Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Изумрудные зёрнышки

Рубрика: Измерения

Зоя КОБОЗЕВА *

Но, сознавая собственную зыбкость,
Ты будешь вновь разглядывать улыбки
и различать за мишурою ценность,
как за щитом самообмана – нежность...
О, ощути за суетностью цельность
и на обычном циферблате – вечность!
И. Бродский

Мне кажется, в старости есть истина и невероятная художественность. Не в искусственно состаренной старости, а в аутентичной. Не модный винтаж, а старомодность.
В Самаре большая напряженка со старостью. Увы. Самара любит молодость и блеск. Поэтому ее и прозвали купеческой. Преуспеть, успеть, выбиться, насладиться деньгами, омолодиться, все эти мифы тут у нас живут о самых красивых девушках из Самары. О каких красивых? Мне сто лет назад один попутчик лукавый так и объяснил: «Взращенных на волжских хлебах»!

[Spoiler (click to open)]
Ядреная, спелая, вот-вот разорвется, упругая, соломенноволосая, розовощекая, пухлогубая, васильковоглазая, с ногами-жеребенками, с грудями разбросанными, рожь колосистая, песня о Волге. Ни плохо, ни хорошо. Просто город такой. Вечно юный, не помнящий родства. Один только поклон в сторону родства: памятники великим. Все великие с великими дружат. Самара – семейная.
А старость – это одиночество. Одиночество старого дома: «Старая лестница, / Что ты не спишь? / Что ты всё время скрипишь и скрипишь? / Милый мой мальчик, / Когда же мне спать? / Надо людей провожать и встречать…»
Одиночество благородно и художественно. Оно не ущемление, не изгнание, не забвение. Просто не все в этом городе по состоянию души могут позволить себе быть одинокими. Одиноко гулять по старым улицам среди старых домов. Присаживаться на старинные скамьи. Читать старые книги и газеты. Надевать старое пальто, галоши. Закутываться в старую шаль и прижимать к груди рукой, изрезанной морщинами, свой старый ридикюль. Надвигать на благородный старый лоб кокетливую шляпку-таблетку и повязывать поверх нее старинную паутинку. Пудриться из старой пудреницы старой вкусной ватой. Доставать старый синий флакон любимых духов «Пани Валевская» или «Красная Москва». Прикалывать старую брошь к старинному жабо. Занимать старое любимое кресло в партере.
Старость должна быть гордой. И потому красивой. Твоя порода – твоя старость. Вернее, твоя старость – твоя порода. А я – на полпути от вязаной шапки к паутинке и таблетке. Пробегая мимо, должна остановиться и залюбоваться. А Вы… Вы должны меня очаровать и угостить старым коньяком. И рассказать историю – просто блеск, какую историю, просто «шик, блеск, тру-ля-ля», чтобы я уверовала окончательно: всё лучшее у меня впереди, «лимонная роща, каскад водопада».
Безусловно, кто-то сейчас в своих плюшевых старинных думках под гордым трюмо, среди томиков Надсона, улыбнулся улыбкой обладателя антикварной роскоши. Но в целом в городе простых мещанских домов и дерзких мещанских котов старости-старомодности не видно. В массе своей горожанин Самары – юн, подтянут и энергичен в традициях своей социальности. А социальность для большинства – торговля. Горожанин Самары – юный торговец, старый торговец, подтянутый торговец, активный торговец, никаких «недорослей князей Голицыных». А если не юн и не подтянут (и не торговец) – то значит странный. Городской чудак или чудачка.
Даже европейская мода на блошиные рынки обошла Самару. У нас есть «Птичка» и тротуарный рынок в районе Крытого рынка. «Птичка» не в том районе расположена, чтобы стать местом вдохновения художников и дизайнеров. Район «Птичьего рынка» – очень живой, слишком живой, чтобы стать частью роскошного аутентичного гедонизма старости. Там по соседству шубы из 90-х. Там котята с чумкой. Там валенки – кстати, распрекрасные, с галошами. Там варежки и сантехника. Всё скученно и очень утилитарно, нужно для дела, для жизни. Там дела. А не искусство. А в антикварных магазинах – нет улицы, нет ее дыхания естественного. Антиквариат у нас не массовый продукт. На любителя.
Однажды мне на лекцию одна барышня Оля принесла в качестве подарка пояс, купленный на развале, на тротуаре, на газетках и клеенках у одной бабушки около Крытого рынка. Пояс был бывший золотой, широкий, бывший кожаный, с дырочками-ришелье, с пряжкой. Оля сказала мне, даря: «Только я не успела его помыть! На машине мимо ехала и увидела». Я храню Олин подарок, так и не помыв. Храню, как мечту о блошиных рынках Парижа.
А вообще, когда я прохожу мимо этих развалов ненужных, грязных, некрасивых, нищенских асфальтовых рядов, меня охватывает ужас. Столько людей несут сюда домашний грязный хлам, раскладывают его и стоят весь день. Я каждый раз думаю, проходя: это страшная нужда их толкает на такую безнадежную торговлю или любовь самарская к торговле как таковой? Стоять и торговать. А вот моя бабуля когда-то давно все ведра с вишней и яблоками с дачи раздавала бесплатно. Везла на автобусе в город эти ведра и раздавала соседям. И мне привила некоторую брезгливость к торговле.
Боже, что же с нами делает жизнь, если мы стоим вдоль тротуаров с древними мутными советскими рюмками и с журналами «Пионер»… Или семьями бродим по гигантским торговым центрам, как по Лувру…
В дореволюционной Самаре были такие бродячие торговцы – старьевщики, менялы, которых К. П. Головкин описывает в своих «Краеведческих записках», называя «продавцами пареной дули» (дуля – это груша):
«Появлялся он обыкновенно в разных частях города, везя небольшую 4-х или 2-х колёсную тележку, на которой стояла деревянная в виде лохани посудина, в которой помещалась сомнительного вида и качества пареная дуля. Дуля не продавалась, а менялась на разного рода старьё: старое ржавое железо, кости, тряпки, бутылки и прочее. Всё это бралось руками, и этими же руками ловилась и подавалась клиентам дуля. Главными потребителями являлась улица, то есть подростки и ребята, которые загодя припасали и хранили в укромных углах меновую ценность».
Опять не то? Не тот пример? Опять всё ближе к тротуару. А вот в названиях улиц нашего города есть прилагательное «старая»? Ново-Садовая есть. Опять всё новое. А старое? Улица Старого Сада, к примеру?..
«Старой ведёрной называлась лавка, торговавшая вином и отпускавшая его не мелкой посудой, а вёдрами. Находилась она на Алексеевской улице, на месте 2-го дома от угла Самарской, на левой стороне улицы, если идти от Волги к Ильинской площади. Многие старожилы при определении ее называли таковую «кабак», «разливочная» и прочее.
Старой она называлась потому, что она оказалась действительно старой после того, как открылись новые лавки, отпускавшие вино вёдрами. Когда нужно было определить какое-либо место этого района, еще в 80-х годах, то обыкновенно говорили: «это за старой ведёрной», «пройдя старую ведёрную», «не доходя», «около» и т. д.».
Возвращаясь к тому, какую старость красивую я видела на улицах Самары, то мне на всю жизнь запомнилась одна пожилая дама в трамвае. Моя дочь тогда была крошечкой в панталонах. Мы забрались с ней однажды в набитый трамвай. На самом последнем сиденье восседала она, фея из «Снежной королевы», к которой Герда угодила в сад. Фея поманила мою Лизу к себе. Посмотрела на нее. Сообщила, что едет на заседание общества пушкинистов в областную библиотеку. И добавила, любуясь Лизочкой: «Детки, они же – изумрудные зернышки!»
Вот я так и живу после той встречи, о любых детках, больших и маленьких, думаю: «Они же изумрудные зернышки».
 

Не осуждая позднего раскаянья,

не искажая истины условной,

ты отражаешь Авеля и Каина,

как будто отражаешь маски клоуна.

Как будто все мы – только гости поздние,

как будто наспех поправляем галстуки,

как будто одинаково – погостами –

покончим мы, разнообразно алчущие.


* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 5 декабря 2019 года, № 22 (172)
Tags: Измерения, Культура Самары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments