Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Беженец, застывший на границе

Ирина САМОРУКОВА *

На обложке шестнадцатой книги стихов Сергея Лейбграда ** «убитое время» обозначено промежутком 2016–2020. Она вышла в поэтической серии «Цирк «Олимп» в разгар пандемии: подписано в печать 16.03.2020.

[Spoiler (click to open)]

все в порядке катастрофа
лежим
режим
лежим проклиная режим
констатирует автор, переживая ситуацию, в которой с 30 марта оказались многие:

когда никуда не торопишься время летит умирает
стремительно моментально сквозняк времени
зима распахнутое для курения окно
курю с открытым окном никуда не выхожу
чтобы курить не отвлекаясь на жизнь
всё время зябко в шерстяных носках позже лечь
максимально поздно встать согреться
не проснуться раньше двух часов дня и к компьютеру

А что нам остается делать? Как у Игоря Холина, поэта-лианозовца:
Если на войне
Тишина
Мы
Расправляемся
Со вшами
Как расправляются
С нами
Если обстрел
Вроде кур
В курятнике
Втягиваем головы
В ватники

В аду вполне будничный распорядок. Либо тебя, либо снова тебя:
убиваю время
убиваю время
чтобы однажды оно
убило меня –
пишет Лейбград. Если верить датировке на обложке, в режиме самоизоляции, внутренней эмиграции, поэт пребывает уже пятый год.
С этим временем, увы, больше делать нечего. Оно утратило импульс, оно никуда не течет. Колышется, словно болото. Чтобы не утонуть, в нем приходится дрыгаться. Зачем? По привычке быть живым. Живой – значит, дрыгайся, ищи кочки, хотя заранее известно, что все они вскоре будут поглощены густой и бессмысленной субстанцией
Но лучше извлечь уроки из судьбы Гамлета, который, начав дергаться, лишь приблизил катастрофу.
Лирический герой как актуальная форма присутствия авторского «я» в тексте давно уже считается фигурой сомнительной. У любимого Лейбградом Дмитрия Александровича Пригова такой герой – пародийная маска, гипертрофированное идиотическое «я», возвышенно высказывающееся на языке литературных и идеологических клише. Подлинное «я» поэта не в словах и чувствах, а в рефлексии и критической дистанции до них.
Так написано во многих статьях и даже в учебниках. Поэтическая техника тотальной иронии давно растиражирована, стала частью массовидного стёба. Однако ирония заключается в том, что Пригов еще при жизни искал «новой искренности», а в поэзии самого Лейбграда, в его уже шестнадцатой книге, говорит этот признанный умершим лирический герой.
сетью сетчаткой валиком волоком
снова над родиной тучи из войлока
падаю в обморок вместе с котомками
где-нибудь в сумерках встречусь с потомками
млекопитающиеся и млекопитающие
как означаемые и означающие
Его голос одиноко поет среди «концлагерного гламура» и «исповедального лубка». Фрагменты медийного шума, квасные патриотические штампы, имена исторических деятелей, выполняющие роль идеологических покемонов, судьбоносные события, преподносимые как анекдоты, лирический герой превращает в материал словесных образов-мутантов:
вновь сестра внимает брату
нищих кормят у ворот
там самара тут саратов
или все наоборот
годунов готовит на ночь
документы и ключи
дремлет федор иоаныч
дмитрий лепит куличи
есть всего одна минута
чтоб не стало как потом
закипает тихо смута
пахнет кровью с молоком
Это о нашей Самаре, заложенной по московской воле крепости, одной из многих на великой реке, городе беглых, беженцев, мигрантов, вечной транзитной зоне:
Был такой город в СССР, назывался Куйбышев,
И в нем нельзя было жить, если бы не Волга.
И мы жили.
В собственной стране, в собственном доме и даже в собственном теле лирический герой чувствует себя бесправным мигрантом:
что за женщина
что за страна
чьё это тело
оторванное от дома
комната от дыма черным черна
кома
искомая немота
оскомина
похожая на сушеную грушу
время
сплюснутое как жмых
стисни зубы
оставшиеся в живых
чтоб ни одно слово не вырвалось наружу
В который раз поэт не узнает своей родины. Сколько можно стенать по этому поводу? Можно и молчать. Но для поэта переживать словами – как дышать воздухом. Альтернатива проста: или дышать, или не дышать. Так в книге Лейбграда появляется мотив молчания, немоты, когда просто нет слов даже для того, чтобы молчать.
Слова, свободные от значений, давно превратились в погремушки разной степени затейливости, смысл которых – производить шум и гнать волну. В большинстве текстов книги «Убитое время» Лейбград не использует никаких знаков препинания: ни запятых, ни точек, ни тире. Поток речи структурируется графическим обликом текста и ритмом, в котором традиционная, сто раз признанная мертвой силлаботоника перебивается райком и верлибром. Некоторые миниатюры строятся как двусмысленные афоризмы, где бытовое значение слова гротескно срастается с сакральным:
ничего святого больше нет
распродажа закончилась
«Для атеиста священна плоть», – пишет Лейбград. Но плоть остается таковой, пока жива (иначе она – труп, мертвечина), до тех пор, пока в этой плоти теплится и томится душа. «Своя чужая душа» – назвал Лейбград первую книгу. Но и в шестнадцатой книге (третьей из посмертных, как признался автор в частной беседе) «беспомощная плоть души любвеобильной», зажатая в тисках времени, еще трепещет. И «мир после всего» временами видится лирическому герою прекрасным до сердечной боли:
Ах, как тут от блаженства не завыть?
Вонзилась в сердце солнечная спица.
Я не сумел, как следует, родиться
и не сумел, как следует, побыть.
И опоздал, как следует, проститься…
Пребывая в транзитной зоне вынужденной самоизоляции, лирический герой Лейбграда переживает опыт небытия при жизни, беспощадно констатируя симптомы ее необратимого исчезновения:
тело жизни становится
жизнью старого тела
Шестнадцатая поэтическая книга Сергея Лейбграда – это своего рода «проектно-смертная документация» остаточного существования его лирического героя, самым большим желанием которого является сон.
Помните монолог шекспировского Гамлета? Его сакраментальное «быть или не быть»? Вначале Гамлет размышляет о сладости небытия, о том, чтобы уснуть и видеть сны. Ведь если эти сны вечности прекрасны, к чему бессмысленные деяния, даже продиктованные благими соображениями. Все, как говорится, там будем. Но в конце Гамлет вспоминает об Офелии, и так выходит, словно она – ее поступь легче тени, ее нежный голос, ее любовь – прерывает мрачные мысли борца с вывихнутым веком.
Лирический герой Лейбграда разделался с Гамлетовыми сомнениями. Он выбирает сон. Не золотой сон иллюзии, навевающий человечеству сладкие грезы, а просто – сон, который древние считали обратимой смертью. Как у Лермонтова: забыться и заснуть, и, может быть, там, в этой глубокой внутренней самоизоляции, понять – нет, не пресловутый смысл всего конечного, который без вариантов будет искажен потомками, – просто настроить свое дыхание. Дыхание еще живого:
только сон всего важнее
только сон всего нужнее
только сон всего нежнее
даже женщины в окне

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.
* Лейбград С. Убитое время (2016–2020). – Самара: Слово, 2020. – 72 с. – (Поэтическая серия «Цирк «Олимп» + TV»).

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 8–9 (181–182)
Tags: Литература, Поэзия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments