Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Когда нас всех оставят на кухне

Зоя КОБОЗЕВА *

Холодная вода
под вечер выгонит тебя из комнат
на кухню, где скрипящий стул
и газовой горелки гул
твой слух заполнят,
заглушат все чужие голоса,
а сам огонь, светясь голубовато,
поглотит, ослепив твои глаза,
не оставляя пепла – чудеса! –
сучки календаря и циферблата.
И. Бродский

Ой, только не думайте, пожалуйста, что я буду писать о тех крохотных кухоньках, в которых рождались «оттепель», «перестройка», «гласность», поэзия, искусство, алкоголизм, депрессия, стихи, диссертации, студвёсны, браки и разводы. Где колонки вспыхивали синим пламенем, «бычки» тушились в розетках и пивом с воблой попахивали клеенчатые стены и облупленные табуретки. Мы – уже поколение кафешек и улиц. В том-то всё и дело, что обратно на кухню я не хочу. У меня там живет попугай, крайне трусливое или, наоборот, крайне самодостаточное (кухнедостаточное) существо, перелетающее с холодильника на мещанскую розу на абажуре и обратно по маршруту. А когда у меня родился младший братик, его прозвали «кухонный мальчик». Просто потому, что с ним нянчилась старенькая бабушка-соседка, которая выдавала ему каждый день набор кастрюль и половников, и он упоенно грохотал ими на кухне до возвращения родителей. «Кухонные мальчики», которые прирожденные, тоже не в счет. А в счет то, что когда-то, в эпоху советского изоляционизма, кухня была окном в разноцветный мир, порталом в свободу. А потом границы рухнули, в нашу жизнь ворвался земной шар, и после этого его вторжения нет никаких сил идти обратно на кухню.

[Spoiler (click to open)]Но мы пришли. Вернулись. Правило кухни теперь, однако, изменилось. Никаких посиделок. Одиночная келья – укрытие от мировых поветрий. Достается ноутбук. Настраивается дистанционная связь: сейчас «в халате» прочитаю лекцию и проведу виртуальную экскурсию, в «группе» встречусь с экскурсоводами, со студентами, по почте проверю конспекты. И зачем тогда мы вообще друг другу нужны, живые и теплые?
Нам нельзя целовать друг друга на улице, обнимать, нам нельзя брать друг друга за руку, а уж тем более нельзя пить из одного стакана томатный сок. Нам нельзя петь, обнявшись, караоке в баре. Нельзя танцевать, нащупывая рукой бедро партнера и прижав голову к его плечу. Когда закончились медицинские маски, мы пришли обратно на наши кухни. Пока я пишу этот текст, моя кухня еще не набита снедью на несколько месяцев вперед. Я очень надеюсь, что силой воли, направленной против ажиотажа, смогу оставить полупустым мой холодильник.
Я даже подумываю написать роман, пока кухня стала моей кельей. Роман будет обязательно без событий «большой истории» и по возможности без людей. Деревья, стволы, коряги, птицы, вода, снег, проталины, утки, лужи, земляника. И, может быть, очень редко – любовь. Вот поцелуй нечаянный забредет в этот мой роман, или обещание, или очень красивое человеческое слово – и достаточно. Пусть живет в этом романном мире только то, что красиво: ветви, кора, прикосновения к подгнившим прошлогодним листьям, мелкий дождь, розовая нитка закатного неба сквозь свинцовые тучи, интонации.
Кухня. Ну кто бы мог подумать, что я вот во всей этой ситуации неожиданно пойму мою свекровь, детство которой прошло в годы войны, которая всегда делала замечания, что нужно тоненько чистить картошку. А я в сытой и спокойной жизни 1970-х – первых «нулевых» думала: да зачем эту картошку тонко чистить?! Вот пошел и купил всего полно. И вдруг, неожиданно, в 2020 году, начинаю чистить картошку и думать о толщине ее шкурки: не придется ли мне потом сожалеть об этом слое съедобного белого пространства? И проскальзываю взглядом по подоконнику с комнатными растениями – нет ли чего тут съедобного, так, на всякий случай?
Как выяснилось, не написано ни одной диссертации по повседневной жизни Куйбышева в годы войны. Мемуары, воспоминания есть. Я даже устные воспоминания записала известного в нашем городе человека, чье детство пришлось на войну. И, как ни странно, он начинает свой рассказ с другого человека, чье детство прошло в блокадном Ленинграде. И эта вечно отвергаемая в исторической науке «микроистория» встает перед глазами со страшной силой; деталь: как голодному и обессиленному мальчику добраться по опустевшей и вымерзшей коммуналке из комнаты, где мать его прячет под одеялами, на кухню и в туалет. До тела бабушки в коридоре и дальше налево. Загнанные в дома люди. Голодом, войной, эпидемиями, политическими режимами. Про их мужество можно писать роман. Но тогда неизбежно придется написать про тех, по чьей воле человек загнан на «кухню», а я про них не хочу.
Я вижу сейчас за окном верхушки елей в лазоревом утреннем свете – и мне до тотального обожания мира не хватает только белых дорожек: росчерков самолетов, разлетающихся птицами по небу. Свобода! Это самое главное, что есть у человека. Воля. Простор. Движение. Счастье.
Но многие счастливы на своей кухне. Моя бабуля была самой убежденной домохозяйкой, чье любимое место – кухня. Она вечно стояла около плиты – около окна на крохотной кухоньке хрущёвской, готовила, обдавала кипятком всю посуду, протирала до блеска, контролировала через окно всех соседей хрущёвского двора и меня, несчастную, идущую домой как на Голгофу. Потому что только ради меня бабуля покидала кухню и приступала к урокам.
Делать со мной уроки она любила практически так же, как находиться на кухне. На книжных полках у нее были понатыканы бесконечные зеленые тетрадки с диктантиками. Она сочиняла эти диктантики в перерывах между пюре, тефтельками, эклерами, наполеонами, чтобы по прибытии внучки предаться их бесконечной диктовке. Поэтому я вот вечно мечтаю о побеге и свободе…
Когда в силу возраста я уже вырвалась из диктантиков, бабуля горестно вздыхала: «Деточка! Пошли на кухню! Давай я тебя хотя бы научу печь безешки!» От безешек я спасалась так же отчаянно, как и от диктантиков. Но сколько же в своей жизни я встречала абсолютно счастливых кухонных женщин, дожидавшихся своих кухонных мальчиков! Я завидовала кухонным мальчикам, что их так сейчас хорошо покормят их кухонные женщины, вымоют всю посуду за ними, обдадут кипятком – посуду, конечно, не мальчиков, протрут до скрипа фужеры и тарелки и уложат спать – мальчиков, тарелки и фужеры.
А как же любовь? Наверное, для многих это и есть любовь. А для меня любовь – это свобода.
Кухня выдает то, о чем молчит «большая история». Декабристов мы когда-то в советские времена изучали по М. В. Нечкиной и по статье Ленина «Памяти Герцена». А потом я прочитала Ю. М. Лотмана – про русские завтраки у Рылеева. И больше уже не верила тому, что кто-то кого-то разбудил. «Так, Рылеев, занимая квартиру в доме Русско-Американской компании на Мойке, в самом аристократическом районе Петербурга, содержал, по воспоминаниям его слуги, во дворе дома... корову как идеологический факт бытового опрощения».

Но кухня – это еще и умиротворение, безусловно, когда она просто утренняя и уютная. Самая уютная кухня в моей жизни была в «сталинке» в Сокольниках. Из нашего села Борского когда-то в Москву вырвалась одна его жительница. И ей повезло. Она поселилась в огромной коммунальной «сталинке» около церкви с черными куполами. Бабульки с горшками фиалок на подоконниках тихо и постепенно почили, а квартира досталась семейству этой нашей борской героини. Очень тихий переулок под окном. Внизу живет сумасшедшая, которая кормит голубей. Это, с одной стороны, кошмар – тучи голубей, слетающихся на окно ниже. С другой стороны – такой старый московский дворик с голубями, покой и тишина, и солнечные зайчики. Аквариум с рыбками, зеленые пузырики.

Мне нужно ехать в архив на весь день. На кухне – завтрак. Всё то особенное, вкусненькое московское, чего у нас нет: сырки творожные в блестящих сине-желтых упаковках, биточки с пюрешкой, кофе с лимончиком, колбаска какая-то особенная – микояновская. Мне с собой в архив кладут в мешочек невероятные сырки в шоколадной глазури, вкуснее которых ничего и никогда не бывает. Я целый день пишу, пишу свои конспекты, мечтая об одном: скорее вечером оказаться на тети-Вериной кухне. Мне выдадут шерстяные носки, чтобы согрелись ножки. Меня накормят самодельными сумасшедше вкусными пельмешками с маслом растопленным. Дадут из банки московские конфетки. И положат спать под теплым одеялом около зеленого бурлящего аквариума. Это ли не счастье?

Возвращаясь в Самару от тети Веры, пытаюсь какое-то время быть как она, окружать домочадцев таким вот кухонным теплом. А потом меня опять срывает на свободу…

Кухня – это степень человеческой близости. Близких друзей и знакомых мы принимаем на кухне. Дальний круг – в зале. Понятие кухни, конечно, для большинства из наших современников, разбогатевших и оевропеившихся, изменилось. Не стало кухни – разве что для прислуги. Гостиная с барными стойками, объединенные пространства гостевых зон. Всё изысканно и не по-нашему.

А по-нашему, на самом деле, живет еще очень много народу. С крохотными кухоньками. С дверками в туалет и в ванную. С зальчиками с балконной дверкой. Мирок. Обжитой, уютный. Многие в этом мирке продолжают проводить юбилеи за накрытым огромным столом. Когда-то очень давно в однокомнатной хрущёвке на Гагарина папа с мамой накрывали во весь зал стол, а в коридор длилась вместо стола гладильная доска. Столько было гостей! Часть этих гостей выходила на кухню, покурить в форточку. Все были невероятно модные – врачи и преподавательницы иностранных языков. Я разглядывала их, слушала с жадностью эстета и не выявленного тогда писателя. Это была жизнь 70-х. Но сейчас, когда на дворе 2020-е, я не хочу юбилеев, форточек, гладильных досок, попугайчиков на мещанских люстрах, закакивающих самозабвенно этот хрущёвский мирок. Я хочу во вне. Безумно хочу, чтобы мир не сходил с ума, как покорные флейте Нильса крысы. Не хочу, чтобы за меня придумывали сценарий, какой мне быть и где находиться.

Единственное, что я знаю точно: я бы не вынесла коммунальной кухни! Два года назад жизнь моя очень резко изменилась, как изменилась и ее, этой жизни, социально-экономическая составляющая. И вместо изысканных отелей Греции я отправилась на плацкарте в Абхазию. Тогда еще у меня были силы ни о чем не думать в эйфории от приключения. Я вообще никогда не была в Абхазии. Ни секунды не задумалась о событиях политической истории, там произошедших, и их последствиях. Просто поехала на море.

И когда надо было выходить в каком-то апокалипсическом месте – вокзале Гудауты – я решила, что это ошибка, я попала не туда. За поездку отвечала не я. Я просто расслабленно позволила себя увезти. Нас встретил Челентано. Андриано. Только из Абхазии. И звали его Оваким. Он привез нас в свой дом, перед которым была огромная кухня, увитая виноградом. И на этой кухне, о ужас, как в советские времена в Крыму, было много семей из бывшего СССР, которые по привычке на машинах едут до сих пор в Абхазию, живут вот такими кухонными коммунальными квартирами, сидят там всем своим коллективом, по очереди готовят еду, разговаривают, рассматривают меня – о ужас! Я поверить не могла, что так попала! А у меня – чемодан с вечерними платьями в пол, с декольте.

Первый раз я надела черное, хлопковое, всё в оборках, пышнейшее, проследовала мимо кухонной коммуналки, вышла на просеку – а там коровы и кони пасутся среди травы. Я подобрала свои пышные юбки и гордо двинулась к морю. Пустынный пляж. Шторм. Одна-единственная дворняга с ободранным задом. Галька усыпана рапанами. Что-то дикое и прекрасное в этой пустоте. И скорбное от того, как был уничтожен вместе с советской жизнью «зимний вечер в Гаграх».

Я нашла, то есть мы нашли, единственное безлюдное кафе, в котором в глинобитных горшках подавали мясо с обжаренным луком и картошкой. А в старых советских граненых стаканах – вино, сладкое и густое, как наливка. Объевшись в своем частном и индивидуальном пространстве, я, то есть мы возвращались мимо коммунальной кухни. Лидером на этой кухне были самая громкоголосая женщина из Ленинграда и ее тихий муж. Я вот в своей жизни – очень дружественная. Но непокорная. На той коммуналке нужно было подчиняться главенству ленинградской тетеньки. Это не для меня! Лучше быть голодной, чем слушать, чья полка в холодильнике твоя и чье место за столом твое.

Ненавижу «колхоз»! Пожалуйста, не возвращайте меня на кухню, в колхозы, в труды М. В. Нечкиной и в статью «Памяти Герцена», я не хочу подчиняться ничьей воле. У меня остается чемодан платьев в пол и с бродячим декольте. И право уйти.


* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 9 апреля 2020 года, № 6–7 (179–180)
Tags: Культура повседневности
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • А физики – всё-таки шизики

    Рубрика : Habent sua fata libelli * Герман ДЬЯКОНОВ ** Наука есть часть культуры. Культура же в повседневном сознании людей…

  • Самара как театральная столица Поволжья

    Галина ТОРУНОВА * Художника «надо судить по законам, им самим над собою признанным». А. Пушкин. Из письма А.…

  • Рожденный с гитарой

    Игорь ВОЩИНИН * Перебирать струны гитары он стал до того, как начал ходить и говорить. И это не преувеличение: дергать струны папиного…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments