Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

«Поликультурный» Алексей Н. Толстой

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

В конце прошлого года Институт повышения квалификации работников образования проводил конференцию про «поликультурность». Пригласили выступить на этой конференции и меня. Честно говоря, я сначала растерялся: а что я знаю про поликультурность, что я про нее могу рассказать? Но потом взял в руки толстовское «Детство Никиты» – может быть, и не «поли», но очень даже «культурное». А оказалось – «поли», и еще как «поли»!

[Spoiler (click to open)]

Татарские усики и сморщенный башкир

Первыми выглянули татарские усики Петра Петровича, одетого в длиннополый черный сюртук и посмеивающегося в эти самые усики: «Такая у него была привычка». Вслед за ними появился и сам Петр Петрович, который налил всем по рюмочке вишневой наливки. В это время дети обладателя этих самых татарских усиков колупали яйца и облизывали ложки, а его жена, Марья Мироновна, не снимая шали, сидела усталая: не могла даже разговляться и ждала, когда, наконец, орава – так она звала детей – угомонится.
Вслед за усиками появились три башкира. Все они ходили на ярмарке по загону между лошадей в вылинявших стеганых халатах и ушастых шапках и старались арканом поймать рыжего шустрого жеребчика, который, прикладывая уши, показывая зубы, шарахался, увертывался от аркана и то кидался в гущу табуна, то выбегал на просторное место. Поймать жеребчика им так и не удалось: он опустился на колени, пролез под жердь загороди и, вскочив уже по той стороне, веселым галопом помчался в ковыльную степь, отдувая гриву и хвост по ветру.
Впрочем, жеребчик здесь совсем ни при чем, поэтому пусть себе скачет, куда хочет. А вот башкиры – при чем, потому что башкиры в стеганых халатах, как и татарские усики Петра Петровича, – это она и есть, та самая искомая поликультурность. А раз так, понаблюдаем за ними еще – благо дело, и Алексей Толстой, как завороженный, смотрит в их сторону и видит, как эти самые башкиры, косолапо переваливаясь, побежали к верховым лошадям, ввалились в высокие седла и поскакали – двое в угон за караковым жеребчиком, третий – с арканом – наперерез ему.
Жеребчик начал вертеться, заметался, и тут-то ему на шею накинули аркан и привели его, дрожащего, в мыле, к загону. Тогда сморщенный старый башкир мешком скатился с седла и подошел к Василию Никитьевичу: «Купи жеребца, бачка». Но отец, говорит на это толстовский герой, Никита, только засмеялся и пошел к другому загону.

Ганс Вурст и девушка с усами

Ну, вот и всё, думал я поначалу, пожалуй, на этом толстовская поликультурность и заканчивается. Татарские усики и башкиры в вылинявших халатах – это, конечно, поликультурно, но не слишком. И тут мой взгляд упал еще на один абзац. Это уже не пасхальное застолье и не ярмарка, поэтому и татарам с башкирами здесь взяться неоткуда. Это домашние уроки и домашний же наставник Аркадий Иванович, который, надо заметить, человеком был невыносимым: «Всегда веселился, всегда подмигивал, не говорил никогда прямо, а так, что сердце екало. Например, кажется, ясно спросила мама: «Как вы спали?» Он ответил: «Спать-то я спал хорошо», – значит, это нужно понимать: «А вот Никита хотел на речку удрать от чая и занятий, а вот Никита вчера вместо немецкого перевода просидел два часа на верстаке у Пахома».
«Позвольте-позвольте, – сказал я себе, – а разве немецкий перевод – это не поликультурность
И сейчас же, в подтверждение моих размышлений, на глаза попался не абзац, а целый «немецкий» абзацыще:
«Вечером Никита рассматривал картинки в «Ниве» и читал объяснения к картинкам. Интересного было мало. Вот нарисовано: стоит женщина на крыльце с голыми до локтя руками; в волосах у нее – цветы, на плече и у ног – голуби. Через забор скалит зубы какой-то человек с ружьем за плечами. Самое скучное в этой картинке то, что никак нельзя понять, для чего она нарисована. В объяснении сказано: «Кто из вас не видал домашних голубей, этих истинных друзей человека?» (Далее про голубей Никита пропустил.) Кто поутру не любил бросать зернышки этим птицам? Талантливый немецкий художник, Ганс Вурст, изобразил один из таких моментов. Молодая Эльза, дочь пастора, вышла на крыльцо. Голуби увидели свою любимицу и радостно летят к ее ногам. Посмотрите – один сел на ее плечо, другие клюют из ее руки. Молодой сосед, охотник, любуется украдкой на эту картину». Никите представилось, что эта Эльза покормит, покормит голубей и делать ей больше нечего – скука. Отец ее, пастор, тоже где-нибудь в комнатке – сидит на стуле и зевает от скуки. А молодой сосед оскалился, точно у него живот болит, да так и пойдет, оскалясь, по дорожке, и ружье у него не стреляет, конечно. Небо на картинке серое и свет солнца – серый. Никита помуслил карандаш и нарисовал дочери пастора усы».
Это уже потом я вспомнил, что исследователи в свое время все лбы порасшибали об этого самого Ганса Вурста и его усатую девушку в «Ниве»: тыщу раз переворошили все подшивки этого журнала для семейного чтения – так хотелось отыскать им эту самую девушку, которой подрисовал усы толстовский герой. Увы и ах! Ни Ганса Вурста, ни девушки, ни голубей! Ах, Толстой-Толстой, обманул!
«А я что? – говорит Толстой. – Ну да, обманул… А вы разве не знали, кто такой Гансвурст? Это ж Ванька-колбаса, если по-русски. Хитрец, забияка, обжора и трус, который потешал ярмарочную публику трюками и шутками «ниже пояса». Между прочим, дядька моего Буратино. А я думал – вы знали!»
Нет, увы, мы этого не знали, а вот он, Толстой, откуда-то знал.


Пипин Короткий

А еще он откуда-то знал, кто такой Пипин Короткий и жил ли вообще когда-нибудь на свете Пипин Длинный. Герою толстовской повести об этом рассказал тот самый «невыносимый» Аркадий Иванович: став спиной к печке, в черном сюртуке и золотых очках, он живописал своему ученику, как Пипин Короткий разрубил кружку в Суассоне, и при этом с размаху резал воздух ладонью. «Ты должен себе усвоить, – говорил он Никите, – что такие люди, как Пипин Короткий, отличались непоколебимой волей и мужественным характером. Они не отлынивали, как некоторые, от работы, не таращили поминутно глаз на чернильницу, на которой ничего не написано, они даже не знали таких постыдных слов, как «я не могу» или «я устал». Они никогда не крутили себе на лбу вихра, вместо того чтобы усваивать алгебру. Поэтому вот, – он поднимал книгу с засунутым в середину ее пальцем, – до сих пор они служат нам примером».
Не знаю, служил ли примером для просто графа или графа, но уже – красного живший и скончавшийся в восьмом веке Пипин Короткий, но и про него самого, и про суассонскую кружку знали и герой «Детства Никиты», и ее автор. А если так, то встреча с Назаром Ильичом Синебрюховым им была совсем не страшна.
Как, вы не в курсе, кто такой Назар Ильич Синебрюхов? Ну, знаете! Нет, уж этого я вам не скажу! Но имейте в виду, если вы не в курсе, кто такой Пипин Короткий, с Назаром Ильичом Синебрюховым вам лучше не встречаться!

Шлите лягушек бочками, или Как оседлать лорда

Свое первое заграничное путешествие Толстой предпринял в 1906 году. Это была Германия, Дрезден, высшая техническая школа. Как говорится, не было бы счастья – да несчастье помогло: в Петербурге из-за революционных беспорядков был закрыт институт, где Толстой учился, вот и пришлось отправиться за границу. Подумаешь, «заграница», решил Толстой, собрал чемодан и укатил в Дрезден. Даром, что, окончив школу, имел в аттестате единственную тройку – по немецкому. Если что, Ганс Вурст выручит – говорят, с голоду там еще никто не умирал.
Вскоре был Париж – Елисейские и всё остальное. Рассказывают, как однажды, гораздо позже, Толстой потчевал в Париже Михаила Кольцова – потчевал, разумеется, устрицами. Желая поддеть гурмана, Кольцов якобы вытер губы салфеткой и отпустил что-то вроде: «Ну что же, Алёшенька, а теперь по мышам ударим?»
Насчет мышей – не знаю, ничего сказать не могу. А вот по лягушкам красный граф мог и ударить. И это, видимо, наследственное. Перелистаем еще несколько страниц «Детства Никиты»: «Матушка частенько упрекала его [отца героя. – М. П.] в беспечности и легкомыслии, но это происходило от его слишком живого характера. Вдруг, например, отцу придет мысль, что лягушки, которыми были полны все три усадебные пруда, пропадают даром, и он целыми вечерами говорит о том, как их нужно откармливать, выращивать, холить и в бочках отсылать в Париж. «Вот ты смеешься, говорил он матушке, смеявшейся до слез над этими рассказами, а вот увидишь, что я разбогатею на лягушках». Отец велел городить в пруду садки, варил месиво для прикорму и приносил пробных лягушек домой, покуда матушка не заявила, что либо она, либо лягушки, которых она боится до смерти, и что ей противно жить, когда этой гадости полон дом».
Увы, так сосновские лягушки до Парижа и не добрались. А всё почему? Cherchez la femme!
Не добралась до Парижа и наливка из черной смородины, которой угощал отца героя, Василия Никитича, колдыбанский священник Воздвиженский. И хорошо, что не добралась, не то все французы давно сошли бы с ума. Ведь недаром, рассказывая об этом угощении жене, герой заметил, что «если привезти такую наливку в Париж, – французы с ума сойдут». И что бы мы тогда делали с сумасшедшими французами?
А вот что делать с лордами – мы знаем. Лордов нужно запрягать и ездить на них верхом. И он, голубчик, будет этому только рад. Разумеется, если этот лорд – Байрон, и если этот лорд Байрон – жеребец в сосновской усадьбе «Детства Никиты». Ну, не было у его автора для жеребца другого имени, что ты тут поделаешь? Как-то и кличкой-то назвать этого самого «лорда» язык не поворачивается… Что ж, пусть так и остается: «конь по имени Лорд Байрон».

Негр, Амазонка, Огненная Земля и китайские вазы

Борцы с расизмом могут расслабиться: толстовский Негр – это никакой не негр, а тоже жеребец – сильный и злой, тот самый, который присел в оглоблях, храпнул, рванул и легко понес санки по грязи и лужам, а за ним вслед поскакали рабочие, крича и колотя веревками лошадей, сбившихся в кучу.
А еще на страницах той же самой повести читатель встретится с Купером и отправится к темным ущельям Кордильеров, нарисует географическую карту Южной Америки и Амазонку с притоками, Парагвай, Уругвай и Огненную Землю. И даже едва ли не купит вместе с незадачливым отцом героя, Василием Никитичем, две изумительные китайские вазы «для нашей городской квартиры». И жаль, что не купит, – глядишь, уцелели бы эти самые вазы и стояли бы сейчас в мемориальной квартире толстовского Музея-усадьбы, радовали глаз посетителей! Но нет – не судьба. Между прочим, здесь тоже – сherchez la femme, или, как пишет Толстой, «матушка колебалась недолго: тревога за нахождение в руках Василия Никитьевича больших денег и в особенности опасность покупки им никому на свете не нужных китайских ваз заставили Александру Леонтьевну собраться в три дня» и выехать из усадьбы в Самару, перебравшись в которую, герой повести, Никита, поступит во второй класс гимназии.

Свой среди чужих

Так я читал толстовское «Детство Никиты», повесть, герой которой живет в окружении разных культур и культурных контекстов – совсем близких и далеких, современных ему и исторических, реальных и вымышленных, впитывая их, учась взаимодействию с ними и находя себя среди них. Результатом этого и была та самая поликультурность, которая была совершенно органичной и для героя повести, и для ее автора, который, живя в Сосновке, Самаре, Петербурге, Москве, Париже или Берлине, не чувствовал себя чужим среди чужих, а был всегда готов к диалогу, к культурному обмену и взаимообогащению. Видимо, эти же цели преследует и сегодняшнее «поликультурное образование», ради которого и была затеяна конференция в учительском институте, где я делал свой доклад про поликультурного Алексея Н. Толстого.


На фото:
1. Алексей Толстой a la Russe. 1900-е
2. «Скиф» Толстой у «скифа» Волошина. 1910-е
3. «Джигиты» Алексей Н. Толстой и Николай Э. Радлов, 1920-е

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 30 января 2020 года, № 2 (175)
Tags: История Самарской губернии, Культура Самары, Литература
Subscribe

  • «Мы с тобою одной крови, ты и я…»

    Ольга ГОРОДЕЦКАЯ Самара и Сицилия… Что может быть общего у двух этих слов, кроме первой буквы?.. На моей уже полувековой памяти слово…

  • Роман о клезмерах в 5 частях с прологом и эпилогом

    Ольга КРИШТАЛЮК * Пролог Время нынче тревожное, дорогой читатель! Карантинное затишье пугает не только неизвестностью ближайшего…

  • Евразийский оракул

    Ольга ЖУРЧЕВА * Сегодня исполнилось 130 лет со дня рождения Николая Сергеевича Трубецкого. Трубецкой кажется парадоксальной личностью. В…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments