Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Рельсы, рельсы, рельсы…

Зоя КОБОЗЕВА *

Рельсы, рельсы, рельсы,
Шпалы, шпалы, шпалы,
Пришли гуси поклевали, пришли утки пощипали,
Пришли волки – помяли.

Самые удивительные самарские рельсы – это те, которые остались в пространстве города от бывших заводов. Мертвые рельсы ушедшего величия. Как старинные могильные плиты. Когда-то на территории Клинической больницы, в больничном парке, который никогда не будет радостным, потому что он больничный, находилась древняя могильная плита. Вернее, папа-хирург мне рассказывал вначале, что это плита, под которой была похоронена какая-то графиня, а потом – что это не плита, а старинный верстовой столб. Но картина графской могильной плиты в окружении безотрадных больничных корпусов наложилась в моем сознании на рельсы, идущие вдоль Московского шоссе с «надгробиями» – грузовыми полувагонами, и всё вместе – мертвый город.

[Spoiler (click to open)]Ничего нет плохого в умерших частях городского тела и в их надгробиях. Просто было – и не стало. Как и многое другое в нашей жизни. Нет «закрытого Куйбышева», нет Куйбышева вообще как такового, умер Станкостроительный завод, умер Завод имени Масленникова, умер 4 ГПЗ… Умерло многое вместе с эпохой. Вырос другой город, а рельсы остались. И следы от шлагбаумов. Грустные рельсы-надгробия.
То есть рельсы бывают живые и мертвые. А еще бывают рельсы, ведущие в тупик. «Сколько их, Ванечка, знаешь ли ты…»
Живые рельсы вселяют надежду в то, что у тебя есть шанс вырваться, уехать, сбежать. Казалось бы, нас никто не держит в этой жизни на одном месте. Есть у тебя тугой кошелек – уезжай в другие страны. Худ твой кошелек и гуляет в дырах ветер – иди пешком, автостопом, иди, пока идут твои ноги и держится голова на тонкой и уставшей шейке... («Вашу тонкую шейку едва прикрывает горжеточка, облысевшая, мокрая вся, и смешная, как Вы».)
***
Странно, но в один момент моей жизни я обрела свободу рельсов, когда открылся филиал университета в Сызрани, и мы ездили туда читать лекции. Утром – три часа на электричке с вокзала. Какое же это наслаждение! Рельсы как тройка удалая, которая ждет тебя, пуская пар из ноздрей и позвякивая бубенцами. И ты – в сани, завернувшись в малахай!
«Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная богом!.. Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства».
И вот ты переезжаешь через прекраснейший в мире пейзаж: мост через Волгу! Боже, Божечки, какая ширь! Какой простор! Какая красота и величие! На склоне лепятся домишки. Одна область, одна губерния, но каждый город – свой мир, свой дом, своя живопись, свой горожанин.
Сызранский домик, прилепленный к горе вдоль рельсов, – не самарский. Он правобережный. И это сразу чувствуется. Все-таки шикарные миры придумал Толкин! Гномы, эльфы, хоббиты, люди – все подгорные, надгорные, лесные, озерные, речные…
Так и есть. Есть народец левобережный, есть правобережный, есть самарский, есть сызранский. Миры соединяют рельсы. Вокзал сызранский – как из другой эпохи, из несамарского времени. Но очень живой, трепетный, как сызранская «Паутинка», которую новая Самара уже и не помнит. Как позабыла уже и сызранские булочки с повидлом, горячие, пышные, в пакетиках, много булочек сызранских сразу – много наслаждения!
И бежишь этим близким и незнакомым городом в филиал университета, как на экскурсию. На вокзале начинался рыночек. И хочется-хочется какой-нибудь морозный, народный, городской сувенир, платок какой-нибудь сызранский на голову намотать, валенки расписные какие-нибудь, только сызранскими умельцами расписанные, чего-то хочется народного и городского, как кадриль, не самарского, а другого вкуса…
И вот однажды я прибегаю в филиал университета. У меня пары по деловой этике. Учатся взрослые женщины на документоведении. И одна на меня строго так напала: что-то ей не понравилось. И бывает – ты как волну почувствовал. Все же люди разбрасывают вокруг себя, как древний сеятель зерно из лукошка по пашне, волны-атмосферы: от одних идет радостная волна, от других – разрушительная.
Я словила волну и пошла на перемене вниз, в такой кабинетик, где все приезжие преподаватели вешали свою верхнюю одежду и пили чай. Зачем я туда пошла – не знаю. Ноги повели. А шкаф для верхней одежды – высокий советский «пенал», под потолок. А на потолке висят два ряда белых ламп. Зачем-то я полезла в шкаф, хотя одежда верхняя мне еще не нужна была.
И тут произошло невероятное! Шкаф начал складываться, как карточный домик или домино: стенка на стенку, влево, ряд люстр сшиб, закруглились люстры, грохнулись по принципу домино. Всё вокруг меня рухнуло кругом – я в центре. Прибежали охранник и библиотекарь на шум. А у меня в голове одна мысль: «Сейчас поругают!» Вот откуда это – страх сломать чужое?! Кто-то же сломал не один завод – и не боится. Людей скольких уволили, пошли люди торговать – и тоже не страшно. А я обомлела от страха, что сломала сызранский шкаф. И говорю охраннику: «Извините, я нечаянно». А охранник с сочувствием объясняет библиотекарю про меня: «Это у нее шок». Вот ведь, тетенька, как нафлюидила! Волна так волна.
А однажды, когда у меня было три пары, а наутро по расписанию еще пары – я осталась ночевать в этом филиале университета. Была там такая комнатка для приезжих из соседнего города преподавателей. Пары шли часов до 21:00. Я устала, зашла в эту комнатку, свернулась на диване калачиком и приготовилась заснуть в чужом городе. Это, кстати, тоже интересно: приключение. А за стеной кто-то говорит, говорит, говорит, спать не дает. Приложилась ухом к стене – а там мой коллега, бывший мой преподаватель по археологии и этнографии, не может никак остановиться и отпустить студентов, раз приехал преподавать! И рассказывает им про этнографию народов Поволжья. Такой родной, такой любимый этот преподаватель – я улыбнулась и мирно заснула под его лекцию, как под колыбельную…
Когда пар поменьше бывало – уезжала с последней электричкой в Самару. Однажды утром уехала в Сызрань, теплой осенью. Нарядная вся такая уехала, в тоненьких чулочках, в лапсердачке каком-то, в беретике, только варежки пушистые с собой были. А к вечеру – мороз. И на электричке ехать до Самары в вагоне 3 часа. И почему-то очень холодно в вагоне было. Тогда я впервые поняла, что это, когда от холода ты не можешь спастись и тебе его нужно как-то перетерпеть. Я надела варежки на ноги, забралась с ногами на лавку электрички, стиснула зубы и ехала. Народ на других станциях садился, а там, в вагоне, такая мадам едет, в варежках на ногах, но с выражением лица гордым и надменным, вдовствующей герцогини-матери.
***
Рельсы еще есть в городе трамвайные. Но после того, как в детстве я посмотрела фильм «Белый Бим Черное Ухо», всегда боюсь, что эти рельсы могут зажать лапу. Одни рельсы – путь на свободу, другие – капкан.
А какая божественная живопись – рельсы и насыпи к ним от станции Заливной до станции Неприк! Насыпи – сиреневые. Кусты вербы – малиновые. Леса – изумрудные. Два года, как у меня нет машины – и нет свободы этой шальной в бегстве куда захочешь. А раньше, стоит свернуть после Богатого на грунтовку к Заливному – как будто в живопись русскую пейзажную конца XIX – начала XX века с разбегу ныряешь! Красоты – широты – краски – неимоверные, мощные. И вдруг – паровозик прогудел. Ты едешь вдоль насыпи – с тобой поравнялся машинист и погудел. И такая радость, такая любовь ко всем людям в мире – душа трещит и рвется! Мне человек-паровоз со всей своей дружбой и любовью прогудел! Я – счастливая!
Рельсы – счастье…
А еще я всегда думаю, что рельсы – это наша жизнь, это жизнь вообще. Переезжаешь на поезде мост через Самарку, а там – дачки и дома налеплены прямо к рельсам. Бывает мысль: наверное, мешает это всё – гудки паровозов, стук колес, но когда я была маленькой, всегда боялась темноты, жутко боялась, до липкого холодного пота, до рыданий. И так мечтала жить около трамвайных рельсов, чтобы в тишину ночи врывался их счастливый, радостный, полный жизни, полный реальности городской веселый шум. Есть страхи и одиночество. А стук колес и рельсы – это постоянный веселый друг, зовущий тебя в дорогу и успокаивающий нежно: «Дорогая, весь мир у наших ног!»

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 21 ноября 2019 года, № 21 (171)
Tags: Измерения Самары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments