Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Вглядываясь в самого себя, или Горизонты писательской авторефлексии

Сергей ГОЛУБКОВ *

Вопрос «Как вы пишете?» относится, без всякого преувеличения, к категории вечных и даже банальных вопросов. Его задают писателям любознательные читатели на творческих встречах, журналисты, берущие интервью, такой вопрос частенько задают писатели и самим себе в минуты своеобразной авторефлексии, задумавшись о собственном творческом пути и своем предназначении. Этот вопрос может проходить значимым пунктиром через писательский дневник, возникать в письмах, эссе о творчестве, автобиографической прозе и мемуарных свидетельствах. К числу недавних книг подобного типа отнесем сборник «Как мы пишем: Писатели о литературе, о времени, о себе: очерки» **, включивший размышления современных российских литераторов о собственных тематических и жанровых поисках.

Писатель нередко по прошествии многих лет задумывается, как, под воздействием каких обстоятельств он свернул на дорожку словесного творчества, выбрал профессию. В биографии каждого художника слова немало поучительных историй о связи творческой деятельности с экстраординарными жизненными обстоятельствами и личными потрясениями. Нередко побудительным мотивом к творчеству становилась пережитая автором психотравма, когда обращение к перу было попыткой спасительного бегства от отчаяния в мир литературных образов и иллюзий.

[Spoiler (click to open)]
Леонид Андреев, вспоминая гибель своей горячо любимой жены во время родов в Берлине в 1906 году, приходил в своем трагическом дневнике 1915–1919 гг. к парадоксальному итоговому умозаключению: «Почти все лучшие мои вещи я писал в пору наибольшей личной неурядицы, в периоды самых тяжелых душевных переживаний. Так, «Иуда Искариот» написан на Капри, через три-четыре месяца после смерти Шуры, когда моя мысль вся была порабощена образом ее болезни и смерти. Трудно передать всю степень насилия, которое я употребил над собою. Уже сидя за работою, я не мог на минуту отлучиться от стола, встать за папиросой; отойдя, я немедленно забывал, что я занят и пишу, долго ходил и думал о Шуре, пока случайно с удивлением не натыкался на стол. Написав фразу, я забывал о ней, и после каждой строки мне надо было перечитывать предыдущее, чтобы опять тотчас же забыть. Так, почти бессмысленно, я исписал около сорока страниц, которые и уничтожил; но за это время всё же создалась некоторая привычка, которая позволила дальнейшую работу вести более нормально – но опять-таки при полном отсутствии мысли. <…> Иными словами: я пишу хорошо, когда моя личная жизнь так мучительна, что мне страшно о себе думать и страшно думать вообще».
Творчество невозможно без рано понятой жизненной сверхзадачи, не обязательно, так сказать, «глобальной», может быть, даже чисто семейной. Французский прозаик Филипп Делерм признавался: «Еще в детстве у меня рано появилось такое чувство: всё, что я переживаю, я как бы запасаю «на потом». И с этим чувством я жил… Тому есть психологическое объяснение. Я появился на свет после смерти моей маленькой сестренки. Она погибла в бомбежку, во время войны. У меня есть другие братья и сестры, они старше. Та сестра, которая погибла, родилась после них. У изголовья кровати моей матери стояла фотография: маленькая девочка рядом с барашком. Поначалу я не спрашивал, что это за девочка. А потом постепенно понял, что на самом деле я появился на свет для того, чтобы к нам снова вернулось счастье. Я вдруг понял, что я должен что-то дать другим. И в этом-то состоит жизнь. Это несет в себе счастье».
Вступая на литературную дорогу, литератор неизбежно задумывается о собственной творческой стратегии. Наверное, это звучит слишком громко и пафосно. На деле куда проще: начинающий художник интуитивно хочет приблизиться к тому сокровенному, что станет главным содержанием его активной жизни в искусстве. А уже потом придут и округлые итоговые фразы, и даже мудрые афоризмы на эту тему.
Характерный пример представляют собой две Нобелевские лекции – А. Солженицына и И. Бродского, кардинально различающиеся по основополагающим посылам и устремлениям. В одном случае писатель оставляет себе право быть голосом тех многих тысяч безвинных узников, кому суждено было сгинуть в безднах ГУЛАГа и кто по этой причине был лишен шанса свидетельствовать на пресловутом Суде Истории. Такой судьбоносный шанс, действительно, выпал Солженицыну, о чем он и заявил в своей Нобелевской лекции, осознав его как свою персональную творческую и вместе с тем историческую миссию.
А Иосиф Бродский в своей лекции в Стокгольме сделал значимый акцент на совершенно ином, но тоже чрезвычайно важном моменте – на своем приоритетном праве сугубо частного самовыражения. Творчество поэта – это, прежде всего, индивидуальный опыт, факт персональной духовной жизни: «Эстетический выбор всегда индивидуален, и эстетическое переживание – всегда переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживающего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порою форму литературного (или какого-либо другого) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то хотя бы формой защиты от порабощения».
В условиях непрерывного испытания отечественных литераторов тотальной коммунальностью, как это было в советские годы, такая позиция была вызовом внешнему обезличивающему давлению, требованиям к поэтам быть исключительно рупорами доминирующей идеологии.
Писатель всегда в известном смысле работает оценщиком и прилежным сортировщиком действительных и мнимых ценностей. Ценностей социокультурных, политических, нравственных, эстетических. Ему важно иметь перед глазами достаточно точную измерительную шкалу, чтобы верно судить о соотношении человека и социума, личности и исторического момента, традиций и новаций.
Расул Гамзатов в книге «Мой Дагестан», посвященной задачам литературного творчества, написал: «Горцы говорят: «Чтобы узнать настоящую цену человеку, надо спросить у семерых: 1. У беды. 2. У радости. 3. У женщины. 4. У сабли. 5. У серебра. 6. У бутылки. 7. У него самого».
Вот и каждый писатель, ничтоже сумняшеся, подходит с подобными вопросами к самым различным людям, многие из которых, возможно, станут его персонажами. И это понятно: подлинный художник не может пройти мимо животрепещущих аксиологических проблем. Особенно в эпоху серьезных перемен. Жизнь порой неожиданно испытывает привычные ценности на прочность, предлагая всуе расхожие дешевые суррогаты. Общество нередко вступает в периоды самых радикальных ценностных пересмотров и уточнений. И в такой ситуации роль писателя как этического судии бывает достаточно высока. Примеров тому в истории литературы немало.
Важным слагаемым динамично меняющегося творческого мира отдельного художника может стать поиск эстетического ориентира, устремленность к некоему стилистическому образцу, к некоей оптимальной модели вербального мировоплощения. Именно об этом писала Белла Ахмадулина: «Влечет меня старинный слог. / Есть обаянье в древней речи. / Она бывает наших слов / и современнее и резче».
А еще поэт испытывает настоящую робость в начале творческого акта, боязнь порождения первой фразы. Та же Белла Ахмадулина выразила это пронзительное чувство следующими строками: «Смущаюсь и робею пред листом / бумаги чистой. / Так стоит паломник / у входа в храм. / Пред девичьим лицом / так опытный потупится поклонник».
Размышляя о творчестве и собственных вероятных литературных маршрутах, писатели часто бывают несправедливы к соседям по культурной эпохе. Таков, скажем, литературный портрет «Максим Горький», написанный молодым и напористым К. Чуковским и опубликованный в его известном сборнике критических работ «От Чехова до наших дней» (1908). Литератор с журналистской запальчивостью утверждал: «Написав однажды «Песнь о Соколе», он ровненько и симметрично, как по линеечке, разделил все мироздание на Ужей и Соколов, да так всю жизнь, с монотонной аккуратностью во всех своих драмах, рассказах, повестях – и действовал в этом направлении. Будто жизнь – это большая приходо-расходная книга, где слева дебет, а справа кредит».
Некоторые критики-современники резко негативно отнеслись к чертам демонстративной карикатурности, присущим этим литературным портретам, увидели в них прямые следы безоглядного влияния жесткого писаревского нигилизма.
Однако справедливости ради заметим, что такой оценивающий взгляд на собратьев по перу – вполне законная и непременная принадлежность любой писательской авторефлексии, ведь художник, хочет он этого или нет, должен сформировать свое адекватное отношение не только к своему, но и к чужому творческому опыту. Этот посторонний опыт может рождать целый сложный спектр рецептивных оценок и эмоций: либо чувство искренней приязни и сорадования, либо чувство недоверия и даже враждебности, что вполне естественно, ведь творчество по природе своей субъективно и личностно.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.
** Как мы пишем: Писатели о литературе, о времени, о себе: очерки. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. – 640 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)
Tags: Литература
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments