Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Дареному «зверю»…

Ольга КРИШТАЛЮК *

В уютной гостиной Музея Модерна мы собрались посмотреть на нового жителя, нового «зверя» – эта мандельштамовская метафора мне прямо-таки дорога. В ней чудится что-то волшебное, фантасмагорическое и чуточку опасное, как в настоящей сказке. Рояль в «Четвертой прозе» О. Мандельштама из детских воспоминаний – «умный и добрый комнатный зверь с волокнистым деревянным мясом, золотыми жилами и всегда воспаленной костью». Новый рояль приобретен руководством музея в конце завершившегося финансового года. Мы, благодарные слушатели и зрители, внимали ему с глубоким почтением, ожидая чудес.

Пианист, лектор – доктор искусствоведения Дмитрий Дятлов – не стал беречь новый рояль от простуды и «кормить его легкими, как спаржа, сонатинами» (О. Мандельштам), а решительно ввел публику в многоликий, богатый природными красотами – горними и дольними – мир великого и ужасного Франца ** Листа. Труднейшие пассажи Листа, выписанные на нотных страницах его произведений, напоминали Мандельштаму пожарных, которые, «размахивая костылями, волокут туда и обратно пожарную лестницу»

[Spoiler (click to open)]Такое сыграть могут только избранные. Например, Дмитрий Алексеевич.
Слушали его комментарии – актуальные, дельные – по поводу творческого облика Короля пианистов всех времен. В качестве иллюстраций прозвучало несколько известнейших пьес Листа: «Долина Оберманна», «Фонтаны виллы Д`Эсте», «Серые облака» и вершина большого концертного стиля – «Эпизод из «Фауста» Ленау. Танец в деревенском кабачке» (или «Мефисто-вальс»).
Светили золотисто-зеленые абажуры у рояля, создавая атмосферу уюта и покоя. Это тогда, в далеком XIX веке, публика содрогалась от громоподобных хроматических гамм-водопадов, октавных трелей, дерзких модуляций, остро-диссонансных аккордов. Нежные дамы, возможно, падали в обморок. Вот и первая жена Ф. Листа, Мария д`Агу, впоследствии ставшая писательницей с модным псевдонимом мужского рода Даниэль Стерн, знающая жизнь дама 28 лет, была сразу же покорена невероятным искусством молодого виртуоза, услышав его игру в одном из парижских салонов весной 1833-го.
А Листу было всего 22 года. Постепенно стараниями друзей и почитателей вокруг Ф. Листа создавался настоящий культ. По рекомендации Марии д`Агу секретарем композитора стал скромный переписчик нот Гаэтано Беллони, который оказался настоящим гением пиара и менеджмента. В течение 6 лет он отвечал за подготовку и проведение листовских концертов, «самых масштабных и дорогих из проводившихся когда-либо концертных турне: от Лиссабона и Лимерика на западе Европы до Константинополя и Елисаветграда на востоке».
«До приезда Листа в любой город Беллони либо отправлялся туда сам, либо посылал кого-то вперед, чтобы передать в местную прессу сообщения о восторгах, вызванных предшествующими выступлениями. Одна из удачно запущенных перед приездом Листа историй – неизвестно, правдивая или вымышленная – о некоей поклоннице, собиравшей кофейную гущу из чашек Листа и хранившей ее в стеклянном флаконе на груди, гарантировала нашествие истерически настроенных дам на ближайшее выступление» ***.
Лист настолько ценил его работу, что впоследствии вписал имя Беллони в завещание, назвав его не только слугой, другом, но и частью «новой немецкой школы».
***
Сейчас время не то. Куда спокойнее! Все музыкальные остроты Листа мы воспринимаем легко, подчас не задумываясь, какие революции кипели вокруг них когда-то. Вот и Дмитрий Алексеевич в самом начале вечера в качестве преамбулы к лекции о музыке Листа высказал мысль о том, что «музыка ничего не выражает и является лишь игрой звуковых форм, интонаций, ритмических формул».
Эта мысль давняя и принадлежит музыковеду XIX века Эдуарду Ганслику. Несмотря на ее основательность и правдивость во многом, доказывать эту тезу на примере произведений Ф. Листа, на мой взгляд, дело не очень благодарное. Другое дело – применить это высказывание по отношению к музыке А. Веберна! А музыкальный стиль Листа и сформировался благодаря тому, что он стремился выразить в своих импровизациях, звуковых фантазиях свои непосредственные впечатления от необычных пейзажей, произведений живописи, музыки, литературы. И здесь речь не столько о целенаправленном воплощении идеи романтической программности, сколько о специфическом свойстве композиторского таланта Листа – ему нужно было от чего-то оттолкнуться в сочинении музыки, от каких-либо внемузыкальных ассоциаций.
Фортепианный цикл «Первый год странствий. Швейцария» насыщен, как известно, литературными ассоциациями, «Второй год. Италия» – ассоциациями с картинами эпохи Возрождения, «Третий год. Италия» – аллюзиями на религиозные сентенции. Каждой пьесе «Первого года странствий» предпослан эпиграф, а к «Долине Оберманна» – три эпиграфа! Это цитаты из романа Э. Сенанкура «Долина Оберманна» и строфа из поэмы Байрона «Паломничество Чайльд Гарольда».
Думаю, не стоит считать, что роман Сенанкура почти не важен для понимания пьесы Листа. Напротив, эти цитаты и формируют смысловой, содержательный план произведения. Этот роман, знаковый для листовского поколения, был написан в самом начале XIX в. и на несколько десятилетий почти забыт. Но в 1830-х он становится крайне популярен среди французской интеллигенции, во многом стараниями Жорж Санд и Марии д`Агу. Этой книгой зачитывался молодой Лист, сравнивая себя с героем романа.
Среди интересовавших его литературных работ наверняка был и роман Шатобриана «Рене, или Следствие страстей» (1802), и, конечно, поэзия Байрона. И очевидно, что между несчастным скитальцем Оберманном, изгоем Рене и мятежным странником Чайльд Гарольдом есть нечто общее, что роднит их образы и с фигурой самого Листа. Ведь и к поэме «Чайльд Гарольд» Байрон тоже выбрал весьма красноречивый эпиграф, в духе самого Листа: «Мир подобен книге, и тот, кто знает только свою страну, прочитал в ней лишь первую страницу. Я же перелистал их довольно много, и все нашел одинаково плохими» (Фужере де Монброн, роман «Космополит, или Гражданин мира»).
Оберманн не просто меланхолический странник эпохи раннего романтизма, он еще и философ-экзистенциалист, чьи высказывания о жизни полны обезоруживающей искренности и правды. Например, такое: «Ничто так не утомляет нас, как эта вечная медленность всего на свете. Она удерживает человека беспрерывно в состоянии ожидания, и жизнь проходит прежде, нежели мы достигаем той точки, с которой думали начать жить». Или: «Я не отыскиваю дороги, напротив, иду, стараясь заблудиться».
Оберманн стремился найти свою долину обетованную, свое место в холодном и равнодушном мире. Природа указывает ему путь к себе. Именно через описания природных пейзажей, осознанные как особый художественный прием, ранние романтики, – а Сенанкур и Шатобриан в их числе – выражали чувства своих героев, душевные состояния, что было весьма необычно и свежо для литературы начала XIX в.
Таков и Лист, для которого трилогия «Годов странствий», которая последовательно создавалась им на протяжении сорока лет, стала фундаментом его мировоззрения с восхождением от природы через искусство к религии. Через созерцание природы Швейцарии, долин озера Леман (Женевское озеро, которое Ж. Ж. Руссо называл «зеркалом души»), композитор стремился к самопознанию, к раскрытию своей внутренней природы. Поэтому пьеса «Долина Оберманна» очень важна в драматургии цикла и неслучайно находится в точке его золотого сечения, она квинтэссенция философских исканий композитора в тот период.
Первая цитата из романа выстроена вокруг риторических вопросов о собственном бытии и является основой содержания первого раздела пьесы: «Чего я хочу? И что я? Чего требовать от природы? Любое начало пути скрыто, а конец обманчив, каждая форма изменчива, а всё, что кажется продолжительным, слишком ограничено… я чувствую, я существую, но меня вокруг лишь обступают неукротимые желания, готовые поглотить меня, вокруг меня реют соблазны фантастического мира, готовые отдаться мне, но это всего лишь чувственные, очаровывающие заблуждения, которые мгновенно разрушаются».
И странности аккордовых сопоставлений, резких, порой слишком диссонансных, на мой взгляд, и семантика интонаций-вопросов объясняются этими метафорами – «каждая форма изменчива… вокруг меня заблуждения».
Следующие два раздела, знаменующие появление надежды в мажоре и очистительную ночную грозу, связаны со второй цитатой: «Всю невыразимую чувствительность, очарование и отраву наших бесполезных годов, всеобъемлющую страсть, равнодушие, раннюю мудрость, прелестные увлечения, стремления и всю глубину скорби, какие только может вместить сердце человеческое, я испытал в эту незабываемую ночь. Я сделал решительный шаг к бессильной старости, словно промелькнуло 10 лет моей стремительной жизни».
И заключительный жизнеутверждающий раздел в ми мажоре выражает – и даже изображает – содержание байроновской строфы:
О, если бы нашёл я воплощенье
И выразил хотя б не всё, хоть часть
Того, что значит чувство, разум, слабость, сила, страсть,
И если б это всё могло совпасть
В едином слове «молния» и властно
Сказало бы, что жить дана мне власть, –
О, я б заговорил! – но ждать напрасно:
Как скрытый в ножнах меч, зачахнет мысль безгласно.
Пер. В. Левика
Здесь ключевой метафорой для Листа стало байроновское слово «молния». Последняя музыкальная фраза пьесы, звучащая в октавный унисон на фортиссимо, – это и есть тот самый знак молнии, высшего проявления творческого духа, ради которого стоит жить и творить…
***
И новый рояль фирмы Brodmann говорил выразительно, страстно, рассыпаясь сотней звуковых искр в верхних регистрах и глухо рокоча в басах. Кстати, именно это глуховатое звучание нижних регистров и настораживало. То ли было холодно ему, сказочному зверю, то ли не сказочный он вовсе…
Вообще, фирма роялей Brodmann давно является уважаемым мировым брендом. В Вене в 1796 г. выдающийся мастер музыкальных инструментов Йозеф Бродманн основал фабрику роялей. В 1821-м к нему присоединился его ученик Игнац Бёзендорфер. Бродманновские рояли были у многих известнейших музыкантов, задававших тон в музыкальной жизни Европы XIX века. Рояли Бродманна ценились самим Бетховеном! Такой рояль был у К. М. фон Вебера, и композитор очень хвалил свой инструмент. Причем инструменты Бродманна-Бёзендорфера славились не только качеством звука, но и крепостью конструкции. Ф. Лист играл на роялях этой фирмы и, будучи славен не только непревзойденной виртуозностью, но и силой удара, которую не всякий инструмент выдерживал, не сломал, к счастью, ни одного бродманновского инструмента.
Сейчас знаменитый рояльный бренд называется так: «Йозеф Бродманн Пиано Груп». Все этапы технологического процесса в изготовлении инструментов соблюдаются в соответствии с более чем 200-летней исторической традицией. Например, тщательно выбирается древесина для резонансных дек. В серии Professional на роялях устанавливаются деки известной немецкой фирмы Strunz, струны фирмы Röslau, клавиатура – Klüge, молоточки – Abel. С такой фирменной начинкой не поспоришь, всё должно прекрасно работать и звучать.
Однако за два века успешного существования в фирме произошли определенные изменения, появились новые бренды. Появились сравнительно недорогие гибридные рояли, чье производство давно перенесено в Азию, их конструкция проще и ускорен процесс производства. Эти недорогие рояли весьма востребованы рынком. Чтобы сформировать иллюзию высокого статусного происхождения инструмента, часто в его названии используется какой-либо старинный немецкий или австрийский бренд многолетней давности. Со знаменитым брендом эти инструменты имеют в основном маркетинговую связь.
В рейтингах роялей высшего исполнительского уровня первым номером в списке идет итальянская фирма роялей Fazioli, вторым – Steinway & Sons, далее – August Förster, Steingraeber & Sohne, кстати, австрийская Bösendorfer и еще много-много славных имен…
Рояли Brodmann находятся в топе «Потребительский азиатский низкобюджетный класс» (Китай). К информации можно относиться по-разному. Будем считать, что рояли Brodmann, наверное, хороши, каждый в своем классе. Только неизвестно, какой класс достался на этот раз. Можно лишь догадываться.
Конечно, музыкальная общественность Самары рада подарку, очень рада. Слов нет! Дареному «зверю» в зубы не смотрят. И всё же…

* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент кафедры теории и истории музыки СГИК.
** Кстати, имя Франц – в честь Франциска Ассизского. Отец композитора, Адам Лист, был не просто истым католиком, но и францисканцем. В этом же ключе воспитывал сына.
*** Лебрехт Н. Кто убил классическую музыку. – М.: Классика-XXI, 2007. – 588 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 13 февраля 2020 года, № 3 (176)
Tags: Культура Самары, Музыка
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments