Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

В поисках еще не обретенных смыслов

Сергей ГОЛУБКОВ *

Название нашей рубрики предполагает приглашение читателя к совместному путешествию по затейливым лабиринтам текстов. В ходе такого виртуального странствия вязь типографских знаков вдруг обнаружит сокрытые доселе секреты. Порой это неожиданные секреты в самом обычном и простом. Отсюда и такое почти мистическое слово в названии рубрики – таинство.

Безграничное пространство культуры можно уподобить огромному многовековому парку, по широким аллеям и сокровенным тропинкам которого заманчиво бесконечно блуждать, никогда не уставая и не пресыщаясь увиденным. Да и не может быть иначе, ведь наше внешнее движение (от города к городу, от собеседника к собеседнику, от книги к книге) неизбежно рождает, как эхо, движение внутреннее, чреватое каким-нибудь очередным пересмотром старых оценок и ревизией былых впечатлений.
Подобные странствия оставляют в нашем сознании следы-зарубки. Их форма вербального закрепления различна. Это могут быть и страничка дневника, и эпистолярное свидетельство, и мимолетно возникшее стихотворение, и эссе как совершенно свободное рассуждение.

[Spoiler (click to open)]
У меня в руках книга Андрея Битова «Текст как текст» **. Это сборник созданных в разные годы эссе на литературные темы. Автор пытается разобраться в ворохе накопившихся впечатлений и со свойственной ему тягой к парадоксальности уйти от банальных славословий или голословных критических сетований. Эта книга – разговор с самим собой, когда увиденное или прочитанное автором вдруг неожиданно поворачивается новой гранью и рождает свежую мысль.
Книгу концептуально организуют мысли-пунктиры, становящиеся своеобразными значимыми осями всего текста сборника. Одна из них – мысль о неотвратимой конфронтации культуры и цивилизации. Культура в ее высоком предназначении ориентируется на единичное, уникальное, цивилизация же выступает этакой множительной линзой, ее задача – поставить все на поток, растиражировать в самом широком смысле этого слова (от тиража книг, копий фильмов до тиражирования художественных приемов, фабульных ходов и т. п.).
В первом эссе сборника Битов описывает свои посещения литературных музеев, совершенные как в детские годы, так и в более позднее время. Более позднее прикосновение к миру литературных музеев рождало у писателя чувство досады, поскольку становилось очевидно, как разрушается в этих домах и усадьбах сфера былой приватности. Цивилизационный вал, небрежные толпы многочисленных туристов-верхоглядов превращали уголок уединения в разменную монету. Так, в ялтинском домике Чехова «директор сетовал на миллион посетителей в год, на план и хозрасчет, и мы разделяли: деревянные лесенки, рассчитанные на поступь немногочисленной семьи, не были рассчитаны на всеобщий духовный водопой».
И совсем другое впечатление осталось у Битова от дачи Зощенко в Сестрорецке, по которой его водила вдова писателя Вера Владимировна: «Это был самый живой писательский музей из всех мною посещенных. Живой, как последний вздох, как осенняя паутина, как комната, из которой вышли, но еще слышны шаги. Он был жив и легок, как воздушная поступь старушки, как серебряный пух, нимбом светившийся над ее головой, как непрерывный девичий ее щебет, несмышленому мне поясняющий… <…> Так вот же ведь, вот! Она не за писателя и выходила, а за красивого двадцатилетнего офицера, бледного, отравленного немецкими газами, в башлыке, с Георгиевским крестом и темляком на сабле!.. Серебряный ее голосок витал и витал, и была она все еще той самой, в которую он и влюбился, и не видел я более трепетной и живой памяти о великом писателе, чем такая!..»
***
Интересна мысль Битова о том, что поведенческий текст и текст художественный дополняют друг друга, заполняя собой все пространство творческой личности. Вербальный текст обретает статус поступка. В эссе, которое так и называется: «Поведение как текст», автор замечает: «Биографические и исторические обстоятельства и создания поэта не столько отражают друг друга, сколько идут навстречу, иной раз меняясь местами, ибо сами становятся обстоятельствами биографии. Они взаимовлияют, они равноправно вплетены в судьбу. Написанное произведение – всегда победа, позволяющая увидеть судьбу, не исказить или выдержать ее удары. «Борис Годунов» уравновешивает неприсутствие на Сенатской площади, а «Медный всадник» позволяет снести легкость камер-юнкерского мундира. Для нас «Медный всадник» – уже большее историческое событие, чем само наводнение».
Через призму понятия поведенческий текст рассматривает А. Битов специфику соотношения поэзии и прозы в творчестве О. Мандельштама («на границе прозы и поэзии расположено поведение»). Осознанным поступком было, по мысли эссеиста, обращение Юза Алешковского (ему у Битова посвящено отдельное эссе) к ненормативной лексике как к живому словоряду, не испачканному казенной идеологией («Это и есть одно из основных достижений языка Алешковского – зафиксировать и развить отношение языка русского к советской идеологии»).
Иногда Битов отдает дань своему причудливому интересу к таинствам нумерологии. Автор пристально вглядывается в годы и даты, будто цифры, выстроившиеся в аккуратные группки, скрывают в себе загадочную затаенную энергию, некий удивительный шифр, позволяющий отомкнуть замки на заветных сундуках культурных накоплений. 1999 год дал автору возможность не только вспомнить о двухсотлетии со дня рождения Пушкина. Этот год побудил поразмышлять о тех писателях, которые появились на свет в 1899-м: Олег Волков, Владимир Набоков, Юрий Олеша, Андрей Платонов, Леонид Леонов, Константин Вагинов… Совершенно разные творческие миры, совершенно разные судьбы. В эссе, выполненном в форме интервью, взятого у Волкова, Битов не преминет упомянуть о том, что Волков и Набоков были одноклассниками в Тенишевском училище, и задуматься о различии их последующих жизненных линий. Вехами судьбы одного были написанные с периодичностью в два года романы (Набоков), вехами судьбы другого – следовавшие на протяжении почти 28 лет один за другим тягостные лагерные сроки (О. Волков).
В эссе о Набокове Битов называет и европейский, и американский периоды жизни писателя разными этапами послесмертия: «Погибла Россия, погиб отец, сам Набоков стал прозрачен в послерусском послесмертии, как мальчик в чужом саду. Кто виноват? Набоков не разбирается – он не любит их. Они – это целый ряд литературных героев. Эмигранты, немцы, разночинцы – убийцы, садисты, тираны – они. Тема хама и насилия (рассказы «Лебеда», «Хват», «Круг», «Королек», «Лик», «Истребление тиранов», «Облако, озеро, башня») навязчива, как тема смерти в рассказах его и романах. Никаких упреков истории, социуму или политическим системам у Набокова нет – высокомерное раздражение на самого себя: досадное, напрасное, – психологическая неотвязность ненужного, чуждого человека в жизни».
Битов не называет писателя эмигрантом. Выросший в семье англомана, Набоков с раннего детства жил в окружении вещей, произведенных в «Туманном Альбионе» («в английском магазине покупались все дорогие и модные новинки, как, например, походные надувные ванны, не говоря о ракетках, велосипедах и прочем спортивном инвентаре, включая сачки для бабочек»). Поэтому «мир вещей, привычный ему с детства как данность, никогда не поразит его в Европе». «И все свои хобби – бабочки, шахматы, спорт – Набоков также вывез из Петербурга, из России, из своего детства. Он вывез детство и юность, счастливые, как у принца, первые стихи, первую любовь…»
И в то же время барьер, намечавший разделительную черту в писательском двоемирии, все же будет – нет, не имущественный, не языковой, другой, сугубо психологический. Достаточно прочитать эссе «Кембридж» самого Набокова, чтобы хорошо представить себе ту описанную автором невидимую «стеклянную стену», что отделяла русских и английских студентов университета. Никакие обиходные вещи и бытовые реалии не способны кардинально поменять сформированный отечественным окружением менталитет.
У литераторов и критиков современного Набокову творческого круга сложился устойчивый взгляд на писателя как на холодного мастера чистой формы, озабоченного лишь тем, чтобы, по словам В. Ходасевича, «показать, как живут и работают приемы». И. Бунин отметил в нем «блеск, сверкание и отсутствие полное души». Опровергая такой взгляд на Набокова как на бесстрастного регистратора, равнодушного наблюдателя («запомнил все и ничего не забыл»), Битов находит ключ к Набокову-человеку в его стихах и поражается этому своему неожиданному открытию. «Ничто так не выражает (а в слабости – обнажает) личность человека, как его поэзия. <…> Читайте же стихи Набокова, если вам непременно надо знать, кто был этот человек. «Он исповедался в стихах своих довольно…» Вы увидите Набокова и плачущим, и молящимся».
***
В книге «Текст как текст» А. Битов предложил своеобразную типологию писателей ХХ века – прочитанные, неправильно прочитанные, недочитанные, непрочитанные. К неправильно прочитанным он отнес Блока, Горького, Маяковского, к непрочитанным – Заболоцкого, Зощенко, Платонова. Эта продуктивная мысль эссеиста намечает траекторию возможного поиска для современного вдумчивого читателя и исследователя. Вехи расставлены, осталось торить самостоятельную дорогу к еще не обретенным смыслам, сокрытым в рукописях и книгах.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.
** Битов А. Текст как текст: Сборник эссе. – М.: ArsisBooks, 2010. – 212 с.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 29 августа 2019 года, № 15–16 (165–166)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments