Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Продленный призрак бытия

Рубрика: Рожденные 22 апреля

Леонид НЕМЦЕВ *

В фильме Жана-Люка Годара «На последнем дыхании» (1959) только что вошедший в моду писатель Парвулеску дает интервью в аэропорту Орли глуповатым журналистам. Режиссер Жан-Пьер Мельвиль признавался, что изобразил в этой сцене вовсе не какого-нибудь румынского писателя. «Я согласился «сыграть» Парвулеску, чтобы сделать приятное Годару. Он написал мне письмо с просьбой сыграть эту роль: «Попробуй говорить с женщинами так, как ты обычно говоришь со мной». Так я и сделал. За образец я взял Набокова, которого видел в одном телеинтервью, и попытался быть таким же утонченным, претенциозным, упивающимся собой, немного циничным, наивным и т. д.». Героиня фильма Патрисия, неопытная журналистка, сначала долго смущается, не успевая задать вопрос или не получая ответа, как вдруг спрашивает, о чем мечтает писатель. И Парвулеску отвечает: «Я хотел бы стать бессмертным. А потом умереть».

Ответ был полной импровизацией Мельвиля – случайность, которая идеально вписывается во всю жанровую и сюжетную структуру фильма. Наверное, Набокова, который любил кинематограф, эта сцена позабавила и, конечно же, он имел полное право себя в ней не узнать. Но вот тема «бессмертия» в ее художественных формах имеет самое прямое отношение к творчеству писателя.
Владимир НАБОКОВ с прошлого года разменивает свой тринадцатый десяток. При этом его 120-летие прошло почти незаметно, без особого ажиотажа. К круглой дате была сделана публикация в журнале «Новый мир» – яркое собрание эссе, отобранных на конкурсной основе. Не было заметных конференций или заметных печатных высказываний. Гуманитарии в прошлом году, как и в этом, были в основном заняты написанием и переписыванием рабочих планов. Наверное, непосвященным это словосочетание покажется чем-то вроде мечтательного ковыряния в зубах после обильного обеда, но это больше похоже на укладывание разных вариантов меню на весь год в увесистые брошюры с таблицами и без картинок.

[Spoiler (click to open)]Его место на пьедестале современной культуры давно уже определилось – и оно гораздо выше, чем это считает пристойным отечественный вкус. Он был назван одним из самых влиятельных писателей минувшего века наряду с Джойсом и Прустом, которых тоже не все различают из-под облаков. Это похоже на место обитания Вана Вина, героя «Ады», в пентхаузе одного из нью-йоркских небоскребов, с террасы которого ему открываются почти абстрактные городские джунгли. Да и планета там другая – она называется Антитерра.
И нет никаких скорбных переживаний, что он кому-то не пришелся впору. Набоков, не выносивший эстрадных концертов и стадионного ракурса на спорт, предпочитал ограниченный круг читателей с развитым вкусом и настроенных на долгую прогулку. Долгую – это примерно на несколько десятилетий. Дело в том, что только при таком длинном дыхании удовольствие от его искусства приобретает совершенно непредсказуемую глубину.
***
Достаточно привести пример с двумя его наиболее страстными читателями.
Один – американский литературовед Геннадий Барабтарло, скончавшийся в прошлом году. Он родился в Москве, окончил филфак Московского университета и вдруг в 1979 году эмигрировал вместе с семьей в Америку. Путеводитель по роману «Пнин» превратился в его докторскую диссертацию. Он переводил англоязычные рассказы и романы Набокова на русский язык, и в его переводе были опубликованы черновики незаконченного романа «Лаура и ее оригинал» (2009). Его любовь к творчеству Набокова была очень последовательной. Он в своих русских работах даже полностью перешел на дореволюционную орфографию, и так публиковались его стихи и проза. Одна из последних книг была озаглавлена «Сочинение Набокова» (2011), и в ней проявилось то, что можно назвать откровением долгого чтения. Дело идет не о формах и оттенках эстетического удовольствия (а на этом уровне останавливаются многие преданные и вполне благодарные ценители), а об открытии нового способа чтения.
Мэри МакКарти охарактеризовала искусство Набокова как «творение чистой красоты, исполненное симметрии, странности, оригинальности и нравственной правды». Он автор не только чрезвычайно изобретательный, но и метафизический. Долгое время было сложно подойти к восприятию его философии потусторонности особенно потому, что Набоков не вымучивает трактат, не воспроизводит ход мыслей, а воссоздает в своих романах художественную текстуру призрачной творящей энергии, которую нельзя выразить напрямую, а только через взаимоотношение вещей.
Книга Геннадия Барабтарло ступает куда дальше той области, куда была приведена группа русских исследователей западными следопытами. Работа с аллюзиями, мотивами, приемами, высказываниями и т. п. традиционно строилась как бы вдали от центра. По разным причинам в этот центр не попадают поверхностные читатели-материалисты, но главная причина – некоторое общее смущение современного человека (особенно такого, который скован советскими стереотипами) перед областями метафизическими. В творчество Набокова особенно забавно заходить с некоторой музейной сдержанностью, для таких посетителей охранительные ниточки приобретают вид лабиринта, ведущего, в лучшем случае, не дальше зеркала прихожей. Но сам Набоков – не смотритель, а владелец дома – встречает читателя у других границ, не нуждающихся в специальных столбиках и бархатных канатах с кистями.
Романы Набокова не могут быть восприняты без некоторой смелости духа, а точнее, мысли. Ведь мысль как раз и развивается тогда, когда переступает границы привычного чувственного мира. Целостность художественного пространства Набокова логическим и метафизическим краем заступает за посмертную грань. Об этом как раз и принято было говорить с особой сдержанностью. Для многих исследователей атеизм Набокова – утешительный постулат. Недоразумение это простирается, в общем, на восприятие всей подлинной литературы, потому что советская мысль под религиозностью понимает только нудную проповедь. Рациональная мысль вообще привыкла выставлять себя как полную безнаказанности циркуляцию по сию сторону существования, а смерть для нее – это невероятной высоты стена из красного кирпича, за которой скрывается доисторическая бездна (проще говоря – ничто).
Все это имеет прямое отношение к работе логики, свободе воображения и тем роскошным образцам человеческого мышления, которые оставлены нам в прозе и поэзии Набокова. Частности и даже явные связи были довольно изучены в последнее время. Речь о потусторонности до сих пор оставалась невнятной и будто бы притененной.
Но книга «Сочинение Набокова» приобрела особую нежность. В ней произносятся, наконец, с естественностью и связностью настоящей мысли те наблюдения, которые общаются с текстами Набокова, то есть аутентичны им, а не играют роль некой усложненной и терминологической путаницы. Эта книга обаятельна и скромна, ее создают любовь к Набокову (а любовь не нуждается в тавтологичных эпитетах – «безграничная» или «искренняя») и наивность преподнесения той самой мысли, которая выпутана путем многих сладких трудов из сложнейших композиционных построений писателя.
В случае с Набоковым наивность и простота этой мысли не предполагают ее примитивности. Просто происходит дополнительное чудо, не делающее книги Набокова посторонними, но продлевающее их (особенно в трогательной истории с игрой в скрэббл, где Геннадий Барабтарло рассказывает об открывшемся ему способе потустороннего общения с Набоковым по тем принципам, которые представлены в его романах). Для нас извлекаются выводы, формообразующие законы, объединяющие всё, сделанное Набоковым за 60 лет творчества, извлекаются на свет, как пленка, на которой проявлено, но еще не закреплено изображение. И теперь читателю требуется такое же внимание, чтобы эти картинки сохранить в памяти, потому что только сознание читателя может быть подходящим закрепителем для чудес, явленных в искусстве.
Отказ автора (Набокова и его исследователя) диктовать, утверждать и настаивать – это не свидетельство отсутствия убедительных аргументов (их предостаточно), а деликатность, с которой чудеса обращаются именно к нам.
***
Второй читатель Набокова – Брайан Бойд, получивший официальную степень «выдающегося профессора» Оклендского университета в Новой Зеландии. Два тома биографии Набокова, написанные Бойдом, не только дают авторитетную и полную информацию о жизни писателя и содержат весомые характеристики его произведений, но были объявлены «образцовыми и наиболее объективными произведениями в жанре биографии». Брайан Бойд в нашем веке представил русскому читателю две замечательных книги: «Ада» Набокова: место создания» (2012), «Бледный огонь» Владимира Набокова: Волшебство художественного открытия» (2015).
Эти книги – результат почти тридцатилетнего непрерывного труда, стадии которого отражались в интернет-сообществе, сложившемся вокруг живого обсуждения творчества Набокова еще в 90-е годы. Брайан Бойд тоже не навязывает универсальный принцип чтения, который подошел бы и к эпопее соцреализма, и к поэме, надиктованной ангелами. Его прочтение является следствием только одного-единственного способа восприятия одного-единственного романа.
Но «Бледный огонь» и «Аду», как и другие произведения Набокова, начиная с «Защиты Лужина», объединяет некий единый принцип организации повествования. Говоря очень кратко (и то, чтобы только заинтриговать читателя этой статьи), можно описать его так: в произведениях Набокова смерть никогда не приводит к полному исчезновению персоны, напротив, бедные и заблуждающиеся персонажи только после смерти обретают что-то близкое к абсолютному знанию и продолжают участвовать в жизни (и творчестве) главных героев.
И самое красивое – это способы их проявления. Конечно, речь идет не о призраках и прочих романтических выдумках. Набоков старается открыть язык потусторонности и понимает, что это не язык, привычный для нашего прижизненного опыта. Якобы случайные символы, расстановка подробностей, внезапная сцепка деталей ткут такие изобретательные узоры в текстуре текста, что читателю необходимо изучить эти сообщения не как художественное допущение, а как полноправный язык, на котором с нами не говорит только вымысел, не говорит только сам автор, а говорят из того мира.
Самое большое потрясение исследования Брайана Бойда вызывают тем, что ему, как и нескольким редким читателям, открылось, что всё нагромождение щедрых, избыточных, полнокровных, самодостаточных деталей в книгах Набокова – все и всегда – образует самые причудливые и совершенно осмысленные узоры. Любой образ и любой символ о чём-то говорят и слишком многое значат.
И если снова перейти на язык кинематографа… Цитата из романа «Бледный огонь» всплывает в недавнем фильме «Бегущий по лезвию 2049». «Резиновое солнце после конвульсий закатилось –/ И кроваво-черное ничто начало ткать/ Систему клеток, сцепленных внутри/ Клеток, сцепленных внутри клеток, сцепленных/ Внутри единого стебля, единой темы. И ужасающе ясно/ На фоне тьмы высокий белый бил фонтан».
Вот эту строку про фонтан из поэмы Джона Шейда и должен произнести герой фильма – быстро и без эмоциональных проявлений. Тест, который он в итоге не проходит, потому что наводненную аллюзиями поэзию невозможно просто бесстрастно повторить.
Сама по себе полная цитата интересна тем, что в ней можно узнать тот метод художественных открытий – метод анфиладного чтения как странствия через множество миров, – который Набоков предлагает своему верному читателю. Конечно, такому читателю, который не ищет, чем бы занять время, а для которого время уже заполнено самыми важными вещами, как оно всегда заполнено для всех нас. Вопрос в том, когда и в каком обличии мы научимся это понимать.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments