Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Мечтай осторожнее. Может осуществиться

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *
Рисунок Сергея САВИНА

«Научная фантастика полезна, она стимулирует воображение и избавляет от страха перед будущим», – писал известный астрофизик и популяризатор науки Стивен Хокинг. Книги, о которых мы говорим с доктором филологических наук профессором Самарского университета Татьяной КАЗАРИНОЙ, как и научная фантастика, рисуют будущее, но это совсем не то место, где хотелось бы оказаться. Мы говорим об антиутопиях. Точнее, о том, как и куда они мутируют в последние годы.

[Spoiler (click to open)]

«И шестнадцать ящиков «Абсолюта»

«Прошло время обременительных знаний, настало время офигительных историй». Даже не знаю, кому эта фразочка принадлежит, но, по-моему, она довольно точно описывает многие стороны нашей действительности. Изменения в литературе произошли колоссальные и, мне кажется, в какую-то вот эту вот сторону. Нет?
– На самом деле литературная ситуация становится принципиально другой практически каждое десятилетие. Но в советские времена это не было так для нас очевидно. Существовал канон социалистического реализма, и всем было объяснено, каким должно быть произведение и к чему призывать. А в перестройку вся литература повернулась в сторону социальных проблем, и все писатели и все читатели как бы разделились на два отчетливо опознаваемых и противостоящих друг другу лагеря: одни хотели возвращения в прежнюю систему отношений, а другие мечтали о европейском типе жизни.
В «нулевые» страна с курсом худо-бедно определилась, и эти противоречия сгладились. Ну и, кроме того, чтение стало занимать гораздо меньшее количество людей, ажиотаж вокруг книг спал, и литературная жизнь переместилась в некие центры, связанные с большими городами и «толстыми» журналами. И в результате в зоне общего внимания чаще всего оказывались писатели, которые живут в столицах и являются частью литературных тусовок.
А в последнее время уже и эти центры не столь активны. Многие разъехались, по заграницам в том числе. И обнаружилось, что есть писатели, которые не участвуют в деятельности этих литературных средоточий и в то же время весьма интересны; что те, кого считали писателями второстепенными, вдруг оказались первостепенными, а те, что находились на первом плане, как-то вдруг со сцены сошли.

Все смешалось в доме Облонских?
– И одно из удивительных последствий этого состоит в том, что сегодня на одних и тех же полках находятся книжки, написанные в совершенно различной эстетике, и авторами, которые очень по-разному, а часто диаметрально противоположным образом оценивают те или иные события. Но еще более удивительно (и это примета времени): самые интересные на сегодняшний день литературные произведения странным образом соединяют в себе непримиримые противоречия. В 90-е годы невозможно было и представить, чтобы в одной и той же книге один и тот же автор ностальгировал по советскому строю и одновременно желал жить как на Западе.
Прежде никто не звал читателя одновременно вперед и назад: существуют законы логики, и литература старалась с ними считаться. Для многих же произведений сегодняшнего дня характерно, например, изображение человека как существа, которое живет в компьютерном мире, обвешано гаджетами, получает информацию в объеме, о котором человек советских времен не мог и мечтать, и кажется, что это должно дать человеку совершенно новую свободу. Раскрепостить. Он должен чувствовать себя уверенным, считаться в первую очередь со своей волей, полагаться на себя. Ан нет. Сегодняшние писатели изображают человека, который не вылезает из Интернета, но он еще больше зависим от каких-то даже не социальных, а иррациональных начал бытия, власть которых, как ни странно, всё более отчетливо ощущается в сегодняшней реальности.
Первый, кто приходит в голову, это, конечно, Пелевин. Для него это главная тема. Он всё время пишет о сегодняшнем человеке, который (у Пелевина многие романы строятся по этой схеме) проживает свою жизнь как герой какой-нибудь компьютерной игры. Самая в этом смысле известная вещь – «Generation П», конечно. Главный герой там, в точности как персонаж компьютерной игры, трижды меняет способ существования, словно поднимаясь на новый уровень. Он делает совершенно ослепительную карьеру в сфере массовой информации, но всё происходит помимо его воли: им руководят загадочные мистические силы. Его горизонт расширяется, он делает поразительные открытия.
Скажем, он узнаёт, что нет никаких знаменитых политиков, никакого Ельцина, никакого Гайдара, что это всего-навсего голограммы, которые изготавливают работники СМИ. И при этом никто не может объяснить герою романа, кому и зачем нужна такая подмена. Никто и не пытается этого узнать. То есть, с одной стороны, человек приобретает всё бо́льшую власть над обстоятельствами, а с другой – он полностью в руках этих обстоятельств.
Это роман о современном человеке, который полагает, что он хомо сапиенс и еще, может быть, более сапиенс, потому что вот эти новейшие медиа у него в руках. А в действительности он давно превратился в хомо запиенс (от английского zapping – переключать). Хомо запиенс думает, что он каналы телевизора переключает, но в действительности этот zapping не что иное, как переключение его собственного сознания. Вливание в голову то одних представлений, то других. Хомо запиенс – это марионетка, утратившая всякую самостоятельность.
У Пелевина, если помните, в конечном счете выясняется, что вся эта система средств массовой информации – порождение мистической корпорации, которой руководят загадочные темные силы. Представление о том, что мир управляется непознаваемыми началами бытия, – это, пожалуй, главная примета литературы сегодняшнего дня. Характерный пример – недавняя книжка Дмитрия Глуховского «Текст».

«Жизнь так организована, чтобы все люди непременно в ад попадали»

Она уже даже и экранизирована. Я, правда, фильма еще не видела.
– И театры уже ставят по этой книге спектакли. Театр Ермоловой, в частности. И там тоже любопытная история: студент-филолог Илья Горюнов попал в тюрьму безо всякой вины. Посадил его сотрудник ФСКН, который сам же и подсунул ему наркотики. И вот Илья, отсидев семь лет, возвращается домой к маме, к своей девушке, в расчете увидеть лучшего друга...

А мамы-то уже и нет.
– Мама умерла, и девушка давно замужем, и другу он не нужен – тот сделал партийную карьеру, и ему нет никакого интереса общаться со вчерашним уголовником. И Илья понимает, что единственный человек, которого бы он хотел в этой ситуации увидеть, это вот тот самый Петр, что его посадил. Увидеть, чтобы понять, зачем он это сделал. Встретиться удается, но Петр пьян, затевает драку, и Илья, к своему ужасу, его убивает. Убивает, сбрасывает тело в канализационный люк и обнаруживает, что у него остался телефон убитого. Телефон начинает звонить, и Илья понимает, что либо его очень скоро вычислят, либо...

...он станет отвечать на звонки под видом убитого.
– Он начинает посылать в ответ на звонки эсэмэски: мол, я на задании, перезвоню позже. Но его продолжают теребить. Этот Петр нужен огромному количеству людей – девушке, маме, начальникам, подельникам, которые вполне себе преступники: вместе с ними он снабжал наркотой половину Москвы. И чтобы понять, кому что отвечать, Илья начинает копаться в сотовом телефоне и узнает историю отношений погибшего и с девушкой, и с мамой, и с папой и убеждается, что Петр – абсолютный негодяй. Что продал и предал всех и вся. Обещал жениться на девушке, а как только узнал, что та беременна, спрятался от нее. Попался на наркоте и, чтобы выпутаться, сдает отца, сообщив о нем нелицеприятные сведения. Над матерью откровенно издевался. Короче говоря, испоганил жизнь близких как только мог, и Илье стало их жаль, этих людей. Пытаясь как-то сгладить ситуацию, он через эсэмэски уговаривает девушку сохранить ребенка, пишет какие-то ласковые слова маме Петра. Даже с его отцом умудряется помириться и уговаривает отнестись по-человечески к внуку, который вот-вот родится. Он влезает в чужую жизнь и эту жизнь, уже законченную, ухитряется исправить.

Переписать сценарий своей жизни. Есть такая терапевтическая практика в нарративной психологии.
– Но Илья переписывает чужую жизнь, а своей-то как раз и не занимается. И за ним приходят. Его хватают, и нам понятно, что арестован он как раз подельниками Петра по наркобизнесу, Петром когда-то обманутыми. И понятно, что жить они Илье не дадут даже в тюрьме, что ему конец. И вот это-то и самое интересное: человек сделал из чужой поганой жизни вполне человеческую, но собственным существованием не занимался. Он уверен, что не должен бежать от своей судьбы. Он убежден, что не обстоятельства в руках у человека, а человек в руках обстоятельств. И он оказывается у этих обстоятельств в руках.
Тема судьбы, неких начал, которые не подчиняются человеческой воле, с некоторых пор стала важнейшим мотивом современной литературы. Может быть, отчетливее всего это видно в современных антиутопиях. Надо сказать, что антиутопии в литературе советской практически не существовало. Советская литература утверждала, что нас ждет светлое будущее...

«Чевенгур» Платонова?
– Я не думаю, что «Чевенгур» – антиутопия. Платонов рассказывает о том, что происходит в России. Фантастическое заострение, гротеск, усугубление ситуации, но это диагноз, а не прогноз.

«Остров Крым» Аксенова? «Москва 2042» Войновича?
– Если пошарить, ваш список можно дополнить. Но это не советская литература. Это некая альтернатива советской литературе. Аксенов периода «Острова Крым» – это уже практически антисоветский писатель. Войнович «Москву» писал уже за границей.

Стругацкие?
– Стругацкие тоже не были проповедниками советских идей. Советская линия в литературе совершенно чужда антиутопии. Отдельные произведения существовали, но мейнстрим был совсем другой. И вдруг – Пелевин, «Кысь» Татьяны Толстой.
На мой взгляд, «Кысь» – далеко не лучшая вещь Толстой. Но что любопытно – после этого произведения как будто прорвало плотину, и антиутопии просто пошли косяком. Их стали писать все, кому не лень. В «нулевые» это был очень популярный жанр, и в основном это были антиутопии «ближнего», скажем так, прицела. То есть они предсказывали роковые события, которые произойдут в ближайшем будущем. Иногда время их наступления обозначалось прямо в названии книги. Ну, скажем, антиутопия Доренко называлась «2008», а роман Ольги Славниковой – «2017».

Ну и не сильно промахнулись. Особенно с 2008-м. Тренды-то, как я понимаю, именно в эти годы закладывались.
– Полный крах обещали. И прежде всего – социальной системы. Рассказывали о Третьей мировой войне, которая вот-вот начнется, о взрывах атомных станций, выступлениях террористов, которые захватят Россию и кардинально поменяют жизнь страны, а то и вовсе ее уничтожат.

Не забывали и пандемии.
– Были и смертельные вирусы. В «Эвакуаторе» Дмитрия Быкова вся страна охвачена паникой, потому что кто-то на страну нападает – не очень понятно, откуда, – и среди прочих бродят слухи о страшной эпидемии. Но в основном антиутопии десятых годов рисуют рукотворные катастрофы, ставшие результатом идиотской политики, насилия над природой, лени и инертности большинства. А вот в последние 10 лет антиутопий меньше не стало, но они теперь совсем другие. Речь по-прежнему идет о какой-то близкой беде, но ждет она уже не только Россию, а всё человечество: мировая война, деградация человека... Но источник этих опасностей уже не государство, не политика, даже образы политиков уже не так часто появляются на страницах антиутопий. А главное – всё чаще речь идет о неких мощных силах, которые прежде не принимались во внимание. Скажем, о власти судьбы. В этом смысле очень интересная вещь – это «Рамка» Ксении Букши.

«И вот она – «келейка»

Она же совсем молодая, эта Ксения Букша?
– Ей тридцать с небольшим, она и поэт, и писатель. Кстати, была сценаристом сериала «Эпидемия», который, в общем-то, абсолютно подготовил нас к тому, что происходит сейчас.
По своему духу эти два произведения – сценарий «Эпидемии» и роман «Рамка» – очень похожи. В «Рамке» народ созывается на Соловки, потому что там произойдет коронация первого лица государства – он должен стать императором. Все с удовольствием едут туда, рассчитывая на большой праздник. Установлены рамки металлоискателя, и почему-то десять человек эти рамки пройти не могут. Их арестовывают и бросают в одну из клетей Соловецкого монастыря: предполагается, что кто-то из них преступник. Но читатель довольно скоро убеждается, что преступника среди них искать не стоит. Это очень разные люди, и хотя многие из них занимаются довольно экзотическими вещами, ничего криминального в этих вещах нет.
За окном кельи – целая стая собак, их разводит женщина, она научилась понимать их речь, собаки понимают ее, и обитатели кельи в курсе того, что творится снаружи, потому что собаки «докладывают», а женщина переводит все это на человеческий язык.
Никакой политики! Боже упаси! Эти люди меньше кого бы то ни было похожи на террористов и заговорщиков. Но почему-то они оказались все вместе и пытаются как-то существовать в одной келье. Начинают лечить одного из сокелейников: у того в мозгу несколько чипов, которые вынуждают владельца мозга пользоваться исключительно стандартными идеологическими формулами. Товарищи по заточению из него эти чипы выковыривают. Между делом даже развлекаются: у одного из келейников обнаруживается скатерть-самобранка, благодаря этому каждая их трапеза превращается в пир.

Довольно сносное существование.
– Нет, проблемы возникают. «Собачьей почтой» приходит известие, что одного из заточенных собираются убить, но ни у кого не возникает даже мысли, чтобы что-то в связи с этим предпринять. Люди уверены, что бессильны. Что должно произойти – произойдет. Единственное, что они могут, по их разумению, сделать, это как-то смягчить ситуацию друг для друга. Скрасить ее. И они начинают веселиться.

Как у cерапионов: положение отчаянное – будем веселиться!
– Они веселятся, веселятся, а потом их освобождают: оказывается, что претендент на престол то ли внезапно умер, то ли сломался – ходили слухи, что он давно уже не человек, а робот. Подробности никому не известны, и они никого не интересуют. Ну какая разница. Главное, что освободили, а раз освободили, надо отпраздновать. На лужайке возле кельи они расстилают скатерть-самобранку, включают какие-то динамики, а оттуда вместо музыки раздается вдруг зловещее шипение. Это воспринимается ими как неприятное предзнаменование, и они покидают остров. Садятся на судно, плывут по бескрайним водам и видят в небе огромное насупленное лицо. И это такой достаточно очевидный намек на тютчевские строки: «Когда пробьет последний час природы, // Состав частей разрушится земных: // Всё зримое опять покроют воды, // И Божий лик изобразится в них!»
Возникает ощущение, что человечество чем-то не угодило высшим силам. Но чем конкретно? У этих людей даже и мысли не возникает что-то предпринять ввиду грядущих несчастий. Им непонятны причины происходящего и кажется, что они и не могут быть объяснены. Поэтому нужно как-то терпеть, по возможности оберегая друг друга.
В «Эпидемии» социальные механизмы, которые существуют как бы для защиты человека, также мгновенно переключаются и начинают работать против людей. Силовики вместо того, чтобы оповестить горожан об опасности и вывести их из города, просто расстреливают всех, кто находится в зоне заражения. Всех. Кто заражен и не заражен. Военным это не важно, как не важно и то, кто перед ними – дети, старики, женщины. И таким образом, с одной стороны – эпидемия, с другой – отряды карателей, и люди спасаются как могут.

«Классный банкет на раннем Пастернаке»

Есть такое выражение в юриспруденции – обстоятельства необоримой силы.
– Для произведений Букши это очень характерно. Человек не может ничего противопоставить обстоятельствам. Только как-то поддержать близкого. Вот мысль, которая у Букши везде, и надо сказать, этому вторят и другие антиутопии. Скажем, «Манарага» Владимира Сорокина.
Достаточно смешная книжка. Сорокин не пугает человечество никакими чудовищностями, никакой скорой смертью, но он на протяжении уже многих лет пишет о страшной деградации социума. Еще в «Теллурии» он рисовал будущее как мир, в котором нет никаких империй, никаких крупных государств с могущественными лидерами. Есть множество маленьких княжеств. В одних, как в Советском Союзе, заводы строят и планы перевыполняют. Другие похожи на средневековые города. В третьих вообще первобытно-общинный строй. И в новом романе приблизительно то же самое. Хотя еще остаются какие-то воспоминания о великой России, но, в общем, мир уже расчерчен совсем по другому принципу и у людей совсем другие интересы. В центре сюжета – история повара.

Один из героев нашего времени. И тоже большой умелец по части деликатесов.
– Готовит, и самые замечательные. Но особенность сорокинского повара в том, что готовит он деликатесы на книгах. То есть при приготовлении того или иного блюда он должен сжечь книгу, и это непременно должен быть первоисточник. Специализируется наш повар на русской литературе. Он ее прекрасно знает и даже любит, но бизнес есть бизнес.
Он находит, скажем, первое издание «Бесов» Достоевского, сохранившееся в единственном экземпляре, и устраивает шоу. Книжка не просто сжигается в печке, на которой готовят блюда. Она сжигается очень красиво. Страница вспыхивает за страницей, превращая книгу в фейерверк. Всё – на глазах у заказчика, разумеется, при этом изготавливается какая-то еда, а то, что уничтожена одна из самых дорогих в мире книг, настоящая драгоценность, делает трапезу значимой. Толстосумы с удовольствием заказывают нашему повару такие шоу, и он готовит то на Булгакове, то на Гоголе. Книг в мире осталось мало, годных для поварского шоу вообще единицы, и их приходится выкрадывать из музеев.
Вот наш повар и мотается со своим шоу по всему миру, но вдруг начинает понимать, что бизнес его под угрозой. Он зарабатывал неплохие деньги, а вот-вот станет нищим, потому что изобрели манарагу. Это суперсовременный станок, способный производить абсолютные копии любых предметов. Раритетную книгу может воспроизвести вплоть до самых незначительных дефектов. И в любом количестве. Находятся люди, которые начинают выпускать редкие книги миллионными тиражами для того, чтобы поставлять их в сеть общественного питания, где любой человек при желании может заказать себе, скажем, сосиски, приготовленные на огне сожженной Библии, которая ничем не будет отличаться от первокниги. Все это приобретает необычайный размах. И удовольствие, которое прежде могли себе позволить богатейшие люди земли, становится общедоступным.
О чем эта сорокинская история? Она даже не о кощунстве, не о надругательстве над культурными ценностями, а об их обесценивании. О том, что в мире масскульта и высоких технологий не только исчезают великие произведения искусства, но и их значимость сводится к нулю, поэтому даже кощунство становится невозможным.
Интересна еще и причина тотальной культурной деградации человечества. По Сорокину, эта деградация произошла не по вине каких-то злодеев. Когда герой романа узнает, что его лишили источников дохода и вот-вот откроются столовые, где любые книги будут жечь по заказу посетителей, он затевает драку с одним из создателей манараги. Но они недолго мутузят друг друга, потому что, в общем, герою ясно, что дело не в этом конкретном человеке. Источником являются некие силы, которые человеку не подвластны. В данном случае не мистические, а вполне себе экономические – законы рынка, законы конкуренции.

Невидимая рука рынка.
– Невидимая рука, которая и управляет ходом событий. Как и в других современных антиутопиях, силы человека оцениваются крайне низко. Уже никто из авторов не поет дифирамбов возможностям человека. Человек утратил роль субъекта, перестал быть первопричиной того, что происходит с ним и творится вокруг него.

«Мы все умерли. Нас осталось только убить»

Человек больше не венец творения?
– Венец творения благополучно избавил себя от этой роли. Причем все чаще антиутописты дают понять, что шанс-то у него был. Человек действительно уникальное существо, но от этой своей уникальности легко отказался. Есть еще произведение, тоже очень любопытное, где речь идет о существовании неких обстоятельств, которые человек не может преодолеть. Роман Дмитрия Быкова «Июнь».
В романе три части, в каждой из которых свой герой и своя история. Но каждая из этих историй кончается 22 июня 1941 года. В день, когда начинается Отечественная война. И роман этот, в сущности, о событиях, которые нельзя отменить, но которые происходят еще и потому, что люди неосознанно хотели этих событий, поскольку были заинтересованы в том, чтобы выпутаться из обстоятельств, в которых оказались. В первой части – история человека, который учится в Институте философии, литературы и искусств, и вдруг его из этого института исключают по надуманному совершенно поводу. Якобы он непристойно вел себя со своей сокурсницей. Приставал. На самом деле, он лишь пококетничал с ней во время танца, но в тот вечер все дурачились и друг с другом кокетничали. Подумаешь, грех какой. Но девушке, с которой танцевал герой, кто-то подсказывает, что, как настоящая комсомолка, она должна отстоять свою репутацию, публично осудить парня, который якобы так ее унизил на глазах всего коллектива. Надо сказать, что девушку даже и не смутили ухаживания героя, напротив – ей было приятно. Но заявление она все-таки написала, и вопрос о недостойном поведении студента разбирается на комсомольском собрании. А он был любимцем группы, этот парень. Он был уверен, что ничего плохого не случится. И вдруг сразу несколько однокурсников берут на собрании слово и начинают говорить о нем гадости. И читатель понимает, почему: он умнее, талантливее, это мучило их, и они решили взять реванш, поэтому с готовностью на него набросились.
В результате его отчислили, и, в общем-то, все здравомыслящие люди понимают, что сделано это зря. Говорят ему: «Ничего страшного. Через месяц-другой придешь, мы тебя восстановим». А он озлобился и не собирается восстанавливаться. Выбирает одну из самых тяжелых и грязных работ – санитара – и продолжает внутренний спор с предавшими его однокурсниками. Мол, конечно, он лучше их. Он очень зол на однокурсников, но в конце концов приходит к мысли, что и они не так уж виноваты. Просто атмосфера в стране такова, что все ищут врагов. Сгущается атмосфера, тяжело дышать, поэтому люди начинают отравлять жизнь друг другу.
А чтобы доказать себе, что он не какой-то жалкий ухажер, а настоящий донжуан, способный покорить любую, герой всерьез приударяет за той самой девушкой, которая написала на него донос. А она и довольна до смерти. Они становятся любовниками. И в одно прекрасное утро просыпаются в одной постели, и она, подперев по-бабьи щеку, говорит: «А в самом деле, как было бы хорошо, чтобы была война, ты воевал, а я бы тебя ждала...» Она вовсе не желает ему ничего плохого, но жизнь так усложнилась, так запуталась, что хочется какого-то совсем-совсем простого выхода из положения. Например, он, как настоящий мужик, воюет, а она, как верная жена, его ждет. И герой с ней соглашается. Да, было бы хорошо. Подходит к окну, распахивает его и слышит странный звук. Самолеты летят. 22 июня.
То же самое происходит и с героями второй, и третьей истории. Они совсем другие, по-другому встроены в жизнь, но рано или поздно каждый из них позволяет этой жизни придвинуться к войне. Одним хочется войны, потому что она всё-де спишет. Другим – потому что только она всё упростит. Третьи надеются под трупами спрятать собственные преступления.

А есть еще такие, которые на войнах неплохо зарабатывают.
– У Быкова этого нет. Кошмар наступает, когда его хотят, – у Дмитрия Быкова именно об этом. Это одна из его любимых тем. Вот это вот всеобщее желание, чтоб, наконец, уже что-то разразилось и смыло стыд и срам, в которых человек пребывает. Быков считает, что история повторяется и что у русской истории всегда три цикла. Начало столетия – бурный подъем, рывок в сторону прогресса, а потом – реакция, реванш темных сил и затем длительная пора безвременья. По Быкову, мы живем в пору реакции, а она всегда приводит к войне. И именно поэтому он считает свой роман про 41-й год романом про нынешнее время. Но и у него силен мотив необоримости обстоятельств. С одной стороны, он пишет о том, что люди своими желаниями, поведением придвигают мир к опасному рубежу, а с другой – верит в то, что существует некая закономерность, которая работает помимо нашей воли. Подъем, потом – резкий обвал, потом – долгое прозябание. Болото. Закон мировой истории, и от него не уйти.

И нет никакой стрелы времени, а одно только хождение по кругу. Только на разных технологических этажах.
– Заколдованный круг. Российская история, с точки зрения Быкова, волне архаическая. Бал правят неподвластные человеку силы, и змея то и дело кусает собственный хвост. И современная отечественная литература – при том, что она о прогрессе и современном человеке, – все время демонстрирует какой-то совершенно архаический тип сознания: страшный фатализм, подавленность, подчиненность обстоятельствам, уверенность в невозможности или безнадежности противостояния роковым обстоятельствам.

Мне кажется, это мировая тенденция. Нет?
– Я берусь судить только о российской литературе, но ощущение такое, что весь мир находится в этом состоянии. Но если это общая болезнь, то ее симптоматика у нас очевиднее, чем в других местах. Хотя читала, как вдруг популярна стала антиутопия в Америке после прихода Трампа. Тираж книг Оруэлла увеличился в 100 раз.

А каков механизм, на ваш взгляд? Сначала появляются тургеневские девушки, а потом тургеневы о них пишут? Или сначала тургеневы о них пишут, а потом они появляются?
– То есть проецирует ли литература свой пессимизм на жизнь или жизнь награждает литературу пессимистическими ожиданиями? Я не думаю, что сейчас литература обладает мощью, которая позволила бы ей проецировать какие-то излучения в общество. Она, скорее, диагностирует. Писатели живут той же жизнью, заражены теми же настроениями, что и мы все, и они их только усиливают. Литература – мембрана, которая делает более отчетливым звучание того, что в реальной жизни чувствуется. Все кричат, но литература кричит громче.

А проектов спасения не выдвигается?
– Есть книги более оптимистичного звучания. Но чаще всего это то, что называется «пост-соц». Когда добрая память о соцреализме заставляет современных писателей искать опору в тех идеях, которые выручали прежде.

Роботы всех спасут? Технологии? На что уповают?
– И роботы всех спасут, и технологии, и просто способность человека к противостоянию. Одна из самых популярных сегодняшних книг этого ряда – роман Яхиной «Зулейха открывает глаза». История о человеке, которого губили всей страной, изо всех сил уничтожали всеми возможными способами, а он все-таки продолжал жить. Такая героизация индивидуального поведения. Вот это вот в современной литературе тоже появляется и, в общем-то, хорошо звучит. Хотя, когда вышел роман Яхиной, сразу же пошли споры, а не лакирует ли она действительность. Уж больно очевидно то, что ее произведение скроено по лекалам социалистического реализма.
А есть авторы, которые уповают на некую... не то чтобы бесшабашность поведения, а скорее умение положиться на случай, который не всегда бывает зловещим. И если «не усугублять», то может повезти. Один из призов читательских симпатий недавно получила книга Игоря Сахновского «Свобода по умолчанию». Ну очень милая книга, и именно о том, как из сочетания странных и роковых обстоятельств, которые в один миг обрушиваются на Россию, людям удается вывернуться, причем абсолютно необычным образом.

А в чем там дело?
– Дело в том, что правительство пытается страну продать. Буквально, за деньги. Правительство считает, что она уже ни на что не годится, и посылает на Запад человека, который должен заключить эту сделку и потом погибнуть. Ну, чтобы никто об этой сделке не узнал. Посылает, естественно, того, кто не понимает, чем это все может для него обернуться. Но он, как Емеля в известной сказке, ведет себя самым непредсказуемым образом и остается жив. Более того, становится собственником всего, что прежде принадлежало государству. А в это время в России народ поднимает восстание. Не буду спойлерить, всё очень весело заканчивается. И само произведение такое полушуточное, со множеством забавных сцен. Но весьма точно описывает нашу реальность и населяющих ее людей, которых чаще всего спасает вот эта вот способность не унывать.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 8–9 (181–182)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments