Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Судьба «Белой Дьяволицы», или Искусство сотворения репутации

Сергей ГОЛУБКОВ *

Есть разные биографические повествования. Мы знаем авторитетные научные биографии академического типа, покоящиеся на прочном фундаменте великого множества привлеченных и добросовестно изученных архивных материалов, редких документов. Знаем увлекательно написанные популярные жизнеописания, которых немало было издано в серии «Жизнь замечательных людей». А есть и биографические книги-напоминания, книги-пунктиры, призванные просто незатейливо напомнить о человеке, облик которого сохранили многие мемуары современников, запечатлели писательские дневники, записные книжки и эпистолярии, зафиксировали фотографии. Именно такова книга Ольги Бутковой «Зинаида Гиппиус» **. На обложке издания стоит набранный мелким шрифтом подзаголовок: «Муза Д. С. Мережковского».

Книга достаточно конспективна, она просто расставляет вехи-акценты. Вот мысль о бессистемности полученного образования, что, впрочем, не помешало Зинаиде Николаевне стать незаурядной творческой личностью. Вот беглая мысль о роли судьбоносного случая, который свел будущую поэтессу, светскую львицу и хозяйку литературного салона с Мережковским. Вот суждение о лежащем в основе взаимоотношений супругов благодетельном принципе дополнительности: «Именно в первые годы совместной жизни они создали себя и друг друга. Но видели мир они всегда по-разному, никогда не повторяя друг друга. Похожими они никогда не были». Может быть, именно в этой подчеркнутой разности и заключался секрет прочности их отношений.

[Spoiler (click to open)]
Любая книга, в том числе биографическая, всегда является удобным поводом поразмышлять о личности, чье жизнеописание (пусть и в торопливых набросках) разворачивается перед глазами читателя. Судьба Зинаиды Гиппиус (1869–1945) интересна, прежде всего, тем, что вплотную подводит к проблеме парадокса обретения репутации. В самом деле, как создается та или иная литературная репутация? В случае с Гиппиус мы имеем воплощение очевидной страсти к нарушению всех и всяческих границ. Конечно, немало этому способствовала сама уникальная и многомерная культурная эпоха. Это было время, когда всеобщим стремлением были, скажем так, тяга к расширению мистического, интерес к необычным духовным практикам (восточным верованиям, опыту отечественных сектантов), попытки построить свои альтернативные духовные союзы.
Но есть и обратное отношение к границе: не разрушение, а сотворение границы как поведенческая стратегия. Разрушая разные культурные границы и табу, Зинаида Гиппиус в то же время принципиально ограждала себя невидимой границей, дистанцировалась от других, за что ее, кстати, порой и не любили.
Мемуаристы оставили разные свидетельства, в том числе достаточно ядовитые. Вот саркастические строки Андрея Белого: «Тут зажмурил глаза; из качалки – сверкало; 3. Гиппиус, точно оса в человеческий рост... ком вспученных красных волос (коль распустит – до пят) укрывал очень маленькое и кривое какое-то личико; пудра и блеск от лорнетки, в которую вставился зеленоватый глаз; перебирала граненые бусы, уставясь в меня, пятя пламень губы, осыпаяся пудрою; с лобика, точно сияющий глаз, свисал камень: на черной подвеске; с безгрудой груди тарахтел черный крест; и ударила блесками пряжка с ботиночки; нога на ногу; шлейф белого платья в обтяжку закинула; прелесть ее костяного, безбокого остова напоминала причастницу, ловко пленяющую сатану».
Современники неизменно подчеркивали «единственность», «исключительность» Гиппиус, называя ее продуктом «ручной работы». Причем мемуаристы противоречивы в своих оценках. Так, Георгий Адамович настаивал, что «это была самая замечательная женщина, которую пришлось мне на моем веку знать. Не писательница, не поэт, а именно женщина, человек, среди, может быть, и более одаренных поэтесс, которых я встречал». А Нина Берберова, автор книги «Курсив мой», напротив, отказывала ей в этом качестве: «Она, несомненно, искусственно выработала в себе две внешние черты: спокойствие и женственность. Внутри она не была спокойна. И она не была женщиной». Что же, противоречивость оценок вполне закономерна.
Зинаида Николаевна была вместилищем самых разнородных свойств и простым фактом своего существования кого-то могла восхитить, очаровать, а у кого-то вызвать и активное неприятие. Однако странная «сатанесса», способная порой оттолкнуть посетителя литературного салона (что было, скажем, в известном случае с Николаем Гумилевым), обладала каким-то особым таинственным даром, некоей магией. Это был редкий дар связывать нитями дружбы-сотрудничества-соперничества-интриги самых разных талантливых людей. Слова «дар» и «талантливых» здесь не случайны. Это ведь тоже немаловажное качество – распознать одаренность человека и определить ему нишу в системе культурной коммуникации.
Конечно, тут было и немало столь характерной для того времени игры. Играя с различными масками, Зинаида Гиппиус во многом устраивала театр для себя, в котором была демиургом, законодателем, верховным судией. Надо отметить, что из этих социокультурных ролей одновременно сплеталась внешняя защитная оболочка, скрывавшая подлинную суть, может быть, и ранимого человека. Это наблюдение сделал Андрей Белый в своей мемуарной книге «Начало века»: «Поздней, разглядевши З. Н., постоянно наталкивался на этот другой ее облик: облик робевшей гимназистки».
Склонная к яркому и дерзкому эпатажу, творящая автомиф об андрогинности, резкая в своих критических оценках и выражении симпатий-антипатий, Зинаида Гиппиус порой соскальзывала в плоскость самопародирования, что подмечали поэты-современники, делая ее героиней язвительных эпиграмм и пародий.
Современники открывали разные грани творческой личности Гиппиус. Владимир Злобин, секретарь и хранитель архива Гиппиус и Мережковского, например, особо выделял ее стихи: «Судьба этой женщины необычайна. Да, между той Зинаидой Николаевной, которую мы знаем, и той, какой она была на самом деле, – пропасть. Она оставила после себя записные книжки, дневники, письма. Но главное – стихи. Вот ее настоящая автобиография. В них – вся ее жизнь, без прикрас, со всеми срывами и взлетами. Но их надо уметь прочесть. Если нет к ним ключа, лучше их не трогать: попадешь в лабиринт, из которого не выбраться».
Гиппиус была известна и как прозаик, и как критик, писавший под псевдонимом Антон Крайний, и как мемуарист. Оценивая книгу мемуарных очерков Зинаиды Николаевны «Живые лица», поэт и критик Владислав Ходасевич подчеркивал: «В своих описаниях Гиппиус отнюдь не гонится за беспристрастием и бесстрастием. Она, видимо, и сама хочет быть мемуаристом, а не историком; свидетелем, а не судьей. Она наблюдает зорко, но «со своей точки зрения», не скрывая своих симпатий и антипатий, не затушевывая своей заинтересованности в той или иной оценке людей и событий. Сквозь как будто слегка небрежный, капризный говорок ее повествования, читатель все время чувствует очень ясно, что ее отношение к изображаемому как было, так и осталось не только созерцательно, но и действенно – и даже гораздо более действенно, чем созерцательно. Таким образом, кроме описанных в этой книге людей перед читателем автоматически возникает нескрываемое, очень «живое лицо» самой Гиппиус».
Обычный мемуарист может занять позицию отвлеченного наблюдателя. Да, такое справедливо для многих литераторов, бравшихся за воспоминания, но только не для Зинаиды Гиппиус, и тут Ходасевич уловил самую суть противоречивого, но яркого в этой своей противоречивости явления, представавшего под разными наименованиями: «сатанесса», «амазонка», «белая дьяволица», «мадонна декаданса», «ласковая кобра», «зеленоглазая наяда», «светская львица», «муза Мережковского».
А что осталось от этого оригинального явления сейчас, в наш век гаджетов, торопливых социальных сетей и интернетной суетности? Интересно посмотреть на Гиппиус глазами сегодняшних литераторов, людей другого века и других ценностных координат. Вот современный прозаик Роман Сенчин пишет, что «Зинаида Гиппиус не осталась в русской литературе произведениями, которые знают многие, строками, засевшими в памяти. Она известна своей биографией, а вернее – судьбой. <…> Если бы они с мужем просто писали, остались бы наверняка интересными литераторами, не больше. Но одного творчества им оказалось мало – требовалось жизнетворчество. Они открыли салон в своей просторной квартире в «доме Музури». Салон Гиппиус и Мережковского притягивал поэтов, прозаиков, философов, даже духовенство – там кипела мысль, рождались идеи, там, по словам Андрея Белого, «воистину творили культуру». Через их квартиру прошли, пожалуй, все значимые фигуры Серебряного века от Бердяева и Розанова до Горького и Есенина. Потом многие из них сыпали проклятиями в адрес хозяев, но тогда именно там обретали известность, вес, статус».
В самом деле, это особое творчество – создание оживленного «культурного перекрестка», на котором встречаются все ключевые персоны эпохи. Тут нужны особые качества личности, какой-то особый магнетизм. Не каждый (даже вполне самодостаточный) писатель способен на такое социокультурное созидание.
В одном из стихотворений 1902 года Зинаида Гиппиус четко сформулировала свое жизненное кредо. Стихотворение, кстати, называется «Что есть грех». И уже первая строка определяет то, чего никогда не было в творческой судьбе поэтессы: «Гpex – маломыслие и малодеянье». Деятельная натура Зинаиды Николаевны не оставляла ни малейшего места какой-либо пустой праздности. И ясно, что уже по этой причине из истории русской литературы невозможно изъять имя З. Н. Гиппиус. И вовсе не потому, что она была женой и музой Д. С. Мережковского.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.
** Буткова О. Зинаида Гиппиус. – М.: РИПОЛ классик, 2017. – 224 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 5 декабря 2019 года, № 22 (172)
Tags: Литература
Subscribe

  • Дежавю

    Виктор ДОЛОНЬКО Когда в 1980-м большевики отменили Грушинский, пустили электрички мимо фестивальной поляны без остановок, а саму поляну оцепили…

  • Слухи о Грушинском

    Сколько слухов наши уши поражает, Сколько сплетен разъедает, словно моль! Ходят слухи, будто всё подорожает – абсолютно, А…

  • «Мы с тобою одной крови, ты и я…»

    Ольга ГОРОДЕЦКАЯ Самара и Сицилия… Что может быть общего у двух этих слов, кроме первой буквы?.. На моей уже полувековой памяти слово…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments