Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Разговор с Мастером о поэзии

Сегодня у нашего замечательного поэта Евгения ЧЕПУРНЫХ – «круглый день». Женя, долгих лет Вам и всевозможных творческих удач!

Юлия АВДЕЕВА *
Фото Полины БЕДНЫХ

Литературная мастерская под руководством поэта Евгения ЧЕПУРНЫХ появилась в областной универсальной научной библиотеке в 2011 году. Темы встреч касаются, в основном, классической литературы, хотя бывают исключения и обсуждаются любимые новогодние комедии, романтика армейской песни или тексты песен 90-х. Разговор, по словам Евгения Петровича, может привести куда угодно. Главную роль играет импровизация.

[Spoiler (click to open)]
Я думаю, что Мастерская существует для расширения горизонтов сознания, ощущений. Люди приходят сюда общаться и в этом общении, несомненно, растут. Они друг друга едят, ссорятся друг с другом, мирятся. Ссорятся чаще и быстро, мирятся реже и долго. Но всё это создает неповторимую атмосферу: творческую и человеческую. В какой-то момент человек наступает на горло личным обидам, внутри него превозмогает маленький художник, и вдруг он начинает говорить объективно и о себе, и о других.
Люди растут. Многие, кто всё это время ходил сюда, выпустили свои книги, вступили в Союз писателей России: Надюша Ланина, Люда Хаустова. У Жени Шепеленко прекрасная книга, написанная с мягким юмором, с мягким лиризмом. Я бы сказал, у него малоросский стиль, похожий на гоголевский, – только в поэзии. Евгения Макарычева выпустила книгу прозы. Одна из лучших книг вышла у Инессы Воробьевой. Это вовсе не благодаря мне, конечно, но все эти книги перед их выходом в печать я просматривал и на большинстве из них стоит мое предисловие.
Предисловие – это не критический разбор, а напутствие, пожелание. Никогда ничего плохого я там не пишу, хотя некоторые книжки мне нравятся больше, некоторые меньше, некоторые вообще не очень. И народ у нас разный, но за эти 8 лет люди притерпелись к чужим мнениям. Они уже не воспринимают их в штыки, не ощетиниваются, как ежики. Сначала слушают, а потом уже ежики.
Но за все годы никто никого не убил. И получается такая странная дружба. Участники очень дорожат этим общением. Знают друг про друга всё. Я боюсь, и про меня они знают даже больше, чем я сам. Когда мы выходим отсюда, я чувствую: им не хочется расставаться друг с другом. Они бы так цеплялись и цеплялись, и подкалывали, и приглашали бы друг друга пиво пить. Хотя большинство здесь уже совсем ничего не пьет…
У нас, в основном, люди постарше. Состав мобильный, на занятия приходит регулярно человек 10–12, в совокупности же – человек 70: и инженеры, и кандидаты наук, и простые рабочие, бухгалтеры – и кого только нет.
Я все-таки учился в Литературном институте и в нашем университете на филфаке, но никогда не слышал, чтобы поэзию Бродского сравнивали с тяжелым роком, а вот Евгения Макарычева воспринимает ее именно так. Мне это понравилось. Что-то истинное в ее словах наверняка есть. Может, малоистинное или приближенное к истине. Во всяком случае, это свое, особенное видение, и если вдуматься, оно имеет право на существование. При желании можно себе представить вот эту фундаментальную поэзию Бродского с ее довольно редкими, неожиданными импровизационными выбросами, с ее художественным языком, как музыку тяжелого рока. Именно тяжелого. На любителя.
Очень бурно у нас проходило обсуждение Бродского. И я специально сделал так, чтобы после Бродского шел Есенин. Антиподы: Есенин – поэт народный, Бродский – поэт для поэтов. Далеко не все поэты, которые представлены в официальном литературоведении как народные, были таковыми на самом деле. Сколько бы Николай Некрасов, при моем огромном к нему уважении, ни писал стихов о крестьянских детях, о народе, ни радел бы за Русь, а народным поэтом был все-таки Александр Сергеевич Пушкин, народ выбрал – и всё. Народ почувствовал в нем нечто родственное и гораздо более простое, чем в Некрасове. Такая подвижка народного сознания.
Возьмем Серебряный век. Сколько бы ни писал Николай Клюев очень русским, деревенским, я бы сказал, кондовым языком стихов о простых людях, что «в ударной бригаде был сокол Иван», а народным поэтом стал его нерадивый ученик Есенин. Из всех имажинистов народ выбрал почему-то его. Хотя Есенин как раз под народ не подстраивался.
Опять же в XX веке, но уже другом, сколько бы ни писали простых и доступных стихов наши эстрадные поэты – Евтушенко, Рождественский – народным поэтом стал Рубцов. Хотя у него никогда не было таких ярких стихов, как у Рождественского, наоборот, его цвета несколько приглушены.
Мне кажется, что поэт становится народным тогда, когда он настолько неотделим от народа, настолько он может опоэтизировать ту среду, в которой находится, что ему не нужно придумывать какие-то образы. Вот Блок – практически мой любимый поэт, но я бы никогда не назвал его народным. Блок – творец. Он несколько тревожит действительность, но все-таки он творит сам. Рубцову совершенно не надо творить самому, настолько органично он связан и с природой, и с нами, и сам с собой, наверное. Он просто берет то, что есть. Правильно Юрий Левитанский написал: «Все стихи уже однажды были. <…> Наше дело в том и состоит, чтоб восстановить за словом слово», – кстати, стихотворение, сделанное на одних глаголах. Совершенно беспомощные, супротив всякой техники написанные стишки, но в них непритязательно сказана самая суть. Левитанский же – тоже не народный поэт. Да к этому и не надо вообще стремиться.
Я хочу сказать о том, что Литературная мастерская – сродни народному театру, какие были во время советской власти. Как в фильме «Берегись автомобиля», где герой Евстигнеева говорит о том, насколько бы Ермолова играла лучше, если бы днем работала у шлифовального станка.
В Мастерской я координатор, пожалуй. Я лишь делаю зачин из своих личных впечатлений. Несомненно, в какой-то момент кто-то «зажигается», начинает меня перебивать – и это очень хорошая примета. Разговор пошел! Обычно мы еще оставляем время для чтения по кругу, но если человеку приспичит, он и в этот момент может продолжить затухнувшую дискуссию. Они всё это дело сделают и без меня, но только это будет полный беспорядок. Они и сейчас перебивают друг друга, но любому Гриневу до старости лет нужен Савелич. Чтоб тулупчик сберег, доброе слово сказал, чтоб пожурил… Вот я здесь такой Савелич.
Когда иду на Мастерскую, я знаю, что передо мной там будут сидеть сплошь народные поэты. С этих людей не надо спрашивать ничего, нужно радоваться, что они живут той полнокровной, духовной жизнью, какую сами избрали. Это, может быть, один из редких случаев проявления истинной свободы в нашей стране.

Современным поэтам сегодня нередко ставят в упрек избегание социальных тем. А поэт кому-то должен?
Наибольшее впечатление на меня производили поэты, которые во время войны, крови, грязи, рыцарства, предательства писали: «Земля прозрачнее стекла, / И видно в ней, кого убили / И кто убил: на мёртвой пыли / Горит печать добра и зла…»
Это те, кто, несмотря ни на что, писали так, как играла их лира. Поэт вообще никому ничего не должен, если он настоящий поэт. В то же самое время он может по собственному желанию быть гражданином, как Ярослав Смеляков, гражданская лирика которого является настоящей поэзией. Поэту дан дар, и как бы он его ни расходовал, он не должен забываться, это должна быть все-таки поэзия.
Много гражданских стихов писал Евтушенко, но очень мало из того, что он написал, явилось поэзией. Он это понял к концу жизни. К сожалению, многие понимают это поздно. Некрасов – гражданский поэт, и тем прекрасен. Этого требовало его естество, этого требовала его душа. Ведь, по сути, в каждом стихотворении есть душа, как и в человеке. Только в отличие от человеческой души, которая бессмертна, душа стихотворения смертна. Она умирает, когда стихотворение забывают. Она заключена в каких-то конкретных строчках.
«Не такой уж горький я пропойца, чтоб, тебя не видя, умереть». Вот ради чего писалось стихотворение. Когда поэт начинает писать, он не знает, что будет душой, но в каждом стихотворении есть такие ключевые строки.

Насколько чутко поэзия способна реагировать на окружающую действительность и смотреть в будущее? Многие поэты так и остаются не понятыми современниками. Будут ли они восприняты когда-то?
А какая разница?..

Увековечить себя…
Это важно только для дураков. Конечно, тщеславие поэту никогда не мешало, но со временем он все равно понимает, есть или нет у него тщеславие, а без поэзии он всё равно не может. Он к ней привязан. Можно остаться или не остаться в веках, иные хотят, чтобы о них вообще забыли. Многие поэты способны – не в рассуждениях, в творчестве – проникать в будущее, предсказывать его, но мы не знаем, пророчество это или нет, и меньше всего об этом знает он сам. Со временем всё определится, и мы скажем: «Он предвидел!» Да ничего он не предвидел! Шел, куда его поэзия вела. Правильно ответила Анна Андреевна Ахматова на вопрос «А трудно писать стихи?»: «Что ж тут трудного, когда диктуют?»

И современные молодые поэты не пытаются запомниться?
Они настолько разные, бог его знает… По стихам не очень-то видно, что они до фанатизма преданы поэзии. Как раньше писал поэт Николай Майоров:
И как бы ты ни жгла и ни любила,
Так, как стихи, тебя он не любил.
У них пока такого нет, но будет, и преломится это немного по-другому, и видеться, и пафоса не будет. Что мне нравится в теперешних поэтах, так это полное отсутствие пафоса. Никаких ограничений, никаких рамок и никакой цензуры нет. Даже если она есть, а она сейчас крепкая, плюйте цензорам в глаза, пишите всё, что хотите.

Несколько лет назад в разговоре о Литературной мастерской вы говорили, что в Самаре один из самых сильных составов молодых поэтов. Вы и сейчас так думаете?
В последнее время настолько расширилась география, по которой я могу судить о современной поэтической молодой России, что самарских сегодня я бы не стал особо выделять. Есть находки, есть открытия, но было время, когда наши поэты были самыми сильными: Владимир Евсеичев, Евгений Семичев, Михаил Анищенко…
Подождем. Пока волна спала, но снова будет. Горький в свое время писал о том, как самарские улицы весной после таяния начинают пахнуть навозом: «Покончив с навозом, поговорим о самарской поэзии. Поэзии в Самаре нет!» Эти слова я Алексею Максимычу не прощу. Есть! Конечно, есть. Наверное, беда наших молодых в том, что они живут в то время, когда в обществе нет уверенности в завтрашнем дне. Да и в сегодняшнем ее мало…

А если все-таки о положительном?
Они откровеннее нас. Они родились в другой стране. Я не знаю, хорошая она или не очень, но другой у нас нет.

* Культуролог, редактор газеты СОУНБ «Привычка читать».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 19 сентября 2019 года, № 17 (167)
Tags: Культура Самары, Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments