Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Письмецо в конверте

Рубрика: Факультет ненужных вещей

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Рисунок Сергея САВИНА

Иногда я получаю письма от студентов – разумеется, по электронной почте, в соцсетях, в WhatsApp, в Viber и т. д. Разумеется, деловые – про занятия и задания, про «хвосты» и переносы. Начинаются все эти письма, как правило, одинаково: «Здравствуйте». Или: «Добрый день». Ну, или: «Доброго времени суток». Иногда эти письма бывают подписаны, иногда – нет. Если подпись есть, я пишу: «Здравствуйте, уважаемая Ольга (Екатерина, Александр, Виктория…)». Если нет, то пишу так: «Здравствуйте, уважаемый(-ые) коллега(-и) (дорогие друзья, товарищи студенты…)». Потом прошу подтвердить получение письма и получаю ответ, который снова начинается лаконичным: «Здравствуйте».

[Spoiler (click to open)]
Вначале, получая такие письма, я раздражался и недоумевал, потом – смирился и принял их, как неизбежную ноябрьскую слякоть, – куда без нее? Теперь, отвечая на первое «здравствуйте», терпеливо объясняю, что в письмах принято обращаться по имени-отчеству, ну или по имени, если это письмо – другу или близкому знакомому: «Здравствуйте, уважаемый Иван Иванович», «Коля, здравствуй…». Студенты соглашаются, дескать, что спорить с этим занудой, и в другой раз пишут совершенно бессмысленное, с их точки зрения, «Добрый день, Михаил Анатольевич…». Мол, если так хотите, то – вот, нам не жалко. Но там, внутри, – я это чувствую, – думают всегда одно и то же: «Какая разница?»
«А какая разница? – сказал как-то мне и мой сын, которому я попробовал рассказать об этом психолингвистическом парадоксе. – Ты что, сам не знаешь, как тебя зовут?» Я-то, конечно, знаю. И, если разобраться, то разницы почти что и нет. Но все-таки она есть, и вот о ней-то сегодня и пойдет речь.

1

Мы все учились понемногу – каждый чему-то своему и на своих собственных ошибках и примерах. Вот про один такой пример я и расскажу. Когда-то я тоже был студентом, а потом – выпускником, ожидавшим места в аспирантуре. Ожидал я его один год, живя в деревне и работая в сельской школе, где учил семиклассников русскому языку и литературе. А чтобы не терять времени, пытался сочинить свою первую научную статью, тысячу раз начиная и бросая, почти отчаиваясь и снова возвращаясь к написанному. Но вот, наконец, статья была написана, научный руководитель в целом ее одобрил, и я уехал в свою деревню, окрыленный надеждой на то, что совсем скоро мои измышлизмы увидят свет в научном журнале.
И вот тут-то случился он, пример. Уточню: это была середина девяностых, сотовыми телефонами еще и не пахло, Интернет был непозволительной роскошью, а для частых поездок в город на встречи с научным руководителем у меня не было ни денег, ни времени. Благодаря всему этому он, тот самый пример, наверное, и стал возможен и научил меня многому и на долгие годы.
Придя из школы домой, я нашел в почтовом ящике письмо. Само собой разумеется, в конверте, аккуратно подписанном хорошо знакомым мне почерком, который до сих пор был мне известен, главным образом, по замечаниям на полях курсовых и дипломной работ. Писал научный руководитель, университетский профессор Владислав Петрович Скобелев.
В правом верхнем углу письма стояла дата – ничего не поделаешь: аккуратность в работе есть аккуратность в работе, даже в мелочах, даже в этом письме еще никакому не аспиранту, а одному из полусотни выпускников. А дальше, в центре, круглым скобелевским почерком было написано: «Дорогой Миша!». Ну и, собственно, письмо, в котором Владислав Петрович сообщал о том, что отдал статью машинистке (в это время уже появились первые компьютеры, и в печать принимались статьи, набранные на компьютере и сохраненные на дискете), которую нужно будет поблагодарить и т. д.
Всё это я пойму уже потом, еще раз перечитав и вникнув в содержание письма. А было оно, заметим в скобках, тоже совсем не про пустяки, как могло показаться и показалось мне вначале: было оно про то, что мир, «дорогой Миша», не кружится вокруг нас с вами, внезапно просто так делая счастливыми. Мир – это люди с их собственными делами и заботами, с готовностью пойти навстречу или отказаться от этого, дескать, у меня своих забот полон рот. И если уж так случилось, что тебе все-таки согласились помочь, не забудь сказать за это спасибо. Это тоже был тот же пример, но сначала – все-таки «письмецо в конверте».
Чем было это письмецо, нашедшее меня в так называемой сельской глубинке? А вот чем: среди тысяч своих собственных и чужих забот профессор Скобелев нашел время отдать лаборантке мою псевдонаучную писанину, попросил набрать ее на компьютере, по дороге из университета домой зашел на почту, купил конверт (хорошо, пусть конверты у него уже были куплены загодя, ведь писал он много и не только мне), вечером, снова отложив статьи/книги/звонки/конспекты, написал письмо, вложил его в этот самый конверт, нашел адрес, надписал, заклеил, положил в портфель, а уже на следующий день по дороге на работу завернул к почтовому ящику, достал из портфеля, опустил и только тогда пошел на трамвай, чтобы ехать читать лекцию или разбирать на практическом занятии бунинские «Петлистые уши».
Понимал ли я это тогда? Что-то понимал, что-то, наверное, нет. Но главное, думаю, понял и не забуду этого никогда: быть внимательным к человеку – это не жалеть для него времени и не брезговать мелочами; это выстроить такую иерархию ценностей, когда сначала – «дорогой Миша», а уже потом – дело, с которым ты к нему обращаешься; а еще – это жить так, чтобы всегда в нужную минуту был под рукой конверт, в который можно вложить письмо.

2

«Письмецо в конверте подожди, не рви», – говорит песня. А другая вслед ей вторит: «А ты пиши мне письма мелким почерком». И «ты получишь письмо – как обычно, без марки, солдатское». Ну, и – «здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный!», etc, etc.
И если бы только песни! Здесь и литература – русская и не только. Татьяна пишет Онегину и Онегин – Татьяне. Еще раньше герой «Новой Элоизы» – ее же героине. Обломов – Ольге. Макар Девушкин – Вареньке. Ванька Жуков – «милому дедушке Константину Макарычу». Потом, правда, писать будут осторожнее, во всяком случае, у нас – осторожнее, – перлюстрация: что написано пером, за то ответишь перед судом, а то и не перед судом, а перед тройкой.
Ну и кино, куда же без него, важнейшего? «Чужие письма» и «Вам письмо», «Ненаписанное письмо» и «Письма к Елене». А еще – «Конверт» и «До востребования», «Почтальон» и «Опочтарение»…
Кажется, не было бы его, «письмеца в конверте», исчезла бы половина книг на книжных полках, повисли бы долгие паузы в музыкальном эфире, да и киносценаристам пришлось бы несладко: докричись, пожалуй, до возлюбленной, когда она на другом краю земли, а то и за краем какого-то там круга: кричи не кричи – не докричишься.
Про кино и про песни – не буду, а про литературу все-таки скажу: очень уж любопытные письма есть среди этих самых, литературных. Письма-сюжеты, письма-ключи и письма-загадки и разгадки.
Вот, например, пушкинские «Повести Белкина». Помните, чем начинаются? Правильно: предисловием от издателя, который обратился с письмами к Марье Алексеевне Трафилиной, ближайшей родственнице и наследнице покойного Ивана Петровича (Белкина), и к соседу последнего, а получив письмо от соседа, поместил его как бы безо всяких перемен и примечаний как «памятник трогательного дружества». И вот тут-то собака и зарыта. Ну или – одна из нескольких собак, приготовленных Пушкиным для своего, внимательного, читателя.
Всё дело в том, что начинается письмо соседа следующим образом: «Милостивый государь мой ***! Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца…» Следите? Адресант написал 15-го, вложил в конверт, завернул к почтовому ящику, а дальше пошел на трамвайную остановку, сел в трамвай и поехал к своим «Петлистым ушам». Письмо же полетело к адресату и настигло его 23-го в том же самом месяце. Семь-девять дней пути, от пункта А до пункта Б. Пока всё хорошо, всё понятно. А теперь внимание – посмотрим в конец этого письма: «1830 году Ноября 16». Если письмо пришло 23-го сего месяца, значит, отвечать на него сосед начал не раньше 24-го, верно? И ответил – до 30-го или до 31-го. Откуда же 16-е?
«Подумаешь! – говорят иногда на этот мой вопрос студенты. – Какая разница?» А разница все-таки есть. Бог в деталях – не зря когда-то заметил классик, а 16-е – это и есть деталь, свидетельствующая о том, что, начав отвечать на письмо, сосед покойного Белкина отчего-то забросил свой ответ и вернулся к нему только месяц спустя, а может быть – и не один, а два, три, четыре. А завершив свой слишком затянувшийся ответ, не удосужился перечитать его «от и до», чтобы вымарать неоправданные «сего месяца», да так и отправил, мол, «на блин – подавись им».
Кстати, для внимательного читателя не секрет и то, почему так случилось, не зря же Пушкин устами этого самого соседа говорит о Белкине, который «ни привычками, ни образом мыслей, ни нравом» с ним не сходствовал: «жизнь вел самую умеренную» и «избегал всякого рода излишеств», так что соседу никогда не случалось «видеть его навеселе». И вот здесь этот самый сосед прибавляет: «Что в краю нашем за неслыханное чудо почесться может». Чудо – понимаете? Не быть навеселе – для автора письма чудо!
Вот он и ответ на нашу алгебраическую загадку, вот и ключ к 16 ноября! 16 ноября – потому что, начав отвечать на письмо издателя, сосед отвлекся на более привычное и необходимое «навеселе», а потом в течение трех недель (а то и месяцев?) не мог вернуться к письму, а вернувшись, наконец, поставил в нем точку, но не нашел в себе сил, чтобы перечитать. Так погибают замыслы с размахом, вначале обещавшие успех, от долгих отлагательств!
Но довольно. Приведем лучше еще один пример, из «Обломова». Все помнят письмо Обломова Ольге: «Вам странно, Ольга Сергеевна, вместо меня самого получить это письмо, когда мы так часто видимся. Прочитайте до конца, и вы увидите, что мне иначе поступить нельзя». Напомню, откуда мы знаем это письмо, от кого мы знаем, про что оно было написано. А знаем мы это от друга Обломова и будущего пока еще мужа Ольги, того самого, который, ничтоже сумняшеся, в Ольгином же присутствии читает не ему адресованное интимное послание, а прочитав, выносит вердикт: мол, ну что, всё здесь нормально, никакого криминала нет, Илья в своем духе, а она, Ольга, может не сомневаться в его, Штольца, полном и безграничном доверии…
Подытожим. Письмо – это, конечно, не «Здравствуйте! У меня к вам такой вопрос…» – и наши Пушкин с Гончаровым, да и не одни они, хорошо понимали это. Письмо – это долго вынашивать в себе саму мысль об обращении к человеку, о вторжении в его духовное и интеллектуальное пространство со своими делами и проблемами. Дать ему собраться с мыслями, подготовиться, пока он разламывает сургучную печать на конверте или, найдя ножницы, отрезает кромку этого самого конверта. Раскланяться в обращении, откашляться, взять нужную интонацию. В общем, непростой, очень непростой ритуал, который ничем нельзя заменить или вынести за скобки. И дело совсем не в «телекоммуникационных возможностях», разумеется, дело в другом – в способах самоорганизации и организации межличностного пространства.
Письмо как рентген: просвечивает человека насквозь, до всех его печенок. И адресата его просвечивает, и тех, кто взял в руки не им адресованные письма, – тоже.
А вы говорите: «Я к вам пишу»!..

3

Уже много лет я почти каждодневно читаю толстовскую семейную переписку. Он и она. Или: он – она – другой он. Или: он и она, а другой – совсем другой – еще маленький, но вот он растет, растет и, наконец, становится Алексеем Н. Толстым.
Письма его, Алексея Н., отца и матери, матери и ее возлюбленного, графини и графа, бывшей графини и ее нынешнего, гражданского, мужа. Начал я читать эту переписку лет семь или восемь назад, думал – за год справлюсь. Ну максимум – за два. Разберу, перепечатаю, прокомментирую и издам. Ведь в начале 80-х, к столетию Толстого, была издана только малая часть этой переписки – может быть, одна десятая, а может – и того меньше. Разобрал, перепечатал – сам и с помощью коллег. А дальше увяз, засел по самую шею, если не глубже. И дело не в технических трудностях и препонах, хотя и их тоже хоть отбавляй.
Дело в другом. Прежде всего, в том, что все эти люди писали письма каждый Божий день! Ну, или почти каждый. И так в течение многих лет. Таким образом, этих писем накопилось не десятки – сотни. Да и письма-то – не чета нашим. Почти каждое письмо – огромная интеллектуальная и душевная работа, глубочайший самоанализ, разговор по существу.
Я как-то задумался: если на простую перепечатку такого письма у меня уходит полчаса, а то и минут сорок времени, сколько оно писалось? Час, полтора, два? Минимум два часа ежедневно человек смотрел в глубь самого себя, размышлял, анализировал свои промахи и ошибки и стремился проговорить их с адресатом-собеседником, в котором видел того, кому можно довериться, на чье участливое понимание он рассчитывал. Потом он положит это письмо в конверт, накапает на краешек его сургуча, приложит печать и будет ждать ответа – томительно долго, всё так же всматриваясь в себя и вслушиваясь в пустоту, разделяющую его и его адресата.

4.

Письма умирали на моих глазах. Письма, поздравительные открытки, телеграммы…
Наверное, я был одним из последних чудаков, которые писали и посылали их по почте даже тогда, когда появились другие средства связи. Но вот они и приказали долго жить. Покупать конверт, делать крюк к почтовому ящику, ждать – слишком долго, а в сегодняшнем мире – просто неоправданно. Сделал пару движений пальцем, нажал на «отправить», занялся другими делами…
«Жизнь стала другая», – ответил мне мой сын. Я уважаю его мнение: он учит языки и играет на гитаре песни Арбениной, знает всех игроков «Тоттенхэма» и «Баварии», смотрит в будущее и критически оценивает прошлое и настоящее. К мнению студентов я тоже прислушиваюсь и тоже уважаю его: студентам принадлежит это самое будущее, я уйду, а они останутся и будут работать, писать и учить тех, кто придет и сядет за парты завтра. «Жизнь стала другая, и мир изменился, – говорят или думают они. – И в этом, новом, мире достаточно «Здравствуйте». «Здравствуйте» – это вполне нормально».
Нормально так нормально. Но я всё равно буду начинать свои письма ненормальным «Добрый день, дорогой имярек!». И хотя бы мысленно буду вкладывать их в конверты.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 21 ноября 2019 года, № 21 (171)
Tags: Культура повседневности
Subscribe

  • Творческая вершина «потерянного классика»

    Дмитрий ДЯТЛОВ * Фото Ирины ЦАРЁВСКОЙ В концертном зале Пушкинского народного дома в канун 76-й годовщины Победы состоялось исполнение…

  • Подлинник

    Дмитрий ДЯТЛОВ * – Здравствуйте, месье Равель! Я вам писал… – А, так это вы, молодой человек! Что же вы играете из…

  • И слово в музыку вернись…

    Татьяна КОЛЫШЕВА * 8 мая отметила свой юбилей создатель «ТЕАТРА СЛОВА КЛАРЫ САРКИСЯН», уникального явления в культурной жизни…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments