Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Клочки газет, следы чернил

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

Рубрика: Факультет ненужных вещей

– Ну, а что там, к примеру, с Новым годом, ничего не стало ненужным? – это он, редактор.
– Еще как стало, – обрадовался я. – С удовольствием напишу об этом! С удовольствием!

Лет через двадцать преподавательской работы в разных аудиториях, которых у меня, к счастью, всегда было довольно много, я, наконец, понял, что могу от этой работы взять, кроме повторения примерно одного и того же за очень небольшие деньги. Взять для собственного развития, чтобы не стоять на месте и куда-нибудь, но двигаться. Взять же я могу опыт наблюдения над тем самым племенем молодым и незнакомым, которое идет на смену: бодро, уверенно, не оглядываясь и не уступая очереди в гардеробе и университетском буфете. Встаешь в эту очередь вторым и вдруг оказываешься пятнадцатым: это прибежало племя, объявившее, что очередь для них была занята однокурсником у кассы. Вначале я недоумевал, а потом стал наблюдать.
[Spoiler (click to open)]
1

И вот недавно даже позволил себе эксперимент: раздал своим студентам газету, которую вы держите в руках, один из номеров прошлого года. Эксперимент дал неожиданный результат: я выяснил, что мои студенты не знают, что с ней делать, как ее читать, когда перелистывать, не очень ориентируются в макете и в рубриках, а на слово «подвал» реагируют примерно так же, как если бы я сказал им о строении чешуйчатых пресмыкающихся. Несколько номеров газеты по окончании пары остались лежать на столах: студенты представления не имели, что они будут делать с этой газетой дальше, как можно, например, прочесть номер газеты «от корки до корки», сделать вырезки, куда-то их сложить, как-то использовать для дальнейшей работы. Одним словом, эксперимент убедил: «племя» ушло вперед, газета осталась где-то далеко позади.

2

Я не буду вспоминать всю историю газеты со времен царя Гороха – мог бы, но не буду. Не буду рассказывать про роль газеты в провинциальном городе, каким была (и остается) Самара, и про неразрывную связь газеты и литературы. Расскажу только про свой опыт жизни в газете и рядом с газетой, начавшийся давным-давно, когда мне исполнилось лет одиннадцать. Учился я скорее хорошо, чем плохо, но ничем особенным себя не проявлял и от других не отличался. Во всяком случае, ни о каких звездах с неба речи там точно не было. Но как-то однажды, оставив меня после уроков, учительница сказала: дескать, ты, Миша, как будто любишь читать? А писать ничего не пробовал? А ты вот подойди к заместителю главного редактора нашей районной газеты Владимиру Евграфовичу Тулупову: с ним говорили о тебе, может, он что и подскажет…
И вот я иду: не куда-нибудь – в редакцию! Разумеется, я знаю, где она находится. Это знают все, потому что не знать этого просто нельзя. В самом центре села, на втором этаже огромного, как мне тогда казалось, здания, занимающего почти половину улицы! Позже, уже после развала Советского Союза, вся редакция скукожилась до трех-четырех сотрудников, включая редактора, и одной небольшой комнатки, тогда как все остальные кабинеты были заселены разными службами, конторами и конторками, стены покрылись несмываемым слоем грязи, а в коридорах, где когда-то витало что-то почти священное, поселился совсем другой дух. А тогда это была редакция – место, само название которого я произносил с неизменным трепетом, становясь при этом выше и взрослее.
Это была лестница с первого этажа на второй с чудесным запахом типографской краски (на первом этаже находилась типография). Лестница, по ступенькам которой я и сегодня иногда поднимаюсь во сне, – так же, как тридцать с лишним лет тому назад, когда впервые вошел в двери этого необыкновенного здания.
Вот он, второй этаж. Первая дверь прямо – фотолаборатория, и сюда нельзя: здесь готовятся реактивы, печатаются фотоснимки. Если дверь приоткрыта, то, конечно, можно: «Заходи, дорогой!» А дальше – отделы: сельского хозяйства, партийной жизни, писем, ответственный секретарь, заместитель… Ну вот, кажется, это здесь! «Заместитель главного редактора В. Е. Тулупов». «Владимир Евграфович, Евграфович…»
Мне еще не приходилось бывать в таких кабинетах. Может быть, и вообще бывать в кабинетах еще не приходилось. Но этот кабинет был точно особенный: совсем небольшой, со столом, занимавшим его почти целиком, оставляя только узенький проход между кромкой стола и стеной, возле которых стояли несколько стульев. Телефон на столе. Кипы бумаг. И каких бумаг! Отпечатанных на машинке и испещренных карандашной правкой! Крючки, закорючки, ломаные линии, какие-то немыслимые загогулины… А еще – о Боже! – печатная машинка, настоящая. Если протянуть руку, можно дотронуться до ее клавиш…
– Ну что, осмотрелся? Давай-давай, не стесняйся! Значит, говорят, ты что-то пишешь? А почитать принес? Вот и хорошо, ну, давай, читай…
Собираясь на встречу, я и вправду кое-что написал. В простой школьной тетради, каждый опус – на отдельной странице. Новая страница – новая заметка, или рассказ, или «стихотворение»…
Что я тогда читал – не помню. Помню только, что среди всего мною написанного было что-то зарифмованное вроде «я и охотник, я и рыбак…» – и дальше в этом же духе. Владимир Евграфович внимательно выслушал всё, что я ему прочитал, – без улыбки, глядя то в мою сторону, то вдруг куда-то, как мне казалось, через стену, протер очки, щелкнул зачем-то пружиной авторучки:
– Знаешь, старик, это всё хорошо. Хорошо, что ты это написал, но вот, знаешь, что я хотел бы тебе сказать… Я вот хотел напомнить тебе, как это у Лермонтова…
Это был конец рабочего дня, все вымотаны, устали от планерок, летучек, «выездных редакций», а заместитель главного редактора районной газеты внимательно (!) меня выслушивает и, ничего не говоря, не комментируя, начинает читать Лермонтова. Наизусть. Как говорят в школе, «с выражением». Ничего не поясняя. Читает десять минут, двадцать, полчаса. Шестой час вечера. Редакция сельской газеты.
Мне больше ничего не надо было рассказывать про то, что значит «любить поэзию»: там я всё это понял раз и навсегда. И про журналистику, и про районную газету.
А вслед за этим первым восхищением начались «рабочие будни», и здесь мне тоже очень здорово повезло, потому что учила меня этой работе заведующая отделом писем Лидия Остаповна Беспалова. Делала она это очень терпеливо и настойчиво, не давая мне надолго выпадать из процесса этой учебы. Так, незаметно для себя, еще до окончания школы я набрался от нее всего того, что, наверное, можно было бы назвать неким опытом журналистской работы.
Я приходил в редакцию, поднимался по той самой лестнице на второй этаж, поворачивал направо и шел почти до самого конца коридора:
– Можно?
– Проходи-проходи. Ну что, принес что-нибудь? Нет? Ну и ладно. А вот я хотела тебе предложить сходить к одному прекрасному человеку. И очень интересному, кстати. Ну, так что, идем? Сейчас только позвоним, подожди минутку, где у меня справочник… Мария Ивановна, здравствуйте, это Беспалова из редакции. Можно к вам прийти на чай? Когда? Да прямо сейчас! Нет, я не одна приду, с нашим молодым корреспондентом. Читали? Ну, вот и хорошо. Ждите, до встречи!
И мы шли к Марии Ивановне, где нас уже действительно ждали, и там Лидия Остаповна учила меня задавать вопросы, слушать, говорить «здрасьте» и «до свиданья» и еще целой уйме вроде бы ничего не значащих, а на самом деле – невероятно важных вещей, без которых нет и не может быть никакого журналиста.
– Ну что, записать что-нибудь успел? Вот и хорошо. Подумай, что к чему, постарайся не потерять детали, которые могут быть интересны. Если что-то будет не получаться – приходи, подумаем вместе.
И я шел думать. Научился этому постепенно, от зарисовки к зарисовке. Учился «хватать» характерные детали, запоминать жесты, интонации… Понял, что писать надо не только о том, про что рассказывает собеседник, но и о том, как он это делает. «Читателю же интересно, с чем были пирожки, которыми нас угощала Мария Ивановна!» Вот как? А в самом деле, пирожки – с чем они были?.. Так, припоминая начинку пирожков и всё, что я увидел, услышал, записал и запомнил в гостях у очередного героя или героини моей новой заметки, я и писал ее на листочке в клетку, вырванном из школьной тетради, а дня через три-четыре приносил на суд Лидии Остаповне. Впрочем, ее суд был всегда чрезвычайно мягким, дружеским:
– Я там только в двух местах поправила немного, так будет яснее. Ты не против? Ну, и еще вместо «мы» везде «я» поставила: «Я пришел… я спросил…» Ты ведь от своего имени пишешь, зачем же «мы» будет сбивать с толку читателей? Про меня ты забудь, я так, за компанию с тобою хожу.
Лермонтов наизусть, пирожки Марии Ивановны и взрослые занятые люди, которые зачем-то возились с 11-летним четвероклассником, – вот это и есть моя газета, первая и главная, не будь которой, не было бы и всех написанных мной позже статей и книжек. Ну, или все они были бы совсем-совсем другими.

3

И с редактором «Культуры» мы тоже познакомились давным-давно, в плывущем сегодня по самарской действительности корабле-призраке под названием «Дом печати». Самое начало «нулевых», газета «Окна» и малюсенький кабинетик с одним окном на улицу Авроры. Но это совсем не главное, а главное – другое: на борту этих самых «Окон» тогда, как и сейчас, их отважный капитан собирал тех, с кем он рискнет без карты и компаса отправиться в поисках той самой земли, где говорят и думают не только о прибыли и откатах, а о театрах и музеях, о новых книгах и о других книгах – старых, но таких любимых.
Тогда, в начале этих самых «нулевых», я был юнгой на этом корабле и писал коротенькие книжные обзоры и дайджесты интернет-ресурсов, но сегодня, вспоминая это плавание, я благодарен и капитану, взявшему меня на борт, и тем, кто был тогда на этом же корабле. Благодарен за то, что путешествовал в прекрасной компании, и за то, что плыли мы не туда, где учились надувать мыльные пузыри, выдавая ничто за нечто, а туда, где ставили спектакли и открывали настоящие музейные выставки.

4

Что бы я еще рассказал моим студентам о ненужной вещи по имени «газета»? Рассказал бы, если бы они меня об этом спросили, потому что в их учебном плане этого вопроса нет, а нет вопроса – нет и рассказа.
Например, о ящиках «для писем и газет». Когда-то, в пору моего студенчества, на улицах старой Самары еще можно было увидеть не один и не два таких ящика с сохранившимися на конце слов «твердыми знаками». Это потом их снимут и отнесут в пункты приема цветных металлов и антикварные магазины. А тогда они висели на заборах и на входных дверях домов, напоминая о времени, когда жители получали газеты.
Или о почтальонах, почти каждый из которых был очень колоритной фигурой, хорошо знакомой всем жителям района, где он разносил эти самые газеты – еще пахнущие типографской краской и таящие в себе столько всего разного, ожиданного и неожиданного! Почтальоны были очень важными людьми, с которыми все здоровались и которые были посвящены во что-то такое, что было очень важно, но открывалось не всякому.
Или, наконец, о читателях газет. О тех, кто читал их за обеденным столом или за самоваром, как доктор Булавин в «Хождении по мукам». И о тех, кто мог часами сидеть на скамейке в сквере или на набережной, закрывшись от мира этим окном в миры других городов и стран, событий и судеб. А еще о тех, кто с утра пораньше, купив в киоске «Союзпечать» целый ворох свежих газет, на ходу с трудом заталкивал их в портфель и, усевшись у окна трамвая, разворачивал одну за другой в то время, как сидящий за ним или стоящий сбоку зачем-то выхватывал из-за плеча случайные заголовки и обрывки фраз.
Говорят, разбирая после кончины Бахтина его архивы, ученики нашли в них целые стопы внимательно прочитанных и испещренных карандашом газет. Сквозь ворох славословиц и пустых фраз глаз ученого искал в газетных передовицах человека, который был интересен ему даже славословящим и не умеющим самостоятельно оправдать и завершить свою жизнь, помимо очевидных для него мелких успехов и сомнительных результатов.
Коллеги рассказывали, как начинался почти каждый рабочий день профессора Льва Адольфовича Финка: всё с того же вороха газет на столе заведующего кафедрой. Вороха, который внимательно прочитывался и складывался в портфель, чтобы продолжить работу с этими газетами дома…

5

Смывает неумолчный дождь
клочки газет, следы чернил,
все то, что неумолчный вождь
наговорил, насочинил,
– это Борис Слуцкий, который «Лошади в океане» и еще много чего хорошего, тонкого и «слуцкого». «Евреи – люди лихие», «Физики и лирики» – это тоже он, Слуцкий. Слуцкий, который думал, что неумолчный дождь смоет только то, что наговорил «неумолчный вождь», а газета останется. И следы чернил тоже. Но дождь оказался хитрее: он смыл всё.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 16 января 2020 года, № 1 (174)
Tags: Культура повседневности, СМИ, Факультет ненужных вещей
Subscribe

  • На самом дне автобуса

    Зоя КОБОЗЕВА * Так я вижу его и ничуть не жалею, что приходит пора, уносящая росы, что кружится листва, что последняя стая…

  • А поговорить?

    Михаил ПЕРЕПЕЛКИН * Это как землетрясение: под землю уходят не избушки на курьих ножках – целые города и страны. В один миг, да так,…

  • Наследство

    Зоя КОБОЗЕВА * Мое наследство щедрое храня, Ты проживешь и долго, и достойно. Все это будет так. Ты видишь, я спокойна. Счастливой…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments