Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Венедикт Ерофеев. Туда и превратно

Григорий ДРОБИНИН *

Передо мной блекло-серая нетолстая книга, в которой, как, наверное, и полагается научному изданию, всё противится товарному виду современного книжного рынка. Оказавшись на полке, она непременно там затеряется и сможет привлечь внимание либо тех, кто ищет именно ее, либо тех, кто пытлив и имеет достаточный опыт в осматривании книжных полок. Это небольшая книга «Венедикт Ерофеев» **, которой, по утверждению ее автора Михаила Перепёлкина, он завершает свое высказывание длиною в десятилетия об эпохе советских 1970-х. Позади Высоцкий и Бродский, Тарковский и Седакова и вот теперь Веничка.

[Spoiler (click to open)]

Привычным для книг о Ерофееве является пристальное внимание авторов (биографов или исследователей) к главному опусу писателя, поэме «Москва – Петушки». Этот, без сомнения, главный текст в творческом наследии Ерофеева становится точкой отсчета для разговоров как о жизни Ерофеева, так и о поэтике его произведений. Другие, менее известные тексты Венички рассматриваются сквозь призму того самого алкогольного трипа, так пришедшегося по душе многочисленным читателям.
Не так у Перепелкина: точкой отсчета в его анализе становится «Благая весть» – и именно благовестный принцип развертывания (и свертывания) смыслов оказывается, с точки зрения автора, экстрактом ерофеевской поэтики. Дальнейший анализ строится вокруг выявленной в «Благой вести» структуры, которая позволяет исследователю эксплицировать общий метатекст (точнее, метафизический текст) Ерофеевских произведений. «Москве – Петушкам» в иллюстрации работы этой структуры отводится небольшая глава. Благодаря этой структуре Перепёлкин обнажает то, что не видно в «Москве – Петушках» при простом чтении вне контекста всего творчества писателя.
Для прояснения смысла названия поэмы «Москва – Петушки» Перепёлкину будто не хватает слова это. Москва – это Петушки. Можно и без это, как у хитрого Ерофеева, но с это понятнее.
Взгляд Перепёлкина на все тексты Ерофеева метафизичен, но в рамках литературоведческого анализа, на мой взгляд, точнее было бы сказать надсоциален. Под физикой текста стоит понимать всю социальную атрибуцию текста, заигрывание с имперской идеологией державной России, очень точное и намеренное попадание Ерофеева в русскую идеологическую картину мира и сказово-парадоксальную модель порождения текста. Все эти детали абсолютно осознанно Перепёлкиным игнорируются. Всё, что делает тексты Ерофеева востребованными в социальной плоскости, изначально зачищается исследователем. Ученым движет желание найти концептуальное единство во всех ныне доступных произведениях Ерофеева.
Зная автора книги как человека, невероятно чуткого к деталям, к социальному контексту, склонного к криминалистическому подходу к прошлому, не перестаешь удивляться, насколько надсоциальным (метафизичным) становится его анализ, когда речь заходит о литературе 1970-х. По-видимому, именно тогда, в 1970-е, было сказано что-то главное о жизни вообще, о жизни всего поколения в целом и автора в частности. И теперь этот период приобрел метафизическое (я бы даже сказал – сакральное) измерение для автора. В итоге получается анализ, в котором автор, выявляя общую логику поэтики Ерофеева, в первую очередь хочет препарировать собственную эмоцию и мысль о Веничке.
Вокруг текстов Ерофеева создается специальный вакуум, в который периодически сугубо в экспериментальных целях проникают социальные примеси в виде датировок, психбольниц и т. д. По своему принципу создания вакуум очень похож на атмосферу философствования. Текст и его смыслы замыкаются на самих себе. Такой метод, с одной стороны, обнажает структуры писательских умозаключений, с другой стороны, чаще всего прямым путем ведет к созданию дурной бесконечности едва ли не в духе софистики. Перепёлкин этой дурноты избегает, и причиной, вероятнее всего, является личная вовлеченность. Педантичный, аккуратный, ведущий дневники Веничка чем-то похож на самого исследователя – он скрупулезно анализирует собственный опыт деятельности в различных областях, но в итоге пишет с виду развязнейшее, в идее предвкушающее гонзо-журналистику путешествие и заставляет многих далеких от литературы людей цитировать матерные пассажи и записывать рецепты безумных коктейлей. Не мог столь глубокий человек не заложить в свой главный труд столь же глубокий метафизический посыл, и Перепёлкин его ищет.
Михаил Перепёлкин, как и его книга, совершенно не стремится привлечь лишнее внимание к выводам, ошарашить читателя доселе неизвестным фактом о Ерофееве или «Москве – Петушки» – он погружен в глубокий, личностно окрашенный анализ главного посыла творчества Венедикта Ерофеева, глубина и тонкость которого откроются только глубокому и тонкому читателю.

* Литературовед, педагог, кандидат филологических наук.
** Перепёлкин М. Венедикт Ерофеев: причудливый или просто чудной. Текст и контекст. – Самара: Самарская гуманитарная академия, 2019. – 155 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 13 февраля 2020 года, № 3 (176)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments