Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

«Взвейтесь кострами, синие ночи»

Елена САВЕНКОВА *

Праздник 75-летия Победы отгремел. Странно он прошел в этом году: пение на балконах, окна, обклеенные голубями и журавлями… Салют в Самаре случился не там, не с теми и не так.

В эти же дни Интернет взорвала новость на грани трэша: екатеринбургская школьница в честь 9 Мая простояла час на гвоздях. Самое время задуматься над тем, как мы отмечаем этот праздник.
И так ли уж непредсказуемы и нелогичны эти странности? Может быть, как раз наоборот: военно-патриотический девятый вал легко объясним всей нашей предшествующей историей и литературой? Тем более что рядом другой праздник – забытое 19 мая, костры и синие ночи, день славной Пионерии. День маленьких мальчиков и девочек, но больших героев. Вот о них и поговорим.
Хотя разговор, конечно, будет не о них – о нас, нерадивых наследниках седой старины. Кажется, и отгремели пионерские барабаны и потух пионерский костер, но, как поется в песне одного бородатого гуру: «До сих пор печёт от его огня…» Да еще как припекает…

[Spoiler (click to open)]
***
К юбилею Победы учителя и библиотекари, пытаясь воскресить дух былого энтузиазма, открыли свои архивные материалы и явили современным школьникам истории о пионерах-героях. И вот дети заучивают наизусть строчки о жизни Зины Портновой, зачитывают на школьных линейках отрывки о мучениях Павлика Гнездилова и призывают равняться на смелость и жертвенность Бори Царикова. Детство – важный образ для назидательных примеров героического самопожертвования. Почему-то в историях о героях бывают нужны дети.
И все это вроде бы правильно и хорошо. «Хорошо, да что-то не хорошо» (Аркадий Гайдар). Потому что жертвенность и героизм – опасная формула, которая содержит в свернутом виде весьма специфическую культурную память.
В нашем сегодняшнем представлении смерть ребенка – это экстремальная ситуация, этически определяемая предельно однозначно. Трудно при разговоре на эту тему выбрать правильную интонацию. Мы привыкли воспринимать детство как абсолютную ценность, и в его ассоциативное поле не должны попадать темы страдания, крови и боли – таковы нормы современного мира.
Однако даже в 80-е годы ХХ века, которые хоть и подрывают веру в коммунистическое светлое будущее, но еще активно пользуются педагогическими матрицами 50–60-х, в советской культуре воспитания нам предлагается несколько иная картина детства и иное предназначение ребенка.
Особый интерес для анализа жертвенного энтузиазма, как мне кажется, представляют простые, зачастую схематичные повествования, используемые не столько для чтения, сколько в качестве прикладного материала для проведения различных пионерских мероприятий. И именно послевоенный корпус текстов о пионерах-героях особо выразителен.
Именно в этот период образ пионера довольно прочно ассоциируется не только с борьбой за дело коммунизма, но, прежде всего, с самопожертвованием и с особой героической возвышенной смертью.
***
Здесь мы не обойдемся без упоминания своего рода универсальной матрицы повествования о смерти советского ребенка. Я имею в виду «Сказку о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове» Аркадия Гайдара, впервые опубликованную в «Пионерской правде» в 1933 году.
Как выглядит гайдаровская сюжетная схема? Повествование начинается с описания «широких полей, зеленых лугов, где рожь росла, где гречиха цвела», а также дома, стоящего «среди густых садов да вишневых кустов». Перед нами идиллия. На этот дивный мир, как и положено, «из-за Черных Гор» приходит злая сила в лице Буржуинов.
Весь сюжет обнаруживает чудесные свойства советского ребенка: его гордость, смелость, терпение принадлежат всей стране. Ну и последний пассаж указывает на то, что героический Мальчиш, кровью которого оплачены новый мир, мировая гармония, он как бы всегда с нами, ибо захоронен на «зеленом бугре у Синей Реки», ни больше, ни меньше – в центре мира. Ибо: «Плывут пароходы – привет Мальчишу! Пролетают летчики – привет Мальчишу! Пробегут паровозы – привет Мальчишу! А пройдут пионеры – салют Мальчишу!»
Перед нами буквально схема-повествование о ритуальном героическом детском самопожертвовании.
Если при чтении обратить внимание еще и на количество слов с прописной буквы, то станет понятно, что перед нами – эпическое повествование, с почти былинными приемами и ритуальными заплачками.
Помимо хрестоматийной истории о Мальчише-Кибальчише, корпус пионерских текстов, начиная от речевок и заканчивая полноценными повестями, безусловно, развивался и в 20–30-е годы. Был нащупан нерв повествования о смерти пионера (пионерки), но в историях этого времени всё же силен дух святочного/житийного жанра, где смерть невинного юного страдальца должна обратить черствых взрослых к истинной вере.
А вот послевоенные годы наполнили истории о юных героях кровью в буквальном смысле.
Каков типичный сюжет истории о пионере-герое Великой Отечественной войны? У историй о пионерах-героях есть свои устойчивые воспроизводимые клише, которые во многом пересекаются с сюжетом Гайдара. Характерно, что если перед нами пионерка – по отношению к ее внешности никогда не будут употребляться прилагательные красивая, симпатичная, миловидная, хотя могут упоминаться сияющие глаза, голубые ленты, светлые косички и прочее. Но эти знаки возраста и пола дополнительно подчеркивают масштаб подвига. Мы как бы читаем между строк: в каждой маленькой девочке с голубыми бантиками скрыт стальной характер воина. Каждый советский ребенок потенциально способен совершить подвиг в случае необходимости.
Но были и исключительные характеристики маленьких героев. Так, например, совсем уж рудиментарный сюжет чудесного рождения и правильного детства, явно позаимствованный из жития святых, подчеркивал избранность героя. Особая дата рождения – в один день с вождем пролетариата или в дни революционных праздников – нечто вроде священного знака избранной жертвы. С ранних лет у героя обнаруживаются необыкновенные качества и прочие добродетели. Одним словом, героем, конечно, может стать любой, но становится лучший!
Такой текст не просто укладывается в житийный канон, но и отсылает нас к традиции архаического жертвоприношения. Хочется еще раз обратить внимание на статус жертвующего своей жизнью ребенка. Этот статус практически полностью исключает возможность испытать эмоцию жалости. Истории о пионерах-героях призваны породить гнев, гордость, страх, возможно, сожаление о потере, но не жалость.
Смысл архаического жертвоприношения понятен: чтобы получить что-то хорошее, нужно отдать лучшее. Советская идеология поддерживает схожую установку. «Советские дети – какой благодарный человеческий материал!» (из газеты «Правда» от 23 сентября 1937 года). Каждый советский ребенок воспринимался как часть нового мира, и поэтому им было можно и даже нужно пожертвовать. Кандидатами в жертвы становятся все правильные советские пионеры, каждый через юную кровь и символическое ношение красного галстука.
***
Но вернемся к формуле сюжета. После изображения раннего (как правило, светлого и счастливого) детства наступает перелом повествования – испытание героя, или малый подвиг: своеобразное пробное уничтожение врага. Наш герой – настоящий пионер, лучший из лучших, и движется в правильном направлении. Пионер добровольно отказывается от помощи со стороны взрослых. При этом командиры зачастую предлагают пионеру задание, исход которого для юного героя предрешен.
И, наконец, пройдя все этапы испытаний вместе с юным героем, мы переживаем катарсис. Изображается мученическая смерть пионера. Изображение это выполнено в духе готического жанра: ребенка чаще всего убивают тайно, в темное время суток, заманив его в пустынное место (кладбище, болото, подвал, чердак, окраины села/города, лес). Место гибели и тайного захоронения героя сопровождается ужасными подробностями. Очевиден особый статус жертвы: это уже не обычный человек, но супергерой, к которому следует применять особые меры.
Ребенок терпит истязания, стоически выдерживая страдания в назидание прочим пионерам. Описание страданий всегда избыточно: например, Павлика Гнездилова враги душат веревкой, затем рубят топором, сбрасывают в подпол, потом извлекают оттуда и закапывают на болоте. Текст должен быть предельно эмоциональным, устрашающим, он должен заставить содрогаться и одновременно проникнуться уважением и даже преклонением перед величием героя.
Избыточность такого количества смертельных истязаний героя объясняется необходимостью заставить читателя-ребенка подготовиться к тому, что он не просто может, но скорее должен, если Родина позовет, отдать свою жизнь. Сквозь сюжет просвечивает архаическая логика: если за власть умирают дети, значит, это правильная власть.
Характерно, что сегодня все-таки смерть ребенка оценивается как иллюстрация бессилия. Действительно, коль скоро мы признаем, что ребенок – это абсолютная ценность, то и растрата этой ценности воспринимается как недопустимая, позорная, одним словом, непозволительная роскошь.
Но еще лет тридцать-сорок назад истории о смерти «для младшего и среднего школьного возраста» были намного серьезнее и жестче, чем сегодня, поскольку отвечали иным задачам.
Паника, которая охватывает современных родителей и законодателей по поводу обилия сцен насилия и смерти на экране и в Интернете, выглядит не совсем логично: ведь большая часть людей среднего и пожилого возраста были сами воспитаны на этих же пионерских историях. Впрочем, ведь медийное насилие, которое мы видим сегодня, не преследует цели обучить, приготовить человека к встрече с суровой реальностью.
Неверно оценивать одну этику с точки зрения другой, невозможно механически перенести образ жертвенного энтузиазма в чуждый контекст. Настойчивая реанимация героического самопожертвования, поиск детей-героев – тревожный симптом. Жертвенный энтузиазм и герои нужны, в первую очередь, тоталитарным обществам.
Эссе Умберто Эко «14 признаков фашизма» открывается строками вот такого воспоминания-признания: «В 1942 году, в возрасте 10 лет, я завоевал первое место на олимпиаде Ludi Juveniles, проводившейся для итальянских школьников-фашистов (то есть для всех итальянских школьников). Я изощрился с риторической виртуозностью развить тему «Должно ли нам умереть за славу Муссолини и за бессмертную славу Италии?». Я доказал, что должно умереть. Я был умный мальчик».
И далее знаменитый ученый скрупулезно анализирует свое мучительное состояние, утрату иллюзий и опыт освобождения, которым надо учиться. Оказывается, свобода – «это и свобода от риторики».
Несмотря на небывалый рост запросов в поисковике на тему «Пионеры-герои» в последнее время, есть надежда, что тяга к этим историям – не более чем экзотика, патриотическая ностальгия. Все-таки социальный контекст утрачен. Без муштры индивида, который должен постоянно переключаться из зоны индивидуального в зону коллективного (массовые мероприятия, строевые подготовки, детские лагеря с линейками и речевками), без ритуального проигрывания героической смерти невозможно вернуть концентрированный жертвенный энтузиазм 50–70-х годов.
Может, оно и к лучшему. И можно обойтись без гвоздей?

* Культуролог, педагог ЦДТ «Металлург».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 10 (183)
Tags: Общество
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments