Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

«…И стон стоит вдоль всей Земли: Мой милый, что тебе я сделала?»

Галина ТОРУНОВА *
Фото Владимира СУХОВА

Название рецензии взято, как ты понимаешь, дорогой читатель, из Марины Цветаевой. И, как ты понимаешь, не случайно. Довольно скоро после начала спектакля у меня внутри зазвучали стихи великой мученицы любви Марины. То есть для меня она стала даже важнее в плане объяснения того, что происходит на сцене, чем Еврипид и Ануй.

[Spoiler (click to open)]

Миф о Медее, пожалуй, самый трагичный и уж точно самый кровавый из всех древнегреческих мифов. Не случайно Еврипид был освистан после премьеры своей трагедии, но позже она стала почему-то очень популярной. И, уж конечно, это самый непонятный, непривычный, неприемлемый для нас, людей, рожденных через две с половиной тысячи лет после первого представления трагедии на афинской орхестре (так называлась тогда сценическая площадка), сюжет. Даже посочувствовать Медее, не то чтобы понять и простить ее, зарезавшую своих детей, дабы отомстить изменившему мужу, сегодня невозможно по всем понятиям.
Нам действительно невозможно понять и представить, что происходило с героями Еврипида в той системе ценностей, которыми руководились древние греки тогда и раньше, так как время происхождения мифа невозможно вычислить. Насколько я понимаю, здесь речь идет о жизни после смерти, а не о любви и страсти. По древнегреческому разумению, смертный, спускаясь в подземное царство Аида (Плутона), может рассчитывать на достойное существование, только если будет пристойно похоронен родственниками. Об этом подробно рассказывается в мифе об Антигоне. Убивая невесту и детей Ясона, Медея лишает его покоя в потустороннем царстве так же, как он лишает ее покоя и, собственно, жизни в этом мире.
В трагедии Еврипида любовь-страсть Ясона и Медеи почти не играет серьезной роли. Отношение греков к любви как к болезни, но не как к прекрасному чувству, возвышающему человека, достаточно внятно описано самими греками. И только намек, сделанный Еврипидом на некие чувства между Медеей и Ясоном, между мужчиной и женщиной, а не просто между мужем и женой, стал причиной полного провала трагедии в древних Афинах примерно в 431 году до нашей эры.
А в трагедии Жана Ануя, написанной в 1946 году (меньше года, как закончилась Война), всё построено на любви-страсти – борьбе мужчины и женщины, от которой уставший Ясон решил освободиться. Но для Медеи эта свобода смертельна. Фабула как бы одна, но сюжеты очень разнятся. Постановочная группа академического театра драмы, и в первую очередь режиссер и автор сценической версии Миша Лебедев, попыталась соединить эти неуютные сюжеты. И ей это, в основном, удалось.
На пустой площадке, затянутой красным ковром, резко поднятой градусов на 60–70 в арьерсцене, то есть у задней стены, действуют всего четыре актера. Медея (Марина Жукова) и Ясон (Алексей Егоршин) одеты в черное, Ясон предстает перед нами с обнаженным торсом, он молод и хорош собой, в отличие от персонажей обеих трагедий, как его описывают и Еврипид, и Ануй.
Креуза (Виолетта Шулакова) блистает в сливочно-золотом. Кстати сказать, Креуза (царевна, в которую влюбился Ясон) выведена на сцену впервые, ни у Еврипида, ни у Ануя ее нет. Есть еще странный персонаж – Хор, его играет Джамиля Билялова, она тоже в черном, с забеленными лицом и волосами.
Сцены взаимодействия Медеи и Хора идут, как правило, по тексту Еврипида, хотя иногда Джамиля исполняет функции ануевских второстепенных персонажей. Виолетта Шулакова периодически выходит из роли и сопровождает особенно напряженные моменты выяснения отношений Медеи и Ясона живым пением. Происходит это в темноте. Текста у Креузы практически нет, она иногда ласкается к Ясону, как бы заявляя свое господство над ним.
Вообще, спектакль достаточно темный и тягуче мрачный в звуковом отношении, но это создает точную атмосферу трагических коллизий. Споры главных героев идут, в основном, по тексту Ануя. Впрочем, текст играет в спектакле почти служебную роль. Всё главное передается пластикой, соавтором режиссера здесь выступил Павел Самохвалов, хорошо известный любителям театра по участию во многих спектаклях СамАрта.
Актеры выполняют пластическую партитуру четко и выразительно. Есть несколько очень точных мизансцен, не требующих разъяснения текстом. В самом начале появившиеся сверху, как бы возникшие из ничего Ясон и Медея скрепляют свою неразрывность черной лентой, которой они перевязывают руки. В конце Медея распускает этот креп. Креуза выпадает из-за высокого края пандуса и лениво, эротично-призывно раскладывает свое молодое, прекрасное тело на покатой плоскости. Оттуда, из-за высокого края этого пандуса, периодически выползает или выскакивает Хор. Туда на высокий край пандуса уходит Медея в конце, садится, сжимая край руками, и из-под ладоней по красному откосу стекают две блестящие струи. И мы понимаем, что это – кровь ее малюток.
Наиболее точно владеет пластикой, по-моему, Билялова. Она то укоряет, то утешает, то предупреждает, то умоляет Медею, и каждый раз тело актрисы приобретает разное качество, оно то жестко вытянутое, то крадущееся – согнутое, даже согбенное; руки то мягко гладят плечи Медеи, то вскидываются в отчаянии.
Наиболее тяжелое положение у Марины Жуковой, не покидающей сцену все полтора часа и несущей основной накал страстей. Она не кричит, не ломает руки, не бьется в истерике. Она должна сыграть процесс принятия страшного несчастья и не менее страшного решения, находясь почти всегда в центре площадки, практически рядом с нами. Только иногда ей удается приникнуть к Ясону в попытке его вернуть, тогда она может последовать за ним туда, на пандус.
Вот так и снуют актеры вверх-вниз по этой покатой плоскости. Вообще у режиссера заметна склонность к использованию подобных конструкций для построения мизансцен: мы это заметили еще в спектакле «Роковая ошибка». Но, надо признаться, в этом спектакле крутой пандус оказался весьма уместным: он дал возможность актерам, несмотря на сложность передвижения по нему (а может быть, благодаря этой сложности), обогатить выразительную природу пластического рисунка.
И вот что мне представляется важным: спектакль поставлен в непривычной для нашего академического театра драмы стилистике. Зритель, привыкший к ясному изложению фабулы, может не принять его. К сожалению, даже на премьере в малом зале не было аншлага. Поэтому позволю себе дать будущему зрителю совет: прочитайте миф о Медее и Ясоне, о походе аргонавтов за золотым руном хотя бы в кратком изложении Куна, чтобы освободиться от непонятных непосвященным сюжетных ходов. Не читайте изложение фабулы в программке, там это написано как-то невнятно. Но спектакль посмотрите – это интересно, хотя бы из любопытства. Мы можем, что называется, отнести его к мейнстриму. Конечно, там, в столицах, такого типа спектакли – не новость уже давно, однако у нас в Самаре явлений такого порядка пока еще не так много.

Самарский академический театр драмы имени М. Горького
Медея
Пластический спектакль по одноименным произведениям Еврипида и Жана Ануя
Постановка и сценическая версия Миши Лебедева
Хореография Павла Самохвалова
Сценография и костюмы Натальи Черновой
Композитор – Степан Андреев
Художник по свету – Иван Голев

* Театровед, кандидат филологических наук, член Союза театральных деятелей РФ и Союза журналистов РФ.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 12 марта 2020 года, № 5 (178)
Tags: Культура Самары, Театр
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments