Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Отец

Михаил КЛАВДИЕВ *

* Режиссер телевидения.

Герой очерка, КЛАВДИЕВ Юрий Михайлович (24.01.1915 – 18.05.1973), – актер, режиссер. Окончил Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии (1965). Главный режиссер Народного драматического театра в Ставрополе/Тольятти (1963–1973). Среди его постановок – «Иркутская история» А. Арбузова, «Золотая карета» и «Нашествие» Л. Леонова, «Волки и овцы» А. Островского, «Последние» и «Егор Булычов и другие» М. Горького, «Чти отца своего» Б. Лаврентьева, «Так и будет» К. Симонова, «Любовь Яровая» К. Тренёва, «Отелло» У. Шекспира.
Его сын, КЛАВДИЕВ Михаил Юрьевич, – режиссер телевизионных программ. Окончил Московское театральное училище имени Б. В. Щукина (1983). Работал зав. отделом театрального искусства ВНМЦ министерства культуры СССР. В Тольятти поставил спектакли «Мой бедный Марат» А. Арбузова, «Маленький принц» А. де Сент-Экзюпери, «Синие кони на красной траве» М. Шатрова, «Свадьба» М. Зощенко (совместно с А. Берладиным), «А зори здесь тихие...» Б. Васильева (совместно с А. Берладиным).
Его внук, КЛАВДИЕВ Юрий Михайлович, – один из наиболее ярких представителей современной отечественной драматургии. Автор сценария фильмов «Собиратель пуль», «Дачники», «Все умрут, а я останусь», сериала «Школа».

Мой отец – КЛАВДИЕВ Юрий Михайлович, актер и режиссер, человек фанатически влюбленный в театр. Странная и удивительная судьба ему досталась.

[Spoiler (click to open)]

В пятнадцать лет он поставил свой первый спектакль – «Бедность не порок» Островского. Никто из его родителей никакого отношения к театру и даже к самодеятельности не имел, никто не был даже заядлым театралом, а он так рано уже точно определил свою судьбу и никогда не отступался от этого дела всей своей жизни. И последним его спектаклем тоже стала пьеса «Бедность не порок»…
Меня в театр он привел очень рано – я еще не умел читать, когда впервые вышел на сцену. Играл сына Лесника из «Звездного мальчика» Уайльда. Роль учил со слуха. Это было в театральном коллективе в Доме пионеров. Занятия отец проводил очень заразительно: было много упражнений по системе, одно интереснее другого. Потом, когда я сам руководил подобными коллективами и старался заинтересовать ребят, заставить их серьезно выполнять необходимые упражнения, то видел, каким удивительным талантом обладал отец и как трудно заставить учиться студийцев: ведь все пришли блистать в главных ролях на сцене, при чем здесь какие-то считалки? А отец умел заинтересовать каждого, на его уроках всегда было интересно даже мне – малолетке.
Свой первый сценический опыт помню очень смутно. Слова, положенные по роли, я сказал и все действия, показанные отцом на репетициях, тщательно выполнил. А потом, когда я просто присутствовал на сцене, увидел в зрительном зале маму и очень огорчился, что она на меня не смотрит. Я всё старался как-то привлечь ее внимание, вышел на авансцену и даже, по-моему, тихонько ее позвал, но мама не смотрела на меня, и я решил, что она меня просто не узнала – я ведь был загримирован! А от репетиций остались удивительные впечатления: как всё больше и больше походила на правду эта история, как все преобразились к премьере, как замирал зрительный зал в драматических моментах и какая стояла внимательная тишина…
Мой новый театральный опыт был во взрослом отцовском коллективе – в спектакле «Чудесный сплав» по пьесе Киршона я играл Октябрёнка. Это уже была большая роль: несколько выходов на сцену, с настоящими артистами. Роль очень смешная, и моя главная задача была – не рассмеяться, когда хохотал зрительный зал. Готовился я серьезно, воображал себя артистом, старался выполнить всё очень точно. В коллективе меня любили и радовались моим успехам, всячески подбадривали.
В следующей работе я уже вошел во вкус – играл мальчишку Антона в «Иркутской истории» Арбузова, значимость роли была несомненной: главный герой погибал, спасая меня.
Всё это происходило в самодеятельном театральном коллективе, но в репертуаре этого коллектива в одном сезоне шло 4 спектакля! И каких! Это не могло остаться незамеченным, и вскоре отца пригласили возглавить Народный театр, а он к тому времени поступил на заочное отделение в Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии (ЛГИТМиК).
В 1938 году он учился на втором курсе Саратовского театрального училища, подавал большие надежды, но в марте 38-го был арестован, и начался самый трагический период его жизни.
***
Папа родился 24 января 1915 года в селе Никольском Самарской губернии. Отец его, Михаил Сергеевич, в 1913-м или в начале 1914-го служил помощником управляющего в имении графа Орлова-Давыдова и был мобилизован в армию, отправлен на Дальний Восток, служил в Харбине. Жена его, Екатерина Васильевна, поехала к нему, но потом Михаил Сергеевич отправил ее к ее отцу в Самарскую губернию. Здесь и родился мой папа.
Дед служил потом в бригаде Сергея Лазо, был захвачен японцами в плен и приговорен к расстрелу, но в последнюю ночь освобожден своими. Вернулся домой и увез жену с сыном в село Горюшки. Году в 26-м им удалось перебраться в Ртищево, а потом в Саратов, где брат Екатерины Васильевны, моей бабушки, Григорий Васильевич, работал в партаппарате у Варейкиса. Григорий Васильевич был убежденным сторонником советской власти, даже сыновей своих назвал Карл и Владимир. Он был делегатом знаменитого «съезда расстрелянных».
Арестовали его 14 октября 1937 года вместе с женой Антониной Васильевной (ее как члена семьи изменника Родины – ЧСИР), а детей отправили в детдом. Старшему Карлу (Каля – по-домашнему) было 13 лет, Володе – 8. Каля нашел какую-то лазейку и тайком бегал к дверям своей опечатанной квартиры: надеялся, кто-то вернется, тем более, что в квартире осталась собака, которая скулила и царапалась. Через несколько дней собака скулить перестала… А Каля встретил случайно знакомую женщину – она хорошо знала родителей и расспрашивала о детдоме. Каля ей рассказал, что их скоро куда-то переводят и с Володей разлучат. Женщина спросила:
– А родственники у вас есть?
– Есть тетя Катя, осталась в Саратове.
– Адрес знаешь?
Адрес мальчик знал. А дальше – фантастика: женщина написала письмо и всё передала моим бабушке с дедушкой. Михаил Сергеевич решил детей забрать, но теща плакала: «Тебя самого посадят». Какой-то резон в ее словах был: только что был арестован единственный сын, мой отец…
Дед не испугался и не послушался – забрал обоих. Володю потом отправили к каким-то родственникам, а Карл жил у них в доме и из Саратова ушел на фронт. После войны поступил в московский институт, женился и остался жить в столице. Его мать Антонина Васильевна после освобождения из лагеря со временем перебралась к нему.
В отношении Григория Васильевича приговор звучал: «10 лет без права переписки». Это сегодня мы знаем, что означает он высшую меру наказания, а тогда даже посылки чекисты принимали…
Реабилитировали его 26 ноября 1955 года и тогда же сообщили, что он умер 14 апреля 1938 года. Только в 90-х, когда разрешили ознакомиться с делами, Каля и Володя увидели дело своего отца – в нем оказалось три листочка. Григория Васильевича расстреляли на третий день после ареста. Чекисты выдали новую справку с другой датой смерти…

Юрий Клавдиев с отцом Михаилом Сергеевичем и матерью Екатериной Васильевной
***
Отец приехал в семью Григория Васильевича, когда тот еще работал в Саратове, раньше родителей. В институт бы его не приняли по социальному происхождению, так что пришлось ему зарабатывать рабочий стаж – поступил в Саратовское ФЗУ и работал слесарем-сантехником. В 1934 году его направили в Аркадакский район секретарем ячейки ВЛКСМ.
Родители были против его актерской работы, но он всегда участвовал в самодеятельности, а потом работал актером в Саратовском ТЮЗе. В семейном архиве у нас сохранилась рекомендация от 11 мая 1936 года, где директор и председатель месткома ТЮЗа рекомендовали его на актерский факультет ГИТИСа. Папа не поехал в Москву, видимо, из-за родителей, но в местное Театральное училище имени Слонова втайне от них поступил.

На этюдах в Саратовском театральном училище. Юрий Клавдиев – в центре

В училище всё складывалось прекрасно: педагоги прочили ему блестящее будущее, было много друзей, любимая девушка – на май была назначена свадьба. И вот 3 марта 1938 года всё неожиданно оборвалось.
До 12 лет я ничего не знал об этом периоде папиной жизни. Узнал совершенно случайно: бабушка проговорилась. Узнать, что мой отец сидел в тюрьме, было потрясением, но по тому, как бабушка об этом рассказывала, как плакала спустя столько лет, мне было совершенно ясно, что и тени отцовской вины не было. Это даже не было ошибкой властей, взрослые люди, руководившие страной, не могли так заблуждаться – это было нужно для каких-то их подлых планов.
Этому не было никаких оправданий. Такая власть не должна была существовать. У меня даже не возникло тогда чувства мести. Я понял вдруг, сразу, что не отдельные люди в этом виноваты – их могли поправить и наказать другие, справедливые. В этой системе изначально заложены подлость и трусость. Не могу сказать, что за один день я сразу прозрел, но задумался точно и стал по крупицам, по намекам собирать материалы. А таких материалов осталось очень много – одни годы жизни в советских энциклопедиях чего стоили. Нужно просто захотеть увидеть. А я хотел.
***
Отец очень не любил рассказывать об этом. Когда я вырос, мы несколько раз заговаривали с ним, но я видел, как трудно ему всё это вспоминать, и был осторожен. Кое-что я знаю с его слов. Знаю, что на допросе в августе 1955 года по реабилитации ему показывали его дело и его подписи: «Г. Клавдиев» и «Георг Клавдиев», а он доказывал, что так подписаться не мог – всю жизнь он не любил свое официальное имя Георгий и всегда представлялся: «Юрий».

Это давняя история. Когда папу крестили, поп дал имя по святцам, в честь Святого Георгия. Бабушка плакала, а на крестины пришли к ним поп с попадьей – она, кстати, была бабушкиной подружкой и крестной матерью папе. Взялись бабушку утешать.
– Катя, а как ты хотела назвать-то? – спросил поп.
– Виктором!..
– Ну так я документы-то еще не отсылал – запишу завтра Виктором и отправлю.
– Ну да!.. – еще пуще заревела бабушка. – В купель окунали Георгием, а вынули Виктором?!
– Ну тогда не знаю…
– Как же я его звать-то теперь буду?!...
– А Юрочкой зови. Хорошее имя. Вон у господ – тоже сын Георгий, а зовут Юрочкой.
Так и получилось: половина документов у отца были на имя Георгий, половина – на Юрий. У меня потом повторилась та же история с отчеством.

За месяц до его ареста с их курса взяли четырех студентов и одного первокурсника. По мнению чекистов, все они являлись членами контрреволюционной националистической антисоветской фашистской группы. В ходе следствия все они вину свою признали и назвали членами группы отца и еще трех студентов.
Папа говорил, что на допросах он отрицал все обвинения. Ему устроили очную ставку с его однокурсником. Тот прямо с порога начал:
– Я завербовал Юрия в нашу преступную группу…
– Ты что – с ума сошел? В какую группу?
– Юрка, тебя били?
– Нет.
– А меня били. Я решил – всё им подпишу и скажу, как хотят.
Осужден папа был выездной сессией военной коллегии Верховного суда СССР 3 мая 1938 года по ст. 17-58-8 (через 17), 58-10, 58-11 УК РСФСР к лишению свободы на 10 лет и с поражением в правах на 5 лет.
Здесь нужно пояснить. Знаменитая 58 статья. 58-8 – это террор, а «через 17», то есть через 17 статью УК, – это «через намерения». Самого преступления не было, но были обнаружены нашими бдительными органами какие-то террористические намерения. 58-10 – «Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти». 58-11 – отягощающий довесок для любого пункта 58-й – это организация. Для организации было вполне достаточно двух человек, которые вели беседы (имели намерения).
Из Саратова летом 1938 года отца отправили на Соловки. Еще отец говорил, что ареста ждал дед, и когда пришли ночью, он молча стал собираться. Но ребята успокоили: «Мы – за сыном».
На Соловках режим был довольно щадящий: вроде бы даже ходили из камеры в камеру, читали лекции, разговаривали. Из хлеба по особой технологии лепили шахматы – значит, голода еще не было. А вот летом 1939 года огромную партию заключенных отправили на баржах северным морским путем в Норильск. Это было первое жестокое испытание: во время шторма две баржи с заключенными оторвались и затонули. Так говорили. Может быть, и сами затопили – сейчас удивляться не приходится.
Везли в трюмах. На дорогу выдали сухой паек, который тут же отобрали блатные – «социально близкие» нашей власти. Два раза в сутки в трюм спускали котел с кипятком. Сразу начались болезни, люди умирали и лежали тут же – никто их не выносил. Отца спасло то, что к нему прибился какой-то молодой воришка, а папа ему и его товарищам читал Есенина, Надсона. Только поэтому от голода не умер и сумел спасти своего друга, который в дороге заболел, лежал голодный и раздетый, в бреду. Когда привезли в порт назначения – Дудинку – вывели из трюмов и сразу накормили. Спас отца всё тот же парнишка-вор. Не давал есть, буквально вырывал изо рта куски. А отец говорил, что он даже плакал, глядя на еду, – так наголодался в дороге. Не у всех рядом оказались такие спасители: наутро из барака вынесли многих прибывших мертвыми: заворот кишок.
Два с половиной года он был на общих работах. В условиях Норильска это очень серьезно: у него началась цинга, весь покрылся язвами и струпьями. Он бы погиб, но лагерное начальство хвасталось друг перед другом своими концертными бригадами и самыми настоящими театрами. Была организована такая бригада и в их лагере.
У артистов был особый барак и значительно более щадящие условия. В лагере были три привилегированные категории заключенных: воры, лорды и артисты. Лорды – это те, кто до посадки уже что-то значил или имел хорошую специальность. Вот и папа пришел в артистический барак, потому что это был шанс выжить. Когда он там появился, его подняли на смех, но он рассказал о себе, прочитал какие-то стихи, и его взяли.
После окончания срока его освободили, но оставалось еще поражение в правах и осужденным по 58-й статье нельзя было жить в больших городах и столицах (всего около 200 городов – минус). Отец остался в Норильске. Выступая с концертами в городе, он встретил свою будущую жену – мою маму. Она тогда училась в Норильске в техникуме: в 16 лет сбежала в этот ссыльный город от своей мачехи.
Папа поступил работать в Заполярный театр, они с мамой поженились, и папины товарищи освободили для них комнату в общежитии. Одним из таких товарищей был Смоктуновский. В этом театре работали Жжёнов, Никаноров, Урусова – все бывшие заключенные.

Сцена из спектакля театра КВО Норильлага

Жжёнов попал в этот театр так. Он освободился из заключения где-то в 45 или 46 году. 200 городов – минус, а он родом из Петрограда. Домой возвращаться нельзя, приехал в подмосковный Калининград и устроился в местный театр. Через некоторое время его вызвали и предложили для жизни только три города: Воркуту, Норильск и Магадан. «В Магадане я только что был, – сказал Жжёнов, – в Воркуту что-то не хочется. Давайте – в Норильск». Его и отправили.
Актеры они были хорошие, репертуар театра в основном держался на них. Жжёнов, например, играл Ривареса в «Оводе» и много чего еще. Так долго продолжаться не могло: театр – организм специфический. Состоялось партсобрание, и актеры подняли вопрос: как это так – политические заключенные, враги народа, а играют пламенных революционеров, участвуют в святая святых, в идеологической работе! Бывших заключенных из театра уволили.
С такой статьей на работу устроиться было нереально. Жжёнову и Никанорову деваться было некуда: уезжать нельзя. Жжёнов занимался фотографией, много фотографировал детей – их, как ни сними, родители будут в восторге. Смоктуновский с рекомендательным письмом от Жжёнова к Райкину (они вместе учились в театральном) уже вырвался из ссыльного города. Вот тогда друзья и говорили папе: «Юрка! Уезжай! Хоть куда-нибудь. Иначе – второй срок».
Мамина сестра окончила педагогический институт и работала в школе в Мариинске – туда отправили папу. На работу нигде не брали. То есть сначала выспрашивали – кто такой? О! Нам такие люди очень нужны! Приходите завтра же с документами! Но как только видели паспорт, по которому отец обязан был отмечаться, сразу находились причины. Каким-то чудом, на какие-то мизерные часы взяли в школу учителем по труду – тетя Люся упросила директора. Она потом писала маме: у Юры даже походка изменилась. А мама тем временем в Норильске искала хоть какую-то лазейку. Когда они с папой поженились, ее сразу же на собрании торжественно исключили из комсомола: муж – враг народа. Но какими-то стараниями ей на работе удалось добиться путевки на новую комсомольскую стройку – строили плотину на Волге. Лена – моя сестра – родилась в 48 году, я – в 52-м, а уже «холодным летом 53-го» мы все уплывали на пароходишке с амнистированными уголовниками (знаменитая бериевская амнистия) в Красноярск, а оттуда – в Ставрополь-на-Волге, там нас ждала уже вторая мамина сестра – тетя Галя.
В Ставрополе отца на работу снова не брали. С большим трудом пристроился диспетчером, а в свободное время организовал в местном клубе агитбригаду. Агитбригада победила на областном смотре и должна была ехать с выступлением в Москву, но отцу в Москву нельзя. Директор клуба К. И. Тёмкина под свою ответственность его все-таки вывезла. В Москве он встретился со своим двоюродным братом Калей.
В 1956 году отцу пришла повестка из проклятого учреждения. Это я уже помню: папа очень нервничал, мама и бабушка плакали, и мы с сестрой тоже заревели, глядя на всё это, – на всякий случай. Было страшно: нас никто не успокаивал, и стало понятно, что действительно случилось что-то страшное. А оказалось, решили извиниться. Вот тогда отцу и показали его дело. Папе выдали справку о том, что он реабилитирован «за неимением состава преступления». Теперь во всех анкетах он мог писать: «Ранее не судим». Ему даже выплатили стипендию за два с половиной месяца: столько он не доучился до конца семестра. Все-таки умели наши органы извиняться!
Только был ему тогда 41 год, а жить оставалось 17 лет.
И он снова занялся делом всей своей жизни – театром. Сегодня я могу уже уверенно сказать, что человек он был редкий. Мне вообще повезло, что я в жизни встретил такого человека, а он еще оказался моим отцом. До сих пор его в городе помнят и уважают, и не только ученики. А ученики…
Помню такой случай. Прошло 17 (!) лет, как его не стало. Я уже тогда жил в Москве, приезжал в Тольятти нечасто и многое не успевал. Вот и в этот год мы собрались с мамой покрасить памятник на его могиле, пришли, а памятник уже покрашен. Потом узнал: это Витя Шошин и Паша Степанов договорились и сделали. Но ведь это же нужно сначала прийти на могилу, увидеть, что памятник нужно красить, потом отложить свои дела, выбрать день и время, купить краску, прийти и сделать. И всё это для чужого человека – не родственника даже! Честно скажу: у меня таких близких людей нет. А для них он был таким. И остался.
***
В прошлом году мне удалось найти и прочитать уголовное дело отца. В действительности всё оказалось гораздо проще и страшнее, чем представлялось. Даже оторопь берет, как бездарно сформулированы цели и задачи такой «грозной и опасной» организации:
«1) Увеличение численного состава контрреволюционной группы, путем вовлечения в таковую новых лиц.
2) Пропаганда идей контрреволюционного фашизма среди студенчества и пораженческая агитация против Советского Союза.
3) Бытовое разложение студенчества, путем втягивания студентов в пьянку.
4) Срыв занятий путем саботажа – непосещения их.
5) Отстаивание и защита формалистической антинародной теории Мейерхольда.
6) Обработка студентов за бесцельность и ненужность хорошей учебы при Соввласти.
7) Проповедывание [так в тексте] среди студентов о «пустоте» жизни при Соввласти».
И за это студенты ответили четырьмя десятилетними сроками, а одного расстреляли! Единственную девушку выпустили через три месяца, еще троих фигурантов арестовали через год, но также через три месяца освободили «за недостаточностью улик для предания обвиняемых суду».
Все осужденные писали жалобы и заявления о своей невиновности, о применении к ним незаконных методов следствия. В 1940 году дело отца было отправлено на пересмотр, опрошены свидетели, получена положительная характеристика из училища. Удивительно, но все пять свидетелей характеризуют отца как способного, дисциплинированного студента и утверждают, что с подельниками он находился «во враждебных отношениях». И это при том, что всем известно: он два года как сидит! А у нас ведь не за дело не сажают!..
4 апреля 1940 года военный прокурор делает вывод: «Контрреволюционная деятельность не нашла подтверждения и опровергается показаниями свидетелей». Кажется – всё ясно? Куда там! У них, оказывается, «нет данных о его [Клавдиева] отказе от показаний и нет его жалобы». Хотя только в деле этих жалоб, начиная с июля 1938 года, – 8 штук. Поэтому – пусть сидит!
В 1955 году снова вызываются свидетели (в деле отца – 7 протоколов), и снова все утверждают: никакой контрреволюционной организации в училище не было. Два сокурсника письменно подтверждают, что на допросах оговорили себя и своих товарищей. Отца официально допрашивают и дают прочитать выдержки из дела, где есть его «признания». А я думаю: а какая разница – «признался» или не признался? Ведь каждый разумный человек не может не понимать, что никакой «контрреволюционной террористической антисоветской фашистской организации» на самом деле не существовало! Это было выдумано и безграмотно сформулировано недалекими людьми для каких-то своих целей. И это абсолютно очевидно. А как сказал Фазиль Искандер, кто не сломался, тех плохо ломали…
Славным органом, пожалуй, можно и посочувствовать: получили приказ провести реабилитацию, и приходилось выполнять. А у реабилитированного, видимо, должно было остаться чувство собственной вины: вот вам зачитываются ваши собственные показания, вы узнаете свою подпись? Понимаете, мы ведь можем и сейчас признать вас виновным – на основании ваших признаний. И следователи видят, что этот взрослый человек прошел весь кошмар советского концлагеря, который усугублялся абсолютной невиновностью. Если так можно было поступать с любым жителем страны, то обесцениваются все достижения. Какая им цена, если это было возможно?

Спектакль «Заводские ребята» театрального коллектива в поселке Комсомольский. 1950-е годы

Удивительно то, что, пройдя все испытания, отец остался Человеком, сохранил свой талант и веру в людей. Его Театр, собранный из самодеятельных артистов, запомнился на всю жизнь и участникам, и зрителям. Очень тонко выверенная актерская игра, психологическая мельчайшая разработка мотивов поступков героев, никакой скидки на самодеятельность – всё по-настоящему, всё честно и доподлинно. И по нему, как по самому точному камертону, я до сих пор сверяю все свои театральные впечатления. И очень часто (даже сегодня!) он выигрывает.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 10 (183)
Tags: ГУЛАГ, История, Театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments