Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Тайны творческой рецепции, или Писатель и его искусство быть читателем

Сергей ГОЛУБКОВ *

Рубрика: Таинство вербальных странствий

Писателями становятся по-разному. Одних формируют сам пестрый поток жизни, изустная традиция словотворчества, завораживают вербальные россыпи, дающие о себе знать в повседневных разговорах, в репликах на какой-нибудь базарной площади, в вокзальной толчее. Других подталкивают к творчеству прочитанные книги, и эта поначалу стихийная рецептивная практика формирует вектор собственного творческого развития, подсказывает темы будущих произведений. Писатель как читатель – это серьезная проблема, изучение которой помогает осмыслить сложные процессы литературной преемственности.

[Spoiler (click to open)]

Писательское чтение всегда избирательно, ведь читается с большим воодушевлением, как правило, то, что соответствует собственным творческим устремлениям реципиента. Это чтение человека, заинтересованного в чтении с профессиональной точки зрения.
Обратим внимание, как прилежно литераторами ХХ столетия был прочитан и даже в известной степени зачитан Гоголь. Можно говорить о многоаспектном творческом усвоении многогранного гоголевского культурного кода, который зиждется не только на литературном материале и массиве художественных традиций, но и опирается на социально-психологическую конкретику современной действительности. В самом деле, через призму гоголевского художественного мира мы и сегодня смотрим на нашу современность и лучше постигаем себя и окружающих нас людей.
Эту зависимость хорошо чувствовали писатели ХХ века, выступая активными продолжателями гоголевской традиции. Не случайно М. Булгаков, обращаясь к выразительным возможностям сновидческой образности, создает «Похождения Чичикова», где, явившись во сне повествователю, гоголевские герои преспокойно занимают удобные ниши советской жизни эпохи НЭПа. Вполне в гоголевском ключе отображен алогизм квартирного хозяина Лисовича-Василисы («Белая гвардия»), в панике мечущегося по квартире и придумавшего, наконец, куда спрятать деньги от грабителей – прикнопить купюры с обратной стороны столешницы: «Никто не догадается, все в городе так делают!»
Знаменитый Остап Бендер, детище И. Ильфа и Е. Петрова, знающий «четыреста способов честного отъема денег у населения», несомненно, состоит в литературном родстве с гоголевским Чичиковым.
Повесть С. Заяицкого «Баклажаны» не появилась бы, наверное, если бы в русской литературе не было Гоголя. Следы влияния великого писателя тут очевидны.
Хотя Пантелеймона Романова и называли «советским Чеховым», немалое количество художественных приемов писателя восходит к художественному опыту Гоголя. Более поздние «Провинциальные анекдоты» Александра Вампилова тоже демонстрируют художественную зависимость от гоголевской традиции.
Столь же внимательно, как и творчество Гоголя, было творчески освоено и художественное наследие Чехова. Целый арсенал выигрышных литературных средств находили в чеховской новеллистике юмористы-«сатириконцы» – и Аверченко, и Бухов, и Дон-Аминадо. Так, проза Тэффи и по интонации, и по стилистике очень близка малой прозе писателя-предшественника.
***
Тексты Чехова входили в читательский репертуар С. Кржижановского. Этот запоздало (уже на рубеже 80–90-х годов!) открытый отечественным литературоведением прозаик, продуктивно работавший в 1920–1930-е годы, может быть отнесен к писателям, взращенным преимущественно книжной культурой. Знание многих языков, его богатейшая эрудиция, совокупность многообразных умственных интересов делали Кржижановского не просто «запойным книгочеем», а доподлинно талантливым читателем, тем, наверное, идеальным читателем, к кому в высшую минуту творческого вдохновения обращается художник слова.
Обычно художественный генезис философской прозы Кржижановского возводят к творчеству Свифта, Андерсена. Но автора «Сказок для вундеркиндов» привлекал и художественный опыт Чехова. Ему писатель посвятил две статьи: «Чехонте и Чехов (Рождение и смерть юморески» (1940), «Писательские «Святцы» Чехова» (конец 1930-х).
Что же интересовало Кржижановского в Чехове-художнике? Думается, прежде всего, потенциальная энергия свернутого в тугую пружину слова, удивительная емкость краткой фразы. Кржижановский сам по-художнически тянулся к такому лаконизму, чреватому многими дополнительными коннотациями. В коротком тексте может быть явлен в свернутом виде целый роман. В чеховском рассказе 1882 года «Жизнь в вопросах и восклицаниях» Кржижановский увидел обобщенную схему всех лапидарных жизнеописаний типичного чеховского героя. Этот текст соткан из характерных слов, особо интонированных реплик, итоговых суждений взрослеющего персонажа и всего того многоголосия, которое всегда есть в малой прозе писателя.
Кржижановский отмечал: «Чехонте-Чехов обладал удивительно точным чувством длительности. Рассказы этого типа никогда не выходят у него за пределы четырех-пяти страниц. И вместе с тем шкала напряжения многоступенна и все время идет вверх (один крохотный рассказ этого типа так и назван – «Вверх по лестнице»). Мастер достигает этого при помощи чрезвычайно быстрого темпа накопления мотивов (волевых стимулов, психологических привесков)».
Лаконизм был той площадкой, на которой выразительно сопрягались случай и судьба. Да, случай неверен, прихотлив, капризен, ничтожен, нелеп, но именно он очень часто знаменует совершенно новый поворот судьбы, новую линию чертежа жизни, ведет либо к смехотворному обрыву-краху, либо к драматической коллизии, либо к трагикомическому балансированию на качелях между страшным и смешным.
Кржижановский был, если можно так выразиться, «благодарен» Чехову за яркое анатомирование жизненного абсурда – того явления, которое и самого Кржижановского постоянно занимало на протяжении всей творческой жизни. Это явление пряталось в обиходных фразах, повседневных поведенческих реакциях, проникало в официальные лозунги и документы власти. Абсурдное, что называется, «носилось в воздухе» и было слагаемым общественного сознания.
Вслед за Чеховым Кржижановский как писатель исследовал зависимость человека от жесткой власти вещей, выразительно показывал, как вещь диктует модель поведения, самовластно создает рисунок человеческой судьбы. В его прозе спектр таких отношений человека к вещам многообразен – от явно выраженного небрежения до болезненной жадности и гипертрофированного скопидомства. Писатель фиксирует свое внимание на том, как обладание вещью порой рождает у духовно неразвитого человека иллюзию обладания миром. Причем этот персонаж даже не подозревает, что разрастающийся внешний предметный ряд лишь примитивно компенсирует зияющую внутреннюю духовную пустоту человека, выступает легковесным замещением утраченных или так и не приобретенных внутренних личностных смыслов. Человек, по мысли С. Кржижановского, превращается в жалкого заложника вещного мира, забывая о ценностях вечных. В этом отношении рассказ Кржижановского «Квадрат Пегаса» − очень «чеховский» рассказ.
В то время, когда творил Кржижановский, диктат вещи был объясним. В эпоху господства простых идеологических схем вещь оказывалась понятнее и надежнее человека. Вещь побеждала человека, она не прощала ему его личностной текучести, сложной изменчивости. Вещь можно было предугадать, человек же оказывался до конца неисчислимым.
Кржижановского тревожила и разрастающаяся агрессия мира вещей. Абсурд менял местами живое и неодушевленное, человека и предмет, простую вещь, уникальное и стандартное. В статье «Человек против машины» Кржижановский размышлял о моральных итогах мировой войны 1914–1918 гг.: «Человек, который, по максимам европейской философии, для человека должен быть целью, из цели превратился в мишень. Любой прапорщик знал: потерять человека – пустяки, потерять пулемет (машину) – позор. Да про людей у прапорщиков никто и не спрашивал, а осведомлялись: сколько штыков? «Люди» при орудиях назывались «прислуга»: безмолвные и покорные ex-люди беспрекословно повиновались вдавленной в железо дыре. <…> Предписывали: берегите патроны. И ни разу: берегите человека. И человека не хватило. Не уберегли. Люди остались, а человека в них не хватило. Настал отмеченный еще А. Блоком «кризис гуманизма»; точнее: гуманности».
Чехов с его многомерной драматургической репликой «Человека забыли» (из пьесы «Вишневый сад») давал Кржижановскому необходимые ключи для понимания логики развития современной цивилизации. И есть еще одно обстоятельство, бесспорно, роднящее С. Кржижановского с А. Чеховым. Они оба – люди театральной культуры. Это неизбежно приводило обоих художников к пониманию жестовой природы сценического слова. Слово было не абстрактным знаком на книжной странице, а миниатюрной поведенческой моделью – репликой в живом диалоге, выводящем в сложную дискурсивную систему социальных отношений. В слове свой «театр жизни».

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 21 ноября 2019 года, № 21 (171)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments