такое лето, в городе без реки! По жаре люди перемещались от павильона к павильону, утопая в тенистой влаге мраморных фонтанчиков с запахом тухлых яиц. Несли кружки чертиков с трубочками. А в самых жутких местах, в специальных лечебницах, им еще и вставляли микроклизмы, с которых все несчастные неслись в общий городской туалет…
Был великолепный кинотеатр, в котором я посмотрела фильмы «Посвящается Стелле» и «Прокаженная» и на всю жизнь поняла, что любовь – это сплошные страдания. Но красивые страдания. А еще я запомнила мужчину, который подсел к нам с мамой в столовой за столик и делал маме комплименты. Он был враг с первой же секунды. А у мамы было платье с квадратным вырезом, которое очень ей шло. И вообще она была смуглая и румяная. А на меня, на зеленую, бледную, хрупкую, – никто не обращал внимания. И я тогда, когда мне было семь лет, всё поняла про всяких враждебных мужчин, заглядывающихся на чужих мам…
И вот – целая жизнь прошла. Я уже взрослая. И думаю: а каково это было – идти по улице и слышать вслед: «Фокусница»? И думаю еще: а как это – любить Лёлю, а жить – с другой, до старости, до смерти? И знаю с детства, как отворачивается общество и шепчет всем тем, кто отличается от его законов: «Прокаженная!» И еще думаю: а каково это – знать, что за тобой готовы броситься на край света? А ты просто уходишь вечером погулять – и вдруг понимаешь: «Бежать надо!» Но, сбежав, из жалости ли, или из страха отправляешь телеграмму: «Люблю, целую, Гога».

О болезни

Когда я была маленькой, однажды спросила у мамы: больно ли рожать детей? «Очень больно, – ответила мама, – но эта боль в секунду забывается». А детские боли – не забываются. Они все помнятся. Все ковры, на которых ты с температурой рассматривал рисунок, все ромбики на этих коврах, когда тебе делали банки.
Вот вроде бы не сто лет назад, а наши дети и не подозревают уже, что были такие внешне варварские процедуры. Я даже ощущаю до сих пор, если захочу, около кожи спины жар пламени на разогнутой шпильке, обмотанной ваткой, которая горела. Приближают пламя к спинке твоей к разнесчастной, вставляют резко в банку и чпок – засосало тебя этой банкой. Кожица вся стянута сзади банками, а спереди – горчишники жгут ядрёно.
А еще, когда ноги парили, в большой бак вливали кипяток с горчицей. Заматывали тебя на скамеечке одеялом, ножки свесил в «инквизицию». Книжку читают, а сами из чайника кипяток подливают и подливают. Вот такие экзекуции.
А молоко с овсом? А стрептоцид как задувают в горло из бумажного конуса? А гланды как вырезали, связав ноги и руки белыми чехлами? А зубы как выдирала тетя Зина в здании «физинститута»?
Дети помнят всё. Я помню ужас от больниц с «драконовыми мерами», в которые не пускали родителей. И ты, маленькая, несчастная, в палате с жестокими детьми, лежишь вечность…
Мама моя в своих воспоминаниях о мещанском доме вспоминает на самом деле другое, что-то другое, тот мир ребенка, который не связан напрямую с историей из книжек и учебников, в которых: «дата – событие», «причины – следствия», «итоги». Она вспоминает: «Сени холодные, в них стояло ведро для всех нас, чтобы не бегать в туалет, который находился в самом конце нашего двора. И на котором я, сжавшись в комок, переживала те страшные минуты, когда приезжала «скорая» к маме, а бабуля в самые отчаянные мгновения говорила: «Ленок, мама умирает!»
В сенях был погреб, которого я очень боялась, так как задолго до моего появления там надышался какими-то газами дедушка Сережа и вскоре умер. Кухня была маленькая, с большой русской печкой, в которой моя бабуля и тетя Маня пекли невероятно вкусные пироги и готовили разную вкуснятину. В углу как-то уместили большой квадратный стол с красивыми резными ножками, на который время от времени меня укладывали, и доктор мне делал уколы пенициллина. Считалось, что у меня пиелонефрит. Так диагностировал мое состояние здоровья профессор Кавецкий, к которому меня периодически водила мама на консультации, пенициллин доставали по большому блату, а я страдала на большой подушке в кухне, вся исколотая и зареванная».

Об играх и друзьях

Я абсолютно не умела играть сама. Рядом со мной всегда пребывал отряд любящих взрослых, придумывающих всю детскую вселенную. Я хотела только, исключительно хотела одного: обладать. Обладать новыми куклами и верными друзьями. И это, наверное, плохое качество. Но вот эту мучительную жажду обладания я помню.
Меня крутило всю от страсти, лишь только я думала о полках с игрушками в магазине «Универсам» на Революционной. Я помню ту пленительную тоску, которая меня охватывала при воспоминании о зеленом огоньке детской игрушечной плиты. Но только плита или кукла попадали в мою комнату – я не знала, что с ними делать…
Играть могла только в войну с игрушечным наганом. Делили хрущевский двор с каким-то мальчишкой из дома напротив. Я не выносила этого противника. А дружественный мне, слегка влюбленный добрый мальчик Петя весь краснел от желания мне помочь в войне, но боялся отойти от своей бабушки.
Весь мой мирный и интересный мир создавали, придумывали, сочиняли исключительно взрослые. Моя мама пишет в середине книги о мещанах Самары про свой детский мир 1950-х годов:
«Двор был нашим пространством, пространством дворовых девчонок и мальчишек. Мы играли в «казаков-разбойников», в «кондалы», в «прятки». Там было где спрятаться! В глубине двора стояла самодельная, сделанная из фанеры, душевая кабинка. Много кустов, каких-то только нам известных местечек.
У жителей всех квартир были свои места во дворе на летний период: бабуля варила варенье, и мы любили выпрашивать пенки от варенья и намазывать их на душистый хлеб. А бабуля сидела гордая и красивая около своих тазиков с вкуснейшим вареньем и не очень щедро делилась с нашей компанией, так как была экономным человеком. Она очень хорошо помнила голод в Поволжье в 20-е годы и как спасала семью, больного туберкулёзом мужа и двух приемных дочек от первого брака дедушки.
Я любила, когда в нашу маленькую квартиру приходили бабулины братья и сестры, накрывался стол с пирогами, а потом долгое чаепитие с самоваром на столе, и я любила засыпать под тихий говор за столом, он меня нежно убаюкивал. Соседи все жили мирно! За стенкой на первом этаже жила семья по фамилии Алло. Была у них единственная дочка Ида, которая вышла замуж за красивого дядю Сашу Шампанского, да, такая замечательная у него была фамилия. Потом родилась у них дочка Марина Шампанская, с которой мы дружили. В детстве она была толстушкой с невероятно красивыми зелеными глазами. У меня есть фотография, на которой мы сидим с ней на крылечке, апрель был в тот год холодным, мы сидим закутанные и мечтаем о космосе, так как это было 12 апреля 1961 года».

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 4 июня 2020 года, № 11 (184)
Tags: Культура повседневности
Subscribe

  • Наследие, к которому нужно относиться бережно

    Надежда ОСИПОВА * 12 сентября ДОМ ДРУЖБЫ НАРОДОВ САМАРСКОЙ ОБЛАСТИ отмечает юбилей – 20 лет со дня его основания. Наш регион был одним…

  • Вигвамы с шигонской «пропиской»

    Татьяна ПАРХАЧЕВА * Фото Юрия СТРЕЛЬЦА В середине июля в Шигонском районе открылся глэмпинг-парк «Альфа», получивший…

  • За Кудыкиной горой

    Рубрика: Факультет ненужных вещей Михаил ПЕРЕПЕЛКИН * Рисунок Сергея САВИНА Это было время, когда вопросов было много, а ответов на эти…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments