Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Тайнопись писателя и читательские разгадки

НОВАЯ РУБРИКА: Вслед за мерцающими смыслами

Сергей ГОЛУБКОВ *
Рисунок Сергея САВИНА


Любая интеллектуальная и творческая деятельность так или иначе связана с областью загадочного. В связи с этим замечательный и глубокий писатель и мыслитель Сигизмунд Кржижановский находил парадоксальное различие между наукой и искусством: «Наука – систематическое тайноистребление: растайняет тайны «открытиями», старается проникнуть под кров прикровенного; «неизвестные» допускаются в ее уравнения лишь затем, чтобы быть решенными. Искусство – отайнение вещей: умение не знать неведомое; берет вещь, иссмотренную насквозь, вдоволь навращавшуюся на зрительных осях, и отнимает ее для мира таинственностей; берет давно решенное, «само по себе понятное», доступное, – и разрешает в тайну, а вещь – в себе свое понятие хранящую; где был доступ – там срыв».

[Spoiler (click to open)]
И в другом месте той же рукописи Кржижановского «Арго и Еrgо» находим: «Искусству нужны люди, не знакомящие с незнакомым, а умеющие раззнакомить со знакомым, взять эту вот, намозолившую сознание, пустяковую вещь и возвести ее в мечту и тайну. Даль, свернутая спиралью, лежит внутри каждой вещи, как бы мала и тускла она ни была. У Дали много имен (из них – словарь поэта). Окликните ее в вещи – и она развернется. На окне в доме Бориса Мусатова («II симфония» Андрея Белого) – букет серой ковыли: но чуть подойдут сумерки, и кажется, будто там, у окна, – не букет ковыли, а серое лицо Вечности».
Собственно, сам Сигизмунд Кржижановский как писатель только и делал, что находил таинственные глубины в обыкновенном, в бытовых мелочах, в каких-нибудь стертых метафорах, в ставших речевыми клише будничных фразах. Он как бы старательно отчищал медные пятаки человеческого обиходного суесловия, и монетки начинали сиять, обретая первозданную яркость и новизну. В словах становилась заметной и значимой внутренняя форма, в расхожей литературной цитате как прецедентном тексте выявлялась новая жгучая актуальность.
Люди искусства переводят свои размышления, реальные впечатления, переживания и предвидения на язык причудливых аллегорий и фантазмов, руководствуясь различными мотивировками и соображениями. Писатель, склонный к широким философским обобщениям, движется от бытовой конкретики к символическим абстракциям. Художник мистического миросозерцания обнаруживает в реалиях обычной жизни мерцание непостижимых знаков горнего, таинственного инобытия. Литератор, работающий в сфере политической сатиры, хитроумно кодирует в образной ткани своего произведения процессы и явления современной ему социальной действительности, заостряя их и выводя из пресловутого «автоматизма восприятия». Писатель-пародист предлагает читателю угадать за строчками своего иронического текста знакомый литературный первоисточник. Автор произведения, выполненного в формате альтернативной истории, предлагает новую «оптику» для рассмотрения известных исторических фактов, допуская в игровой форме сослагательное наклонение (что было бы, если бы).
Наверное, в том и заключается суть подлинно заинтересованного чтения как напряженного поиска и счастливого обретения мерцающих в тексте смыслов – либо давно забытых, либо еще не выявленных, но возможных. Читатель всегда готов включить все ресурсы своего мышления, в том числе ассоциативные. По словам того же Кржижановского, «ассоциации идут гуськом, связавшись друг с другом, как альпинисты при восхождении на вершину (по скользким склонам горы). Они почти никогда не ходят в одиночку».
Но чтобы увидеть бесчисленное множество мерцающих в произведении искусства смыслов, надо уметь по-детски непосредственно удивляться тому образному миру, который воздвиг художник. Как написал однажды армянский живописец Мартирос Сарьян, «способность удивляться – один из величайших даров, которым наградила человека природа».
Реципиент, будучи человеком, активно постигающим сложный мир искусства, должен смотреть на художественное произведение одновременно с разных точек зрения, с учетом многопланового контекста (исторического, инонационального, социального). Можно попытаться предположить, какие смыслы книги откроются читателю будущего, скажем, через несколько десятков лет. Ведь в нашей рецептивной практике случаются свои весьма занимательные парадоксы. Порой сама изменившаяся социокультурная действительность вдруг начинает извлекать из какой-нибудь старой (по времени создания) книги совершенно новые и неожиданные смыслы, как это случилось с обновленным восприятием романа Е. Замятина «Мы» (1920) в конце 1980-х годов или повести М. Булгакова «Собачье сердце», по-настоящему прочитанной в это же позднее время.
***
Что означает выражение «мерцающие смыслы»? Уходящие смыслы, теряющие остроту? Утраченные? Или еще не раскрытые, но вероятные? Мы привыкли, что духовно содержательный человек находится в постоянном поиске каких-то заветных смыслов бытия. Эти вечные поиски входили в философские основания трагического гуманизма, столь остро поставившего проблему человека и его тотального сиротства в ХХ столетии.
Появилось и еще одно ставшее популярным выражение – «криптография литературы». В литературном тексте стали видеть своеобразную образно-вербальную тайнопись, понятную только посвященным. Аналитики таких текстов усердно занялись отысканием точных и адекватных произведению семантических ключей. Литературоведческое прочтение стало сложной дешифровкой, отсылающей нас к великому множеству разнообразных культурных текстов, с которыми анализируемая книга находится в напряженном взаимодействии. Каких только версий дешифровки не предлагалось применительно к знаменитому булгаковскому роману «Мастер и Маргарита» – и историко-литературных, и источниковедческих, и политических, и эстетических!
Конечно, нередко конкретные исторические эпохи просто вынуждают писателей прибегать к иносказательным ресурсам «эзопова языка», дабы обойти досадные рогатки цензуры и позволить себе откровенно высказаться по жгучим проблемам современности. В ход идет причудливая вязь аллегорических построений, испытанные временем сказочные и басенные фабулы, знаковые цитаты из прецедентных текстов. Конечно, если система намеков слишком очевидна, то все они будут немедленно считываться не только «властителями дум», серьезными интеллектуалами, но и облеченными властью суровыми «блюстителями дум». Вспомним, как поплатился ссылкой в Минусинск А. Амфитеатров за фельетон «Господа Обмановы», опубликованный в 1901 году. Венценосная семья сразу же узнала себя в заглавных героях сатирической миниатюры, и верховный гнев не заставил себя долго ждать.
Но, в отличие от элементарно-плоскостной фельетонности, бывает и более тонкая ироническая игра философски значимыми затейливыми шифрами, требующая от читателя интеллектуального усилия и соответствующего культурного кругозора. Этой проблеме И. Галинская посвятила работу «Загадки известных книг» (1986), выявляя философские и исторические источники произведений Дж. Сэлинджера и М. Булгакова: «То, что, старательно «кодируя» философское содержание своих произведений, оба писателя использовали (наряду с другими приемами и каждый в необходимых ему пропорциях) богатый экспериментальный опыт Джойса, насыщая текст загадочными эпизодами и символами, сверхсложными аллюзиями, «темными местами» и шифрованными каламбурами, скрытым цитированием и т. п., т. е. всем тем, что в полном объеме входило в «механику джойсовского письма», на наш взгляд, несомненно».
Обнаружить арсенал вероятных, но еще не ставших явными и отдаленно мерцающих смыслов литературного произведения может и такой художественный феномен, как дописывание другими писателями текстов классиков. Этой проблеме посвятила в начале 2000-х годов докторскую диссертацию Е. Абрамовских, ныне профессор Самарского государственного социально-педагогического университета. В 2006 году вышла ее монография «Феномен креативной рецепции незаконченного текста (на материале дописываний незаконченных отрывков А. С. Пушкина)», а в 2008 году в издательстве Российского государственного гуманитарного университета – подготовленная ею своеобразная антология «Пушкин «плюс»: незаконченные произведения А. С. Пушкина в продолжениях творческих читателей ХIХ–ХХ вв.».
Дописывание, по мысли Абрамовских, становится активной формой реального читательского сотворчества, актуализацией заложенных в тексте смыслов. Называя креативную рецепцию незаконченного текста идеальной моделью для изучения, диссертант имеет в виду удивительную наглядность такого читательского диалога с текстом.
***
И самих способов творческого кодирования, и весьма достойных причин обращения к ним у художников всегда было великое множество. И все это, к нашему счастью, делает искусство не простой суммой продиктованных прямолинейной логикой итоговых сентенций (пусть и высокоумных!), а чудесной и занимательной тайнописью, образным многомерным Миром.
Насыщая художественный текст различными культурными кодами, писатель отнюдь не отворачивается от своего читателя, не воздвигает перед ним глухую и непреодолимую стену, а, напротив, приглашает его к активному творческому сотрудничеству, предлагая совместно разрешать сложные проблемы бытия. И это возбуждает такой понятный ответный читательский интерес, ведь любая тайна привлекательна и ее так хочется разгадать.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 16 января 2020 года, № 1 (174)
Tags: Культура, Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments