Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Креативное мышление отца Сергия Рыбакова

Беседовали Светлана ВНУКОВА и Виктор ДОЛОНЬКО

Отец Сергий Рыбаков о том, можно ли читать православному человеку «Лолиту» Набокова, слушать лекции о магических практиках пещерного человека и смотреть фильм «Левиафан».

На разговор с отцом Сергием РЫБАКОВЫМ, настоятелем храма Святой Татианы, нас подвиг филолог, писатель, поэт Леонид Немцев. Леонид Владимирович читает лекции в храме Святой Татианы, а посвящены они мифологии. «Мифология и православный храм. Нет ли здесь противоречия?» – подумали мы и попросили настоятеля храма о встрече. И отец Сергий согласился.


[Spoiler (click to open)]
Светлана ВНУКОВА: Начальник мой отлично информирован о просвещенческой деятельности вашего, отец Сергий, храма. Он такие вещи строго отслеживает. Я ж ленива, нелюбопытна и про это про всё узнала вот только сейчас. И, честно скажу, многое из того, что происходит у вас в цоколе, меня удивило. Например, китайский язык зачем здесь изучают?
Нас же объединили с аэрокосмическим университетом, а там очень много аспирантов иностранных. И есть аспирант из Китая, который еще у себя на родине принял православие (хотя в Китае принять православие довольно рискованно). И вот он приехал в Россию, в Самару, и не только затем, чтобы повысить уровень образования. Он хотел узнать больше о вере, которую принял на родине, но ни бельмеса по-русски не понимал. Ему нужно было пройти русификацию. Перепрошиться, как мы здесь шутили. А как ее быстро пройти, русификацию? Идеальный вариант – начать общаться с русскими и желательно за стенами университета.

СВ: И он пришел к вам?
На службу. У него был служебник на английском языке отца Александра Шмемана. Петр (он Петр в крещении) пришел с этим своим служебником и следил на английском за литургией. Этой жажде слышать, понимать и знать свою веру, которую чаще нахожу в иностранцах или людях, переходящих из иных конфессий, я, кстати сказать, всегда поражался и ставил ее в пример нашим прихожанам. Петр как раз этот случай. Вторым священником на тот момент у нас был отец Алексий Белоцерковский, который очень недурственно разговаривает по-английски. Они начали общаться, завязалась дружба, ну и как-то мы сели втроем и подумали: а почему бы не организовать здесь курсы китайского языка? Точно таким же образом у нас здесь проходили русификацию испанский аспирант вел курсы испанского, и французский – преподавал французский. Но француз и испанец – католики, и им здесь было не очень комфортно. А Петр вмонтировался в приходскую жизнь, стал неотъемлемой частью общины. По воскресеньям – на службе, исповедуется, причащается. И праздники с нами разделяет. Все, кому он китайский преподает, ему братья. А еще же он миссионерствует. Из года в год к нам сюда приезжают студенты из Китая. Насколько я понимаю, держатся они диаспорно и стараются сразу найти старших, уже прошедших адаптацию. Петр – один из таковых старших. Он устраивает им экскурсии в храм, знакомит с православием. Ежегодно у нас проходит паломническая поездка в Богдановку, и уже года три она не мыслится без наших друзей из Китая.

СВ: А почему француз с испанцем в католический храм не пошли преподавать?
Ну, Петр же рекламу сделал. Мол, есть такой классный батюшка: всех принимает, никого не выгоняет.

Виктор ДОЛОНЬКО: А вот у вас была фрейдистская оговорка. «Нас, сказали вы, объединили с аэрокосмическим университетом». Кого «вас»?
СВ: Начина-а-ается. И зачем я только взяла его с собой, этого начальника?
Этот храм задумывался как домо́вая церковь госуниверситета. Была задача сделать что-то похожее в этом смысле на МГУ, где есть храм Святой Татианы. В нашем храме и не предполагалось иных прихожан, кроме студентов и профессорско-преподавательского состава. Высоток же еще и в помине не было. Из Оврага ходить сюда не с руки. Предполагалось, что будет восстановлена дореволюционная традиция духовнического окормления православной части студенчества и преподавателей, что храм будет нести, помимо привычных служений, служение миссионерское и просветительское. И до сих пор во всех университетских бумагах храм значится как Центр православной культуры. Поэтому мы как бы себя не отделяем. Говорим «храм Святой Татианы», подразумеваем университет.

СВ: Вы и сами в нашем университете учились?
Нет, я учился в СГИКе. Изучал теорию и историю культуры у Владимира Ивановича Ионесова. Он и моим научным руководителем был в аспирантуре. Я ее окончил этим летом.

СВ: И тема кандидатской?
«Аскетизм как духовный опыт и культурная практика в дискурсе культурологического знания». Она пока дописывается. А поступал я в академию (тогда СГИК академией был) после семинарии. Уже будучи священником. Мой духовник привил мне четкое представление о том, что священник должен быть или опытным – через борьбу со страстями и грехами, или высокообразованным, чтобы компенсировать недостаток святого жития хотя бы глубоким пониманием жизни. Может, именно поэтому древние каноны велели принимать священный сан не раньше 35 лет. А мне сейчас только 34. А рукополагали меня в 21 год. И что я мог сказать людям, которые приходят к священнику с очень серьезными проблемами и вопросами? Поэтому решил, что второе образование крайне необходимо. Расширить кругозор, чтоб не застрять в шаблонах и клише.

ВД: Вот смотрю я на темы лекций, которые читают в вашем храме. Лекторы поднимают проблему мифологического сознания. В церкви. Но ведь храм, в широком смысле этого слова, построен на мифологическом сознании. Вы привносите в духовную жизнь инструментарий из светской научной жизни, которая в определенном смысле конфликтует с устоями, которых вы придерживаетесь. Вы в соответствии с этими устоями живете, а они вас как бы препарируют. Лет пять назад в серии «Жизнь замечательных людей» (!) вышла книжка, которая называется «Моисей». «Моисей» в «ЖЗЛ». И я понял, что следующий том этой серии будет о Медузе Горгоне. Я утрирую, конечно. Но это же мировоззренческий конфликт.
В 2007-м году мы с отцом Алексием Богородцевым, тогдашним настоятелем храма, задумали создать в храме клуб православной молодежи. В первую очередь, студенческой, у которой накопились вопросы к церкви. И мы решили, что это не будет богословский институт, что мы будем развивать молодых людей всесторонне. И я придерживаюсь этой стратегии до сих пор. Но поскольку я человек, может быть, несколько эгоистичный, то притаскиваю сюда тех, кто интересен именно мне.
Например, Валерия Бондаренко. Мы ходили с супругой в «Ракурс» на фильмы, слушали там Валерия и восхищались. Потом он начал читать лекции в галерее «Открытое пространство», и мы начали ходить к нему туда. У нас появились дети, и мы уже не имели возможности ходить на лекции одновременно. В какой-то из дней шел я, слушал, конспектировал, приходил домой, супруге пересказывал. На следующую лекцию шла она, и в какой-то момент я подумал: а почему бы не пригласить Валерия Вениаминовича в храм? Сказано – сделано. И он поднимал здесь самые разные темы. Сам вспоминает, прежде всего, большой поэтический вечер по Хармсу. И, действительно, было здорово. Все вот это пространство [Разговор шел в цокольном этаже храма. – Ред.] было и оформлено в духе абсурдизма. Замечательный получился вечер.
А что касается Леонида Владимировича Немцева, то одной из самых провокационных лекций была первая его лекция по «Лолите» Набокова. Считается, что роман про педофилию, а тут приходит человек и знакомит нас с совершенно иной точкой зрения. И видели бы вы, как слушали Немцева в тот вечер! Все просто с открытыми ртами сидели. Собственно, это и было нашей задачей. Расширить, как я уже говорил, границы знания у молодых людей, которые в этот наш клуб ходят. Снять для них с каких-то вещей, с каких-то книг, музыки, фильмов ярлыки. Показать, насколько это ошибочно: полагать, что какие-то темы даже и стоять не должны в повестке православного человека. Что о них не нужно и думать.
Что касается мифологического цикла... Я просто опять же звоню Леониду Владимировичу как другу нашего клуба и говорю: «Хотелось бы вновь вас увидеть. О чем бы вы могли поразговаривать?»«А вот могу поразговаривать об этом», – говорит Леонид Владимирович. Я прикидываю: Лосев, будучи уже тайным монахом Андроником, пишет «Диалектику мифа». То есть для него эти вещи непротиворечивые, они не вступают в конфликт. И я думаю: а почему нет? Почему бы православному человеку не знать, например, как функционируют разные уровни нашего сознания. Очень же легко у человека может быть одновременно и религиозное, и мифическое, и научное сознание, и человек зачастую и не усматривает в этом какого-то несоответствия. И поэтому неплохо бы рассказать ему, например, о том, как мы можем бесконечно отыгрывать архетипические сценарии. О мифе именно в лосевском понимании. Считаю такой разговор полезным. Мир религии знаком современному христианину, по большому счету, на уровне пасьянса со свечками в подсвечнике, но не знаком на глубинном уровне. И в результате мы очень легко превращаем сакральное пространство православного храма в языческое капище. Но для того, чтобы это отрефлексировать, нужно, по крайней мере, знать, что, когда я задаю вопрос, какому святому от головной боли молиться, я задаю вопрос чисто языческий. Это магизм.


ВД: А может, таблетку?
– Именно это в такие моменты я и предлагаю. Хотя эффект плацебо, конечно, никто не отменял. И у кого-то действительно, наверное, головная боль проходит, когда они ставят свечку Иоанну Крестителю. Кто-то сказал человеку, что Иоанн Креститель помогает от головной боли, и у человека даже мысли не возникает, почему именно Иоанну Крестителю, которому голову, извиняюсь, отсекли. Люди не хотят думать, а часто и не умеют. И это еще одна из задач нашей внебогослужебной деятельности – научить человека мыслить. И есть еще одна и, на мой взгляд, не менее важная задача. Мы хотели бы развенчать мифы и стереотипы о церкви как о зашоренном мире, где только и можно, что бить поклоны. И поэтому мы приглашаем самых разных людей. К нам приходят ректор Самарской семинарии отец Максим Кокарев, Дмитрий Коваленин, Валерий Гришко, Вадим Рябиков, Леша Елхимов, Елена Болотина, Ян Саркисян с супругой. Психологи, культурологи, историки, философы... И всех их слушают с одинаковым интересом.

СВ: Как в вашей среде относятся к тому, что происходит в цоколе храма Святой Татьяны?
Если говорить о мире православия в общем и целом, то он очень неоднороден. И это является для меня косвенным доказательством того, что я правильный выбор в свое время сделал. Хотя я ли выбирал? Меня ли выбирали?..
Православный мир действительно неоднороден и многоразличен. У нас же нет такого, чтобы я вышел после литургии и всех обязал спуститься в цоколь слушать Немцева. Каждый решает сам: уйти или остаться. Что касается со-служителей, нашей братии... Не знаю. Могу сказать только о тех, с кем разделяю алтарь, служу, причащаюсь от одной чаши. Это мои друзья, и они приходят на наши встречи и участвуют в диалогах.

ВД: А вот эти дети, которые у Бондаренко по воскресеньям в Студии креативного мышления, они откуда?
У нас есть прихожанка. У нее салон красоты, куда приходят те, кого принято называть випы. Люди, у которых есть возможность дать нестандартное образование своим детям. И, как правило, это дети, которые не сидят в гаджетах. И вот эта наша прихожанка своим клиентам рассказала, что Бондаренко набирает такой курс. Изначально был заявлен 21 человек. А сейчас из того набора осталось трое. Родители этих детей не имеют отношения к приходу, но они хотели, чтобы именно Валерий Вениаминович их детьми занимался. Очень хотели. До смешного же доходило. Бондаренко на первом занятии говорит детям: «Я давно уже в школе не преподавал. Вы боитесь меня, я боюсь вас. Давайте для начала попробуем выяснить, кто сюда по какой причине зашел. Только по чесноку». И выяснилось, что одному из ребят родитель даже заплатил, чтобы тот ходил на занятия.
Три человека! Из двадцати одного. Ненужный элемент, как говорил Гумилев о своих студийцах, отпал сам собой. Но я родителей очень хорошо понимаю. Когда сам начал ходить на лекции Бондаренко, страшно сожалел о том, что в моей школе не было таких учителей, как он. А у меня дочери тогда года два было, и я подумал: ну как же сделать так, чтобы она училась у таких людей, как Бондаренко, как Немцев? Я хотел сделать, прям, школу-школу. Думал, возьмем детей и класс здесь организуем. Но я оказался плохим продюсером. Думаю, мы еще и с возрастом ошиблись: приглашали ребят от 12 лет, а надо было от 14. Сейчас у нас по воскресеньям в Студии креативного мышления наяновцы блещут, а они взрослые. Они с багажом знаний пришли из того пространства, где у детей не выбита жажда познавать, есть любопытство к жизни, и они понимают, о чем говорит тот же Бондаренко. И ему с ними интересно. Но Студия креативного мышления умирает потихоньку. Ну что такое три человека?

ВД: Это вы зря. Я, например, считаю, что движение от 20 к 3 это и есть результат. Как в студенческой группе: талантливых – два-три человека. Важно, чтобы эти два-три человека могли проявиться и найти себе подобных. Единомышленников. И если у вас есть ресурс (в широком смысле этого слова, не только финансы), это здорово.
СВ: Отец Сергий, а можно чуть подробнее о структуре вашей внебогослужебной работы? Начальник-то все знает, как я уже говорила, но кабы он один читал нашу газету.
Вообще я стараюсь загрузить каждый день недели, цокольный этаж не простаивает. Понедельник с 2007-го – день клуба православной молодежи. Изначально этот клуб предполагал неформальное общение со священником: не уроки по Закону Божьему, богословию, догматике или церковной истории, а ответы на вопросы, которые волнуют студентов госуниверситета. Кстати, про университет. Изначально же очень амбициозные планы были у Ярового, Царствие небесное, вывести вуз на международный уровень. Я плохо в этом разбираюсь, единственно знаю, что вузы международного уровня получают, как и отели, звезды. В том числе и за культовую постройку на университетской территории. Причем постройка конфессионально может быть любой: от большинства верующих отталкиваются. Более того, при всех таких вузах всегда действовал теологический факультет.

СВ: А вузовские преподаватели среди ваших прихожан сегодня есть? Раз уж мы об университете опять заговорили.
Среди прихожан нет.

ВД: Свет, я тебе как выпускник мехмата говорю: редкий математик тебе скажет, что он неверующий, и редкий математик тебе скажет, что он имеет отношение к какой-либо конфессии. И, между прочим, на открытие храма я студентов своих не пустил. Я тогда преподавал в университете и просто не пустил. По одной причине: интернациональная аудитория. Нет же ни пагоды, ни мечети, ни костела. И как же? Одни пойдут на открытие, а другие останутся учиться? Хотите в храм? После занятий.
Какие-то студенты начали к нам ходить, но сейчас студенты этого университета здесь практически не бывают.

СВ: Почему, как думаете?
Не знаю. Может быть, потому что там Виктор Викторович преподавал.

ВД: Совершенно верно. Там еще много Викторов Викторовичей осталось. Но и студенты никуда не ходят. Вообще. Они агностики, верят в непостижимость.
– Думаю, что картина еще печальнее. Просто сейчас студенту пофиг.

ВД: Ко всему прочему еще и пофиг. Университет 10 лет назад и сейчас это два разных университета.
10 лет назад и я там преподавал историю религий. Документоведам, историкам…
Возвращаясь к расписанию. Понедельник как был, так и остается днем неформального общения с молодежью, и приходят самые разные люди. Когда в моде было движение готов и эмо, готы и эмо бывали и у нас. Человек пять-шесть обязательно приходили. И мы как-то решили: а почему бы о субкультуре не поговорить? И мы начали этот разговор, а закончилось все через год рок-фестивалем «Из подвала к облакам». В «Современнике» был фестиваль. Пришли и те, кто ходил к нам, и те, кто не ходил.
Постепенно круг регулярного общения ширился. Увеличивалось число спикеров этого общения. К нам пришел Ян Саркисян, известный самарский фотохудожник, и у нас появилась фотостудия. Потом я Бондаренко сюда подтянул. Поступил в институт, среди преподавателей Немцев, я был настолько восхищен им, что тут же стал звать к нам в клуб. Благодаря Немцеву Елена Болотина, жена Темникова, стала нашим хорошим другом. Она здесь читала «Сонечку» цветаевскую. Потом был поэтический вечер памяти Темникова. Мы просто влюбились в Елену и попросили организовать для молодняка нашего театральную студию. Она же, кроме всего прочего, педагог театрального факультета СГИК. Но это быстро заглохло. Хотя один спектакль мы здесь все же поставили. По Пастернаку и его циклу рождественских стихотворений. Как раз на Рождество и поставили. Потом я как-то сходил в институт культуры на Дмитрия Коваленина, известного японоведа, переводчика Харуки Мураками. Познакомились, я его сюда пригласил. Ну а потом мне позвонили и сказали, что Вадим Рябиков в Самаре и ищет площадку для выступления. А я Рябикова знал только по пабликам «ВКонтакте». Мне нравились его статьи, цитаты, высказывания. Я даже иногда перепосты делал. А тут человек сам хочет прийти. И он выступил с лекцией «Власть маршрута: психотерапия путешествиями». А через год здесь был его концерт. Он же еще и гитарист потрясающий.

ВД: У меня был случай. Я был директором оперного театра, мы приехали в Омск на гастроли, и у нас там возникли проблемы со зрителем: 89-й год, все погружены в политику, а тут – опера. И я подумал: а почему бы для начала не дать концерт в храме? Пришел к владыке тамошнему, а человек был продвинутый, в Чикаго стажировался, но говорит: «Нет, в храм я тебя не пущу. Ты уедешь, а мне тут с бабками разбираться. Они меня проклянут». А вот в лютеранском храме всё по-другому: концерты, спектакли. Нет жесткого отделения от светской жизни. И вот мы видим, что православная церковь пережила эйфорию признания властью и тоже начала очеловечиваться. И это замечательно. То, что вы, Сергей, делаете, – это очень хорошо.
Да все просто на самом деле. Я говорил. Мне просто нравятся какие-то люди, мне хорошо с ними в общении, они обогащают меня, и я понимаю, что они могут обогатить и тех, к кому я их приведу. И я стараюсь не только в этом цоколе что-то проводить. Есть и другие площадки. Как-то возникла у нас с Бондаренко идея сделать проект: сначала мы на протяжении года смотрим фильмы, в которых поднимаются извечные человеческие вопросы, те, над которыми человечество бьется тысячелетиями. Смотрим фильм, потом тему, поднятую в фильме, обсуждаем. И второй частью проекта должна была стать так называемая «Школа монолога», а результатом проекта – импровизированный, назовем это так, театр. Когда на авансцену выходит участник проекта и делится своими мыслями с аудиторией. Вторая часть у нас так и не пошла. Вернее, она пошла в самостоятельном проекте-тренинге – «Публичное высказывание», который идет в арт-пространстве «Ностальжи» Елены Хегай. Кстати, еще и поэтому часть аудитории отсюда ушла. Они ушли в «Ностальжи», где Валерий начал учить публичному высказыванию.

ВД: Но это же чистый коучинг?
Почему нет, если народ у нас не умеет не только мыслить, но и доносить мысль. И мы попытались это хотя бы отчасти исправить. Но не зашло, что называется. Шесть или семь человек к Валерию ходят регулярно. В «Ностальжи». Там же мы смотрим фильмы. Смотрим и обсуждаем.

СВ: А вот эти молодые люди, что по понедельникам в храме. Члены клуба, который вы задумывали, если я правильно поняла, как место для дискуссий. Они какие вопросы задают?
Вот это печально.

СВ: Вопросы настолько сложные, что вы не можете на них ответить? А может, они чересчур провокационные?
Если бы провокационные. Мне как раз такие вопросы интересны. Сложные, провокационные. Заставляют работать мозг. Нет, печалит как раз отсутствие качественных вопросов. Интересные вопросы были 10 лет назад. Тогда и студент был другой. Читающий, думающий, любознательный. Оруэлла, помню, обсуждали. А нынешний...

ВД: Результат целенаправленной образовательной политики. Государству нужны не исследователи, а чесальщики пяток.
Исчезли даже не религиозные вопросы. Исчезли вопросы мировоззренческие. Вопросы о счастье, о смысле жизни, о жизни и смерти. Вопросы эти не сняты, конечно же, но они настолько глубоко ушли, а сверху такой, условно говоря, пласт высококвалифицированного потребления, что вопросам этим очень трудно прорасти в сознании современного человека. А может, человек просто не хочет задаваться такими вопросами.

ВД: Вопрос «что такое счастье?» трансформировался в вопрос «как избежать несчастья?». О счастье никто не задумывается. А в хулимой советской стране вопрос «что такое счастье», как это ни парадоксально, стоял. При всей идеалистичности ответов. Стоял. А сейчас этого вопроса просто нет.
10 лет назад я служил в 15-м микрорайоне. Три школы изъявили желание, чтобы к ним приходил священник. Сами. Самостоятельно. Район не из благополучных, немало школьников из маргинальных семей, руководство школ пыталось как-то улучшить микроклимат в классах, и вот священника позвали. И я довольно долго думал, о чем с детьми говорить. И в конце концов предложил список из 10 тем. Там были разные темы, историко-патриотические в том числе. И был ряд тем, которые поднимают актуальные во все времена этические проблемы. В частности, была и тема о счастье. Родительское собрание. У родителей спрашивают: вы не против того, чтобы с вашими детьми православный священник поговорил? Не против. 10 тем. Какая вам интересна? Они говорят: «О счастье». В 7-м классе прочитаешь – в 8-й зовут. В 8-м прочитаешь – зовут в 9-й, 10-й, 11-й. Сейчас...

СВ: Отец Сергий, а что такое счастье?
– Ввиду извечности вопроса однозначный ответ дать трудно... Я думаю, ответ на этот вопрос подобен летящей стреле из известной апории Зенона: в каждый фрагмент жизни определяется субъективно и внутриконтекстуально, где контекстом является опыт прожитых лет и наблюдений за собой и жизнью.
Многие знают фразу Толстого: все счастливы одинаково, а несчастливы по-разному, но только внимательный читатель заметит, что Толстой с тихой усмешкой в свою прекрасную бороду ее произносит. Он весь роман посвятил тому, чтобы фразу эту опровергнуть: по-настоящему счастливыми можно назвать в нем только Левина и Китти.
Эпштейн, кажется, очень точно подметил: счастье – всегда в розницу, только несчастье оптом. Так и сейчас, сопротивляясь любой категоричности, которая признак ограниченности, не могу сказать, что счастье – это только то-то и то-то.
Когда я вел лектории для школьников, то определял для себя счастье радостью от выбора правильного вектора и прибытия в нужную гавань, что, в свою очередь, четко увязывал с религиозностью. Позднее мне показалось, что счастье – это реализация своей потребности быть нужным. Есть некая универсалия, на которой зиждется Божие творение и о которой мы читаем в книге Бытия: «Нехорошо быть человеку одному». Для познания себя, для самореализации нам всегда нужен Другой. И вот определения счастья я выводил из этой аксиомы: счастье – это такая форма организации жизни, когда есть кому тебе сказать: «Спасибо, что ты есть!»
Счастье – это такое содержание жизни человека, которое может быть представлено концентрацией следующих компонентов: примиренность с собой и людьми, гармоничное существование со всем сущим (чтобы избежать многозначного и затертого слова «мир»), сердечный и душевный покой, глубинная и тихая радость. Это та «десятка» в мишени жизни, в которую, думается, все целятся и стараются попасть.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 5 декабря 2019 года, № 22 (172)

Tags: Культура
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments