Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

«Выйду, выйду!»

Зоя КОБОЗЕВА *

То как зверь она завоет, то заплачет, как дитя.
А. С. Пушкин

Эту историю мне рассказывал папа. А папе рассказывала его бабушка. А бабушке, из села Большая Глушица, рассказывала ее бабушка. И всё это происходило в селе Большая Глушица. И так как много человек про это рассказывали, значит, всё и было на самом деле. Когда ветер завывал в печной трубе или в вентиляционной, или в ноутбуке вот сейчас кто-то воет в комментариях к тексту (мне точно кажется, кто-то слегка воет), ну и вот, когда кто-то где-то выл и причитал, и хохотал дьявольским смехом, и надрывался икотою, и ухал филином, стонал и скрипел в исковерканных черных ветках местных лесов, вот именно тогда деткам и хотелось послушать историю про «выйду-выйду», которая произошла, совершенно точно, в селе Большая Глушица Самарской губернии, и все про это знают. Такие истории обычно называются «про страшное». А в моей семье – «про «выйду-выйду».
Жили в одной избе на самой окраине Большой Глушицы муж с женой. Были у них ребятишки малые. Как-то раз муж отправился в город на ярмарку. Жена накормила ребятишек и спать положила в горнице за занавесками. А сама взяла свое рукоделие и села к печи. Свечка горит и плавится. Женщина вяжет – вышивает – штопает. Вот часы пробили полночь. Тишина в избе. И вдруг из-под печки раздалось жалобное-жалобное: «Выйду, выйду!»

[Spoiler (click to open)]
Кровь заледенела в жилах. Обомлела женщина и давай креститься и «Отче наш» читать. А голос больше не раздавался. Тишина. Часы тикают. Даже собаки на улице не лают и не воют. Придремала женщина, сон сморил совсем, заснула. С петухами пробудилась и подумала, что ей вчера всё послышалось. Пошла скотину кормить, коровушку доить и в поле выгонять. Закрутилась-завертелась. Под печкой всё на месте, все ухваты так и лежат. Наготовила еды, так вокруг печки и прокрутилась весь день.
И не заметила, как снова ночь наступила. Уложила деток спать. И села снова на лавку около печи рукодельничать. Тут вспомнила, что ей накануне прислышалось, и страшно стало женщине. Вот пробили часы полночь, и всё как будто в избе затихло, на улице затихло. Собаки не брешут, кошка не урчит, а из-под печи затянул кто-то свое протяжное и тоскливое: «Выйду-выйду!»…
Обмерла вся женщина, ни жива, ни мертва и только твердит: «Отче наш, сущий на небесах» – и крестится. Так и просидела с молитвой до петухов. Чуть рассвело – бросилась к батюшке в церковь. Батюшка ее выслушал и говорит: «Завтра, когда голос раздастся, ты скажи ему: «Выходи!» И когда это что-то начнет выходить – кидай в него первое, что попадет в руки, крестись и читай молитву».
Наступила ночь. Женщина сидит около печи и от страха вся окаменела. Вот часы пробили полночь. Природа затихла как-то сразу. Месяц бледный луч в окошко, как ладошку Христа ради, протянул. И из-под печи полился этот тихий плач: «Выйду?.. Выйду?..» Женщина встала и как крикнет: «Выходи!!!»
И тут из-под печи медленно-медленно стало подниматься что-то белое, в белый саван замотанное. Женщина нащупала рукой первое попавшееся на столе, а это чурбачок лежал какой-то, швырнула в это белое и давай креститься и молитву читать. Саван рухнул, а под ним – гора золота! Вот так.
Никто и не удивился. Все знали исстари, что существуют такие заговоренные клады. Заговорили их когда-то, чтобы явились они человеку, если он сделает что-то определенное и скажет правильные слова. Муж вернулся с ярмарки, а жена-то ему о богатстве, которое на них свалилось, и сообщила. Так и зажили они с тех пор, богато и счастливо. В Большой Глушице. Бабушка папиной бабушки их знала. Бабушке папиной рассказала, а та – моему папе, а он – мне, а я – вам. Теперь мы все про это знаем. А раз знаем – значит, всё правда. И эта история про «выйду-выйду».
***
Когда села я писать в газету про страшное, да и назвала свою вот статью «Выйду, выйду» – испугалась даже слегка ее особого звучания. Поэтому надо, наверное, добавить: всё это было давно, да и не у нас в Самаре, а в Большой Глушице. Мракобесие – опасная вещь. Лучше не писать страшилок для взрослых. Это ведь детки всегда всё поймут, что просто сказка. А взрослые – они сейчас опасные. Пошутить не могут, улыбнуться не могут или не умеют. Трусливые еще наши взрослые. Не остались бы вот так один на один, как та женщина с «выйду-выйду». Тут же бы сорганизовались всем коллективом и стали обсуждать, как лучше бесов изгонять. И лучше всего группой «ВКонтакте» или в «Фейсбуке». Клад бы им и не достался. Мне так кажется, по крайней мере.
Сама я, безусловно, в чем-то «баба тёмная – дура глупая и неумная». Хотя нет, не очень темная. Каким-то рационализмом располагаю. Даже я очень смелая. Ну, вот как та женщина, – смелая. Могу в страшное чурбаком запустить. Но я верю во все сглазы, приметы, колдовство. Могу встать посреди нашего города, прижавшись к березе, чтобы мне глаз на березе заговорили. Могу броситься в деревню Борское к бабушке, которая от любви излечивает. Кошку обогнать могу черную, чтобы дорогу мне не перешла. Если домой вернусь – в зеркало посмотрю. Всегда поплюю через левое плечо, чтобы не сглазить. Если птичка сверху покакает – к деньгам, даже не сомневаюсь. Так и живу.
Знаю, какие сны к чему снятся. Но это всё вовсе и не мракобесие. Раньше мракобесие исходило от простого народа. И было сказкой. А сейчас – от сложного. Раньше – из-за того, что необразованной была большая часть России, сказки эти рассказывали. А теперь – от образования.
Даже и не знаю, где они это образование черпают, чтобы взять, к примеру, и перестать детям делать прививки, чтобы рожать дома, а муж чтобы сам пуповину перегрызал, чтобы кормить всю семью какими-нибудь стебельками, уезжать в забытые Богом скиты и там молиться всем на свете богам, петь перепутанные песни, то ли славянские, то ли протестантские, знать всё на свете – и как правильно при этом.
А если у детей вдруг, упаси Боже, окажется коклюш – сразу на врачей в суд подавать. Изучать подробно диагнозы и ставить их самостоятельно в Интернете, есть всяких аспидов, а потом удивляться морам неслыханным-невиданным. Кидать пластиковые бутылки в лесу, но сторониться в ужасе от тех, кто эти бутылки с краю леса решил подобрать и в мусорку отнести, – вдруг заразиться можно? Тащить грудничков в торговые центры, когда нынешнего вируса еще не было, но была масса других, ездить во время карантина в экзотические страны по дешевым путевкам с детьми, но устраивать свирепые самосудные очереди около овощных киосков, чтобы внутрь по одному входить.
Кто не с нами – того на костер. Врача вот можно на костер, который в карантинной палате удерживает. Вот такой народ. Что такое мракобесие? Это когда кто-то от своего внутреннего мрака бесится. Не производит, не трудится, а в социальных сетях пишет и пишет. Ладно бы доброе что-то писал, а то всё про мрак свой, про мрак. Ладно бы у себя где-то на страничке, а то ведь других норовит испачкать.
***
Я – дочь хирурга, моя мама – доктора-инфекциониста. И знаете, горжусь этим. Пусть моя «темнота» будет только в сказках про «выйду-выйду», про ячмень на глазу, который на березе заговаривают, про пустое ведро, которое тетенька навстречу тащит, или про то, что побьют, если платье наничку надеть...
Деревня когда-то давным-давно со своими сказками потихоньку переезжала в город, обосновывалась. Папина бабушка, которая знала всю историю про «выйду-выйду», приехала из Большой Глушицы в Самару и обосновалась в самом центре города, в большом двухэтажном доме. Папа вспоминал, как на Пасху весь большущий дедов письменный стол был уставлен свячеными куличами, яйцами, сырной пасхой, булочками и конфетами. Куличи были двух сортов – пышные и плотные. Сдобные плотные куличи обливались сахарной глазурью с вкраплением цветного горошка и пшена. Сначала ели всей семьей крашеные яйца. Соревновались, у кого после удара соседа останется целым яйцо. После подавали цейлонский чай, обязательно крепкий, ароматный, который фасовался тогда в небольшие пачки с зеленоватой этикеткой. Большие куличи разрезали, маленькие ели целиком. Папа из каждого кусочка кулича выковыривал изюм, съедал кулич, глазурь с горошком и только после – изюм.
На Масленицу накрывали большой обеденный стол, собирались гости и вся семья. Стол был заставлен закусками: заправленной сельдью, судками с маслом, взбитыми с солью яйцами и сметаной. В центре стола стояла большая стопка блинцов. Она составлялась следующим образом: один из блинцов намазывался топленым маслом, другой – жидким подсоленным яйцом. Стопа состояла из восьми очень тонких блинцов и разрезалась ромбиками. Рядом красовалась сковорода со стопой просто намазанных топленым маслом блинцов. Не обходился стол без кувшина кислого молока и кучи розеток с разными вареньями.
Позже, уже на даче, папин папа научил его еще одному замечательному кушанью. Он заправлял салат из помидоров мелко нарезанным луком, обильно посыпал все перцем, солил и поливал постным маслом. Салат заворачивался в блинцы. Бывает, ешь, а сок от помидоров течет по губам. Некрасиво, но очень вкусно. Папа добавлял: «Совсем забыл. На масленичном столе обязательно были конвертики из блинцов, фаршированные крученым мясом, творогом, зеленым луком с яйцом».
…А вообще, сегодня в дубовом Сорокинском лесу, в Великую Среду, когда Иуда Искариот предал Бога нашего Иисуса Христа за тридцать сребреников, разгулялась всякая нечисть. Удивительно, как природа всегда повторяет Священную Историю.
Вначале светило божественное солнышко. Дубы пахли теплой рогожей. Желуди старые, листья, сучки, мох прошлогодний – всё источало пряный терпкий елей. В каждом поверженном пне в этом старом дубовом бежевом лесу вырос муравейник. Не простой муравейник. Из россыпей огромных, злых рыжих муравьев. Они злые только к людям, забредшим от ленного изоляционизма в их трудовой и четкий мир. Вот такие фонтанчики рыжие, копошащиеся – убегали от пенька к пеньку по бурелому в глубокий овраг.
Божественные трепетные лесные цветики – сиреневые, фиалковые, синие, желтые – дрожали, крошечки, на ветру. Малый ветер понизу их теребил, лукавил, а великий ветер в кронах – гнул трещотки дубовых исполинов. Ветки падали или постанывали, гнулись, бились. Леший буянил, как и вся лесная нечисть, зная, что скоро-скоро у православных праздник великий наступит.
Сойки жирные, сине-рыжие, перламутровые, двулично-двуцветные, сидели низко на ветвях и заманивали в чащу. Дыры под корнями вели в древние карстовые провалы. Русалки с талыми водами заскользили этими подземными ручьями в Студеный, чтобы потом, когда выглянут на солнышко ужи, когда высохнет плешь Лысой горы, поднять свои нежно-зеленые тельца с острыми грудками на вершину и заскользить в хороводах неупокоенных их девичьих душ. Красота…
Лес темнел на глазах. Ветер крепчал. Рыжие глины стали на глазах леденеть и трескаться. И пошел дождь! Оплакивала природа Иудушкино предательство. Как вот у славян были два божества, Карна и Желя. Карна-боль – сиюминутная, острая. Желя – тупая, ноющая, которая так и остается с человеком. Вначале Карна-дождь, потом Желя-дождь. Потом затих.
***
Всё пройдет и всё забудется. Потом ночь. Вытерпеть ее, не бояться, в Интернет не лазать, до петухов хотя бы, не читать, не давило чтобы грудь всем тем, кто одни остались в этой ночи, кому страшно, потому что некому успокоить. А едва только розовые блики упадут на древние кроны, загорланят едва петухи, наступит Чистый Четверг. И всё у нас у всех будет хорошо. Потому что во всех сказках – всегда наступает хороший конец. А тот, кто сидел под печью, – выходит наружу. И он – совсем не страшный.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 7 мая 2020 года, № 8–9 (181–182)
Tags: Измерения Самары, Культура Самары, Культура повседневности
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments