Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Самоизоляция от/для

Леонид НЕМЦЕВ *

За последнюю тысячу лет термин «самоизоляция» приобретал разные обличья и знаменовал собой стадии развития человеческой культуры.

В средние века здоровое отличалось от больного только по очевидным внешним признакам. Асимметрия, утрата конечностей, хромота были признаками чего-то нездорового, чужого, потустороннего. Мальчишки на улице непременно высмеивали хромых и швыряли камнями в горбуна. Это был знак самоопределения человеческого здоровья по отношению к явным признакам болезненных искажений. Изоляция прокаженных долгое время давала возможность ощущать свое здоровье. Так сложился готический образ собора, внутри которого радужное сияние витражей служит приютом для ангелов и людей, сохраняющих божественный образ, а снаружи стены усеяны изгнанными из храма чудовищами и горгульями, которые полощут горло в сточных водах.

[Spoiler (click to open)]
Чума привела к идее изоляции здорового мира от всего больного, но больной мир казался уже значительно больше. Когда в «Декамероне» юные пары запираются в монастыре в разгар чумы во Флоренции, они начинают инициацию целой культуры, где смех, проявляющийся в народных сюжетах, служит способом комического очищения, приводящего к поэтическому и божественному воскрешению.
Мир уже показал свой потенциал самоуничтожения, зло, которое обычно делит свою территорию пополам с добром, кривлялось в образах еретиков, зараженных интеллектуальной заразой. Именно этих персонажей нужно было изолировать через костер, тюрьму, ссылку или сумасшедшие дома, пока быть еретиком не стало слишком почетно, ведь сегодня еретик – это изобретатель нового.
У Рабле появилась идея Телемского аббатства, внутри которого царят красота, юность и абсолютное здоровье, девизом которого стали слова «Делай что хочешь». Здоровое и красивое не хочет ничего дурного. Но тут же у Рабле вскрывается роковой нарциссизм такой раннесоциалистической идиллии: полная свобода от правил разобщает телемитов, в итоге они добровольно превращаются в однообразное «панургово стадо» – овец, следующих зову первого, кто вызвался быть их вожаком.
И миф о Нарциссе привлекателен только вначале, но тому, кто попал под его влияние, уже трудно выйти за рамки изоляционного самолюбования. Нарциссу невозможно повзрослеть, он обречен служить культу своей юности, своей красоты и своего здоровья, даже когда его образ уже исказили время и болезнь.
Флорентийский монастырь, где рассказывают бородатые анекдоты в новой поэтической манере, нашел отражение в «Повестях Белкина», созданных Пушкиным из анекдотов предыдущего века, переплавленных в тигле олимпийского здоровья и консерватизма.
Пушкин на три месяца оказался в карантине во время эпидемии холеры 1830 года, его Болдинская осень привела к вынужденному творческому взлету, потому что поэзия, скованная тисками государственно-медицинских правил и шлагбаумами, не могла не прийти к расцвету, как случается со всем, что слишком полно жизни и абсолютно здорово.
Телемское аббатство мы легко узнаем в Четвертом сне Веры Павловны и как раз на стадии заключительного перехода. Социалистический рай, где всё общее, где все заняты работой и освобождены от нравственных правил, где питание, спальные места и дети общие, – этот мир кажется таким настоящим, то есть определенно здоровым. Вера Павловна в своей сублимированной эротической фантазии предсказала многое из того, что будет отличать подлинное здоровье от романтических подвигов набирающих силы вечных подростков, которым горечь лекарства кажется болезнью, а человеческие нормы и законы кажутся преступлением.
И если Вера Павловна свой серый храм, где мужчины и женщины одеты в одинаковые серые рясы, как было до того, как арабы открыли средневековой Европе стойкие красители, не называет аббатством, то Алистер Кроули начинает свою эзотерическую карьеру фактически с того, что становится идеологом движения хиппи, которые поначалу тоже назывались телемитами. Он купил поместье на греческом острове, куда пригласил всех юных и здоровых душой нарциссов, где можно было бы переживать здоровое отчуждение от болезней мира и заниматься бесконечными сеансами остранения, назвал это место Телемским аббатством и заказал у кузнеца надпись на старофранцузском языке, которую повесили над воротами: Делай что хочешь!
Не исключено, что так возникла мода украшать ворота образцами кузнечного мастерства и эта надпись ковалась недалеко от надписи «Каждому своё». Фашисты – особый вариант романтической иллюзии и воинствующего нарциссизма, они хотели исправить практику изоляции и загнать всё нездоровое в серию телемских аббатств, превратив внешний мир в уравновешенное традиционное общество, где здоровье будет главным благом, дарованным человеку.
Такое общество и такие его правила изобретены не одновременно с фашизмом. Одна из стадий конфликта показана Мишелем Фуко в «Истории безумия». Создание множества серийных сумасшедших домов в XVIII веке было знаком победы разума над душевной болезнью. Изолировать тех, кто ведет себя несколько странно, – это залог полного оздоровления общества, основанного на прочных основаниях идеального порядка, эволюции и Просвещения. Не удивительно, что когда вера в разум пошатнулась, романтизм решил отстаивать свою свободу методом умножения собственной странности, усилением индивидуализма и прочих признаков гениальной самоизоляции от диктатуры нормальности.
Когда здоровье империй проверялось в окопах Первой мировой войны, появился новый способ изменить правила игры, отказаться от всеобщей мобилизации – сбежать в причудливое, гротескное искусство, во вполне романтический абсурд и ту же готическую тревожность. Дадаисты дезертировали из проблем взрослых империй точно так же, как хиппи уклонялись от Вьетнамской войны.
Мы везде видим следы этой революционной идеи, которая настойчиво внушает, что свобода не вяжется с правилами, а здоровье может даже принимать формы, вполне граничащие с извращенностью и любой другой кривизной. Герои романтического сознания – горгульи. Из прокаженных, чумных и безумцев родились наши друзья вампиры, оборотни и зомби. Романтическое здоровье перекрашено в образы благородных разбойников (так как любой разумный закон – это болезнь) и естественных (невинных, то есть еще не заразившихся разумом) народов – горцев, цыган и индейцев. Современный «здоровый» человек рисует себе новую кожу, раскрашивая татуировки, как раньше раскрашивали соборы, не понимая при этом, что имеет вид прокаженного.
Именно в романтической культуре психопат (как это было явлено еще в Наполеоне) стал казаться воплощением подлинного здоровья, потому что он избавлен от страданий. Тот, кто страдает, навечно и бесповоротно болен. Признание своей болезни стало признаком победы и поводом для самолюбования. Только настоящий нарцисс никогда не скрывает, что он болен нарциссизмом, потому что верит в искупительную силу своего страдания и потому что не может не любоваться собой именно таким, каков он есть, то есть абсолютно больным. Чахотка и анорексия (проявлены ли они в любителях абсента или дивах кинематографа) – лучшие метафоры нарциссизма, потому что нарциссу кажется, что его по-готически проступающие ребра и ввалившиеся, обведенные декадентской чернотой глаза бесконечно прекрасны. Нужно только запрещать быть здоровым.
Но и те, кто должен воплощать в себе противоположный лагерь, источать оптимизм, заботиться о нормах, демонстрировать нравственное и душевное здоровье, плохо справлялись со своим делом. Как и те, кто занимался в последние века мобилизацией лучших сил, и те, кто наряжал телемитов в пижаму из серых и черных полосок, окружая их колючей проволокой, и те, кто окунулся в блага экономической компенсации за перенесенные миром страдания и уверовал в нормативность конформизма, – все они даже больше подорвали веру в какое-либо здоровье, чем веру в разум.
Возможно, поэтому мы путаем изоляцию с болезнью. Мы окружены болезнью или это она нуждается в нашей поддержке и защите, как всё, что страдает и несет страдания. Должны ли мы добровольно идти в ближайшее Телемское аббатство, даже если оно окружено колючей проволокой, и предоставить внешний мир в полное распоряжение болезни? Или нам необходимо отвоевывать здоровье? Можно ли дезертировать из болезни, а не в нее? Означает ли самоизоляция очередной вариант индивидуализма или что-то вроде гедонизма?
Мы сталкиваемся с тем, что человек больше всего не готов к принужденному отпуску, который принимает за домашний арест. Мы не готовы оказаться наедине с самими собой, мы привыкли присутствовать в мире хаосообразных бесконечных возможностей, потому что не знаем, кто мы такие и что нам необходимо. Нельзя самоизолироваться человеку, лишенному идентичности, утратившему память не только о своем здоровье, но и о здоровье мира.
Конечно, современному миру не удастся продолжать мыслить крайностями. Мы не должны прийти к идее, что мы совершенно здоровы, как и нельзя лелеять мысль, что мы во всём бесповоротно больны. Нельзя полагать закон и дисциплину единственным благом, как не получится полностью освободиться от них. Нельзя постоянно быть в мире, как невозможно совсем изолироваться от него, хотя культура в последнее время сделала всё, чтобы человек забыл о своем подлинном облике и собственном месте. Болезнь – это зеркало, в котором здоровье приобретает свои явные черты.

* Прозаик, поэт, кандидат филологических наук, доцент Самарского государственного института культуры, ведущий литературного клуба «Лит-механика».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)
Tags: Культура личности
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments