Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Рильке со славянским акцентом

Австро-Венгрия, Самара и конец прекрасной эпохи

Анна СИНИЦКАЯ *

С тех пор, как 52-миллионная империя ухнула в Лету, ее наследством распоряжается не столько маленькая альпийская страна, сколько музеи и библиотеки, ставшие хранителями драгоценных осколков исчезнувшей страны.
Александр Генис. Картинки с выставки. Климт и Адель

Наступивший 2020-й вместе с последующим 2021-м – перекрестный год Австрии и России. Финал прошедшего года ознаменовался международным фестивалем «Рильке. Мелодия вещей», который прошел в Центральной городской библиотеке имени Н. К. Крупской и Библиотеке № 8.
Мне уже приходилось писать о том, что сугубо элитарная, казалось бы, «высоколобая» интеллектуальная тематика может стать вдруг острой, горячей новостью. Вот и прошедший фестиваль свидетельствует об этом же. Но самое главное: обозначенная повестка дня позволяет говорить не только о литературе, театре и конкретных именах, но, прежде всего, о том, из чего создается городской миф и какие механизмы культурных инициатив работают в региональном контексте.

[Spoiler (click to open)]

Не-зеркало: Самара и Австро-Венгрия

У Самары всяческих перевернутых зеркальных отображений, удобных для обыгрывания на уровне культурного бренда, немало. Если двигаться в глубь истории, то, конечно, вспомнится и «русский Чикаго», и много чего еще, благо мифология запасной столицы позволяет фантазии развернуться. Есть сосед – Саратов, с которым Самару вечно путают. Есть Нижний Новгород – тоже своеобразный двойник, и если сравнивать по уровню той же активности литературной, в том числе поэтической, среды, которая сейчас переживает настоящий бум, то сравнение будет, увы, не в нашу пользу. По крайней мере, пока.
Чисто литературной мифологии маловато: вон Саратов, присвоил в свое время себе Хлестакова, который якобы катил себе в деревню Подкатиловку Саратовской губернии. Саратовская гуманитарная общественность умудрялась в свое время проводить «Хлестаковку» – занятный фестиваль такой был. Жаль, почил в бозе.
Всяческих фестивальных затей вроде бы у нас немало. Есть с почтенной родословной, но их пока немного. Некоторые – не по злому умыслу кураторов, а в силу объективных причин – высвечивают проблемы разных сообществ и институций. Вот нестандартная «Левановка»: фестиваль назван литературной биеннале, однако программа – чисто театрально-драматическая, из собственно самарского литературного цеха (а ведь можно назвать и громкие имена) никого и нет. Выглядит странновато.
Организация литературного – и вообще любого – фестиваля в крупном провинциальном городе – это, прежде всего, способ подвергнуть инвентаризации символический ресурс, которым город располагает, пересмотреть и активизировать потенциал интеллектуально-гуманитарной среды. А если в фестивальном действе важна историко-биографическая конкретика, то реальные и выдуманные детали и малоизвестные факты иногда весьма причудливо вплавляются в местный культурный контекст.
Есть страны и территории, которые принадлежат не истории и географии, а искусству вымысла. Они не просто насквозь литературны, но и сами – генераторы мифов. Так можно назвать Балканы – пороховую бочку Европы, и Македонию – самую сердцевину этой бочки, с язычески-диким Славко Яневским – писателем, умудрившимся соединить соцреализм с магическим реализмом, у которого упыри вырастают на страницах, словно травы. Или Трансильвания, родина вампиров, – более вымышленной страны и не придумать.
Австро-Венгрия – из этого же ряда. Что может быть более фантастичным и легкомысленным, чем эта лоскутная империя? Задворки Европы, породившие Зигмунда Фрейда и Захер-Мазоха, Франца Кафку и Бруно Шульца. В удивительной атмосфере, между опереттами, вальсами, кофе и шницелями, рождалось предчувствие распада.
В самарской истории, если приглядеться, следов Австро-Венгрии, Австрии не так уж и мало. Правда, следы эти остались на страницах, которые пока еще толком не прочитаны. Что в первую очередь приходит на память? Конечно, пивоваренный завод. Автор «проекта» – удачливый предприниматель со сложным именем Альфред Йозеф Максимилиан Вакано Риттер фон Вело – австрийский подданный. Оттуда же, откуда и Бруно Шульц – из галицийского захолустья.
В прошлом году самарцы могли бы отметить столетие события, которое, честно признаться, и вспоминать-то неловко: в 1919 году фон Вакано, объявленный австрийским шпионом и высланный в Бузулук, получает разрешение уехать на родину. Среди наследия «австрийского шпиона» кроме пивзавода (и вокруг него) было еще: городская канализация и баня, механическая прачечная и библиотека для рабочих, больница, школа и детский приют, первые газовые фонари, городской яхт-клуб и коллекции музейных древностей. Не просто благотворительность и меценатство, а социальная программа, или, как бы теперь сказали, культуртрегерская технология.
Городская мифология вбирает и переплавляет трагические подробности, в полном соответствии с австро-венгерским рецептом делая их трагикомическими. Рецепт этот описан в недавнем романе Марии Галиной «Автохтоны»: прошлое рассыпается на безделушки из антикварной коллекции – предмет созерцания для туристов. Некий условный старинный город, культурное пограничье между Западной и Восточной Европой. Настоящие шницели, кофе и штрудель. Театры и особняки, напоминающие безе... История застыла, как маленький мирок, как в стеклянной игрушке, которую можно встряхнуть, и снежная буря завертится вокруг домика, а потом уляжется.
«Мы, понимаете, маленький город. Мы любим свое прошлое. Гордимся им. Прошлое – оно, знаете, легко делается настоящим. Из него можно сделать даже будущее. Самые почтенные люди у нас – краеведы. Собиратели. Коллекционеры. Аптечные пузырьки времен Франца-Иосифа».
Чем Самара хуже?
Теперь к самарскому литературному мифу можно добавить и имя Райнера Марии Рильке.

«Здесь все слишком по-восточному и странно…»

Так Рильке формулирует впечатления о своем путешествии по Волге.
Имя Райнера Марии Рильке в самарском контексте звучит не просто непривычно – скорее, оно вообще не узнано. Всплывает, конечно, связь с именами Марины Цветаевой и Бориса Пастернака: удивительный пример поэтического тройственного союза, тройной переписки, которой, пожалуй, нет аналога в мировой литературе. Кто-то из эрудитов припомнит, что Рильке во время своего паломничества в Россию оказался в Поволжье, где-то мимо Самары проплывал на пароходе. Наверняка сходил на берег. Где именно бродил – неизвестно. Но – проплывал, да. Факт любопытный, что и говорить, но все же он представляется больше казусом из энциклопедии культурных анекдотов, нежели какой-то значимой частью истории.
Однако мы выяснили, что для городского мифа самое важное – это вот такие казусы и анекдоты.
Рильке дважды посещает Россию: в 1899 и в 1900 годах, открыв очередную страницу темы «Европейский поэт и Россия». Знакомство с Толстым, перевод «Слова о полку Игореве» и чеховской «Чайки», общение с московской и петербургской богемой. Разумеется, попытка сочинить тексты на русском, и попытка вполне удачная. Статья о русском искусстве, три ранних рассказа на русско-украинские темы.
А жизнь в деревенской избе у поэта Семена Дрожжина – чем не перформанс?
Волжская – «русская» нота прозвучит еще раз: в 1906 году, будучи на Капри, Рильке встретится с Максимом Горьким. Это другая история. Однако как заманчиво выглядит сама возможность такого «двойного портрета», какой интригой чревата была эта встреча...
Межкультурные связи всегда мифогенны. Связь Рильке с Россией, как оказалось, очень важна, в первую очередь, для самих европейцев. На фестивале «Рильке. Мелодия вещей» перед просмотром фильма «Голос, почти мой», который был предоставлен в рамках партнерства швейцарским Фондом Рильке, прозвучало обращение госпожи Брижитт Дювилляр, директора фонда. Было сказано, что в башне Мюзот, в швейцарском кантоне Вале, где Рильке провел последние годы своей жизни, до сих пор висит русская икона, которая всегда была с поэтом.
Китч? Да, почти. Но есть в этом что-то трогательное: поневоле уверуешь, что знаки культуры способны преодолевать время и помогут забыть политические разногласия. И та мозаика, из которой складывалась фестивальная программа, позволила увидеть, что важен не только ее герой, но и сама возможность конструировать новые – и творческие, и исследовательские – возможности, ощутить литературный миф как поле импровизации и эксперимента.
Один из гостей фестиваля, теоретик и философ искусства, профессор РГГУ Александр Марков, отметил, что «РилькеФест» – с легкой руки профессора, видимо, фестиваль так и будет называться «в просторечии» – получился «научно-творческим». Действительно: открывшись лекцией Николая Рымаря («Поэзия как попытка быть»), действо продолжилось комментариями и чтениями поэзии и писем Рильке в оригинале. Впервые в Самаре прозвучали переводы стихов («Книга Часов», презентация перевода «Реквием по Вольфу, графу Калькройту») в исполнении Алеши Прокопьева – поэта-переводчика с мировым именем, который призвал смелее нарушать узкопрофессиональные филологические границы: читательская влюбленность в текст, свободная активность оказались важнее, чем филологические тонкости.
Комментарии профессионалов-германистов переплетались с высказываниями «любителей»: на рилькевском фестивале состоялась презентация «Лаборатории понимания и перевода» – библиотечного проекта, направленного на «медленное чтение». Не в привычном его понимании, когда есть авторитетный толкователь текстов и есть внимающие ему профаны; а есть живой диалог, и экспертное мнение может высказать любой участник, а перевод является ступеньками к пониманию текста, в первую очередь – на родном языке, а не только в процессе перевода. Впрочем, и переводческий процесс оказался опытом, увлекательным для публики: мастер-класс Lyriksalat от Веры Сибирцевой (НИУ ВШЭ, Австрийская библиотека в Нижнем Новгороде) превратился в интеллектуальный аттракцион.
Обнаружилось, что инициатива фестиваля – это, прежде всего, рождение среды, творческого сообщества, которое способно создать проект (нечто сделанное и конечное) и сюжет (органически развивающееся) одновременно.
Сам Рильке прилагал невероятные усилия в работе – не только над стихами, но и над образом своей биографии. Создание мифа оказывается неотделимо и от его разрушения. И вместо мечтательного поэта, созерцающего звезды, мы видим невероятно трудолюбивого литератора, который пишет стихи и рассказы, пьесы и рецензии, фельетоны и либретто для оперетт, строит карьеру журналиста, заводит знакомства во всех салонах и кружках Праги. Не все было воплощено, но даже сам перечень рилькевских идей впечатляет: литературный журнал, объединение молодых писателей, модель «интимного», камерного театра, в котором ставились бы пьесы современных драматургов и самого Рильке. И даже такое филантропическое издательское предприятие: серия дешевых литературных сборников, которые бесплатно распределялись бы среди населения Праги (три таких сборника вышло под названием «Подорожник»).
Поэт – не просто тайный мечтатель и певец мистического мира. Поэт, художник становится проектом. Звучит странно, даже кощунственно, но вполне отвечает требованиям современности: у литературных сообществ прошлого стоит многому поучиться. Творческий проект может быть живым, непринужденным – и в то же время детально продуманным. Он способен сдвигать границы и обнаруживать новые возможности коммуникации.
И классический текст, созданный в позапрошлом веке, может стать полем рискованного эксперимента. В Библиотеке № 8 продемонстрированы театральная читка пьесы Рильке «Белая Княгиня» (Игорь Кузнецов), художественное чтение, экскурсия по выставке, посвященная не-встрече Рильке и Цветаевой (Наталья Фёдорочева), пластические перформансы на мотивы рилькевской поэзии в исполнении Евы Гузовой погружали зрителей в мир непривычных, далеких от повседневности образов.
Чтобы слышать катастрофу истории, надо обладать особым слухом. Концерт камерной музыки, прозвучавший в дни фестиваля, позволил вслушаться в изломанные ритмы начала ХХ века. Выступление Анны Лазанчиной (флейта) и Марии Минайленко (фортепиано) раскрыло необычное переплетение романтизма и экспрессионизма, проникновение хаоса в мир гармонии. Произведения Пауля Хиндемита, Карла Рейнеке, Франсиса Пуленка, Анри Русселя и Иржи Пауэра выразили ужасы мировой войны, разрушительную силу смерти и боли, которыми ознаменовался финал Belle Époque.
Многие идеи, прозвучавшие в начале фестиваля, были закольцованы и получили отклик в финале – на круглом столе, посвященном образам классика и культового поэта и теме границ, пограничного состояния в культуре. И если для немцев и австрийцев имя Рильке означает нечто архаически-хрестоматийное, цитаты с бабушкиных отрывных календарей, то для отечественных филологов и поэтов он до сих пор не до конца прочитанный автор. Названный Верхарном лучшим поэтом Европы, Рильке является фигурой, которая сама по себе символически обозначает и выражает границы: Австрия, Германия, Чехия, Россия, Франция, Италия. Попытки прочесть его творчество и биографию обнаруживают новый потенциал: рассуждение о границах в культуре и поэзии может быть импровизацией, ценной самой по себе, без всякой практической задачи – просто потому, что она есть.
Даже если очередной «конец прекрасной эпохи» не за горами.

* Кандидат филологических наук, ведущий библиограф СМИБС.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 16 января 2020 года, № 1 (174)
Tags: Библиотеки, Культура Самары, Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments