Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Сад-город. Три дня из жизни Струковского

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *
Использованы фотографии Владимира ПЕРМЯКОВА и из архива Самарского литературного музея имени М. Горького

Что такое Струковский? Я попробую это объяснить, не знаю, получится ли...
Как-то мы с семьей были в Сухуми. Долго-долго ходили по городу и всё не могли его понять, пятками чувствовали, что он куда-то уходит от нас, сторонится, бежит прочь: мы за ним, а он – от нас. И так было до тех пор, пока мы не нашли того самого мальчика на море – «и вдруг ему стало жалко курицу… она была такая белая!»
Нос у мальчика был, конечно, затерт и блестел на солнце. И правая рука тоже. А другой, левой, он держал ту самую курицу, которую ему стало жалко. Ту самую, из рассказа Фазиля Искандера. И в это мгновение нам вдруг всё стало понятно – и про город Сухуми, вдруг превратившийся в Сухум; и про его жителей, игравших на набережной в домино и нарды; и про женщин в черном, встречавшихся в Абхазии на каждом шагу и не смотревших никому в глаза.

[Spoiler (click to open)]
Сын тогда спросил меня про футбольный матч, о котором мы читали накануне. И глядя на мальчика Чика и на его блестящий нос, мы вдруг поняли, почему отводили глаза женщины в черном: на том самом футбольном матче, на страшном футбольном матче во время войны, играли совсем не мячами. И вот этот Чик, которому «вдруг стало жалко курицу», нам всё объяснил, и теперь земля уже не убегала из-под наших ног, а торопилась рассказать нам всё, о чем мы ее спросили и еще не успели спросить, а она рассказывала и рассказывала…
Или вот, например, зимняя Прага. Мы были там неделю и за эту неделю исходили ее слева направо и справа налево так, что ноги гудели, а в телефонах и в фотоаппарате уже не осталось места для новых снимков. Вацлавка и Карлов мост, Влтава и Старе-Место, Национальный музей и музей Франца Кафки… Но Прага – молчала. И молчала она о том, что интересовало меня больше всего: о тех, для кого она стала вторым домом после того, как родной дом был для них навсегда потерян. А рассказал нам об этом трамвай, который вез нас в Ольшаны, район, где находится русское кладбище. Как-то так само собой получилось, что вошли мы в этот трамвай туристами, смотрящими на Злату Прагу через объективы фотоаппаратов, а вышли из него – совсем другими. Всего двадцать минут пути, десять или пятнадцать остановок.
Так вот, Струковский – и есть этот самый самарский Чик и тот самый трамвай к сердцу города. Нет, он никому ничего не обещает, ничем не хвалится. Это не крикливая Ленинградская с ее купеческим апломбом и не самодовольная набережная, которая разлеглась вдоль Волги и лениво переворачивается с боку на бок, дразня проходящие мимо теплоходы. Это не площадь Славы с Крыльями-над-Волгой и не другая, «самая большая в Европе», площадь, на которой, как сказал однажды Шостакович, «усталый человек… влез на табуретку».
Струковский – это тихо-тихо, почти неслышно, шагая с горки на горку и с одной ступеньки на другую, в одно мгновение встретиться почти со всей Самарой – празднующей и влюбленной, хулиганской и той, что себе на уме, бунтующей и окрыленной надеждами. Сад-город, сад-пьеса в пяти действиях с дивертисментом, сад-роман, сад-стихотворение.
И кстати, о романах. Если бы у меня все-таки хватило сил когда-нибудь родиться заново, купить, наконец, пятикомнатную квартиру в центре, устать от всех дальних стран и чудесных мест и отказаться от всех маленьких и очень маленьких заработков, я бы, наконец, сел писать эти самые романы. И первый роман, который бы я написал, так бы и назывался: «Струковский сад». Почему? Тут тебе и герои, и сюжет, и композиция, и точки зрения, и нарраторы – все, какие только бывают на свете. Созидатели и разрушители, война и тайна, любовь, разлуки, ностальгия, возвращение… Булгаков бы обзавидовался! А всё он – Струковский со своими аллеями и фонтанами, ступеньками у грота и закатами над Волгой.
Спроси самарца, что посмотреть в городе, он тебе расскажет про всё что угодно: отправит на «дно» и на вертолетку, споет про бункер и еще Бог знает про какие дивные дива. Промолчит только об одном – о саде. Но сам-то он будет точно знать, что Самара – это и есть Струковский сад.

День первый: «как по райскому саду»

Вначале был сад. Потом был построен театр, открылась первая библиотека, начали учить детей буквы разные писать тонким перышком, вышла газета – впрочем, может быть, это было и в каком-то другом порядке, сейчас это не важно. Важно другое: вначале был сад, а уже потом, рядом с ним и возле него, вырос тот самый город, в котором мы просыпаемся утром и засыпаем вечером.
Но не бойтесь, я не буду рассказывать ни про генерала Струкова, который, говорят, и генералом-то никаким не был, – генералом его сделала любящая погоны и кокарды молва, ни про императора Александра Благословенного, оказавшегося в Самаре проездом и сейчас же, разумеется, нырнувшего в этот самый сад, чтобы подышать на ночь свежим воздухом, а потом забраться на сеновал над каретником этого самого Струкова и видеть там сны про свою совсем скорую кончину (по официальной версии) или про уход в отшельники (по неофициальной). Медведь в саду и Щепкин, распоряжение симбирского губернатора князя Черкасского о благоустройстве сада и присоединение садов Синягина и Кроткова – об этом тоже надо бы упомянуть, но не будем и не будем.
Не буду я рассказывать и про празднование коронации другого Александра – Освободителя, про оркестр и фейерверк. И про увеселительный воксал с танцевальной залой, диванной комнатой и комнатой для карточной игры. Это здесь, в украшенном Струковском, самарцы праздновали свое трехсотлетие с парадным обедом и лакеями у входа («Милости просим… Пожалуйте, господин губернатор… Куда прешь, скотина!»), иллюминацией и народным гуляньем в свое время и в своем месте.
И про Иегудиила Хламиду не будем – как-нибудь в другой раз. И про юного Алексея Толстого на сцене летнего театра тоже: откройте книжки градоначальника Алабина, полистайте путеводители, сходите, наконец, на пешую экскурсию по Самаре – и услышите там всё это во всех цветах и красках.
А я лучше расскажу две истории, вычитанные мной в старых-старых газетах.
31 августа 1902 года, между десятью и одиннадцатью часами вечера, в Струковский сад явились два прилично одетых господина, возле которых сейчас же собралась толпа народа, привлеченная тем, что оба господина были… босы.
«Появление их в Струковском саду в таком виде вызвало у толпы различные толки, – писала на следующий день «Самарская газета». – Одни говорили, что это сумасшедшие, бежавшие из Томашева Колка, другие – что они пропили сапоги где-нибудь в трактире на Троицком базаре». Но больше всего в этой заметке из «Самарской газеты» мне нравится вывод – приготовьтесь: «Благодаря, вероятно, неприязненной встрече последователи пастора Клейпа – а это были, как выяснилось, они, разувшиеся, чтобы закаливать ноги и тело по особой методе, – на другой день в Струковский сад не явились».
Мне в этой заметке нравится всё и все: и босые «последователи пастора Клейпа», и сбежавшаяся поглазеть на них толпа, и репортер «Самарской газеты», и читатели последней. Здесь – ключ ко всей Самаре и к тем, кто в ней когда-то жил. Одни, разувшись, идут «между десятью и одиннадцатью часами вечера в Струковский сад». Другие, ничтоже сумняшеся, окружают их и, словно бы те были обезьянами в зверинце или снеговиками без ушей и рта, начинают обсуждать их босоногость, выдвигая версии и делясь предположениями. Третий считает возможным и полезным рассказать об этом случае читателям газеты, а те, в свою очередь, спешат в Струковский, чтобы своими глазами увидеть это диво дивное либо убедиться в том, что босоногих последователей в саду и след простыл.
Когда меня просят рассказать какую-нибудь самарскую историю, я часто вспоминаю именно эту. Иногда слушатели удивляются: ну и что же тут самарского? «Всё, – говорю я, – самарское здесь всё: непосредственность, какое-то детское желание отстоять приличие и неумение отличить приличное от неприличного, любопытство, наивность, еще раз любопытство и еще десять раз какая-то детская непосредственность».
Эту историю я часто вспоминаю во время съемок программы о Самаре на самарских же улицах. Видя меня, произносящего текст, и снимающего меня оператора, останавливается и дает договорить почему-то только один из десяти прохожих – остальные идут между нами, делая вид, что у них есть дела поважнее, ныряют под камерой или, подойдя вплотную, говорят по-детски радостно: «О! А я тебя знаю!..» А вы говорите – что здесь самарского?
Или вот другая заметка из «Самарской газеты». Тоже 1902 год, и тоже конец августа. На углу Дворянской и Алексеевской улиц, против Струковского сада, собралась целая толпа извозчиков, которая стала подзадоривать одного из своих товарищей, что он не въедет на своей лошади в ворота сада. Извозчик спорил, утверждал, что въедет, и выходил из себя. Наконец, отъехав с угла на Дворянскую улицу до Николаевского приюта (потом на этом месте был ресторан «Парус», а сейчас – я не помню, что), он разогнал лошадь и исполнил свое обещание – въехал в ворота сада. При этом сшиб с ног выходящую из сада женщину, причинив ей ушибы, и едва не задавил ребенка, после чего был отправлен в часть, где на него составили протокол.
Скажете, и это не самарская история? А я утверждал и буду утверждать, что более самарской истории трудно найти или придумать. Можете представить себе такую историю в Петербурге или, не дай Бог, в Берлине или в Лондоне? Вот то-то, а в Самаре – за здорово живешь. Видели и не такое. Подумаешь, ушибленная женщина и в страхе отпрыгнувший ребенок! Вы давно видели ленту самарских новостей в период с первого по десятое января любого года? Вот то-то и оно, то-то и оно. А Струковский что ж – он на то и Струковский, чтобы всё запоминать и потом тихо-тихо, почти неслышно, рассказывать это тем, кто его об этом спросит.

День второй: «ходят злые стада»

А вот здесь надо было бы начать с синематографа в Струковском или с первомайской сходки 1905 года. А можно – с вальса «На сопках Маньчжурии» или с патриотических манифестаций летом 14-го. Или вот, например: «Лекции Львова на тему «Распутин и Александра Федоровна», а во втором отделении – концерт и танцы». Чем, я тебя спрашиваю, не тема? А закрытие Струковского большевиками и новое открытие после взятия Самары чехами? Рассказ Павла Нилина «В Самаре, в Струковском саду»? А шахматный «клуб» и сеансы одновременной игры? Наконец, цирк шапито, гастроли аттракциона «Колесо смерти» и факир Имам? А я еще и не такое знаю! Но не сейчас – потом, после.
А сейчас – только три истории, три короткие истории про Струковский сад, на время превратившийся в Парк имени Горького. Собственно, это даже и не истории, а только штрихи к портрету стихотворения по имени «Струковский сад».
Первый – это война, начало и конец той самой войны. Помните «Сказку сказок», ну, ту самую – я там всегда плачу? Так вот, снял эту самую «Сказку сказок» волшебник по имени Юрий Норштейн. Я не знаю, был ли он в Самаре или нет, но снята эта его «Сказка» про Самару. И про Струковский сад. Как это получилось? Рассказываю.
Норштейн снял «Сказку сказок» по мотивам рассказов Людмилы Петрушевской, а вот она-то в Самаре была. И не просто была, а встретила здесь войну, пережила ее, а потом проводила. В этом самом Струковском саду, который был, разумеется, Парком имени Горького, но для самарцев всё равно был и всегда оставался только Струковским.
В этой самой норштейновской «Сказке сказок» есть такой эпизод: пары танцуют вальс, и вдруг из каждой из них начинают исчезать мужчины – один, второй, третий… Здесь на глаза у меня и наворачиваются снисходительно прощаемые слезы. Это начало войны. И это наш Струковский сад, увиденный и запомненный Петрушевской и пересказанный или как-то еще передоверенный Норштейну. Может быть, не только он, но и он тоже, и он – в первую очередь.
Несколько лет назад я был на встрече с волшебником Норштейном, которая проходила в Москве, в Библиотеке имени Эйзенштейна. Сначала хотел подойти, спросить его про Самару и про «Сказку сказок», но потом понял, что это лишнее. Потому что, слушая его и его рассказ о детстве и о его войне, я понял, что был он или не был в куйбышевском Парке Горького – в данном случае совсем неважно, потому что так или иначе, но снятая им «Сказка сказок» теперь навсегда поселилась в аллеях нашего Струковского сада.
А вот другая история, которую я вычитал в книжице, чудом попавшей ко мне в руки и рассказавшей о таком городе и о его Струковском, какого я никогда не знал и, наверное, не узнал бы. Имя автора, обозначенное на обложке этой книги, – «Г. Видов», но я почти уверен, что это псевдоним. А вот кто за ним скрылся – этого я не знаю и так, может быть, никогда и не узнаю. Называется книжечка «Легенды биллиардной Самары», но бильярд и «биллиардная» Самара – это только малая часть того, о чем в ней рассказывается. Здесь и пройдоха-нищий Алямс, и Стёрка, и циркач Скоромыкин, и многое другое. А еще – клуб Дзержинского и ОДО, Дно и он – Струковский: «Мы сидим на скамейке в самом дальнем углу Струковского сада. Крутой склон становится здесь более пологим и ровным и образует обширную площадку, окаймлённую вдоль ограды деревьями и кустарником. Скамейка самодельная: два вкопанных столба, накрытых толстой неструганой доской. Мы ждем открытия биллиардной».
Но что меня особенно потрясло в этой струковской «биллиардной» истории «Г. Видова», так это рассказ о землянке в саду, в которой жил некий Виктор Федорович, «высокий худой старик с породистым лицом землистого цвета, широкоплечий, сутулый, говорящий на правильном русском языке и одетый во все времена года в старую солдатскую шинель, застёгнутую до горла».
Землянка Виктора Федоровича была местом необыкновенным, куда можно было зайти, полистать подшивки старых журналов или пригласить ее хозяина, сторожа сада, посидеть на воздухе, поговорить. Но это только в том случае, если Виктор Федорович не был занят, хотя случалось и такое тоже.
Вот и сейчас, пишет автор книги, он занят, ибо принимает у себя директора парка: «Я часто задумываюсь, что может быть общего у директора-еврея, умного, тертого, битого жизнью, на котором висит советский ярлык «руководитель нижнего звена», и человеком без определенного места жительства, деклассированным элементом, изгоем общества. О чем они могут беседовать часами? Я думаю об этом и сейчас. Может быть, у них есть какие-то общие дела и связи в прошлом? Не исключено. Может быть, они обсуждают, как можно было бы сохранить нажитые неправедным путём капиталы? Тоже не исключено, но маловероятно. Может быть, у них есть какие-то общие дела и связи в прошлом? Не исключено. Может быть, они обсуждают, как можно было бы сохранить нажитые неправедным путём капиталы? Тоже не исключено, но маловероятно. А, может быть, их притягивает друг к другу то, что известный французский писатель и лётчик назвал «роскошью человеческого общения»? Лично я склоняюсь к этому, последнему, варианту».
Разумеется, в нынешнем Струковском давно и след простыл от этой таинственной землянки, и нет ни Виктора Фёдоровича, ни роскоши человеческого общения между ним и директором Парка имени Горького. Но иногда, оказываясь в Струковском, я все же тешу себя надеждой набрести на ее следы. А может, откроет мне та землянка, о чем они тогда говорили? Я тебя понять хочу, Струковский, смысла я в тебе ищу.
А вот третья история – она не только про Струковский, хотя и про него тоже.
Однажды, это было лет пятнадцать назад, сидели за столом в Музее-усадьбе А. Н. Толстого два немолодых человека: Исай Львович Фишгойт и Василий Александрович Соболев. Первый – педагог, гээмковец и путешественник, второй – сын известного самарского краеведа и актер русского театра в Днепропетровске, ныне – оба покойные, а в тот момент – полные сил и здоровья и заглянувшие в музей на чашку чая. Самовар кипел, чай дымился, темы разговоров казались неисчерпаемыми. Вспоминали прежнюю Самару и ее знаменитостей, людей и улицы, концерты и спектакли.
Я отошел минуты на три-четыре, не больше. А когда вернулся, то застал за столом двух мальчишек, готовых вот-вот вцепиться друг в друга и на кулачках выяснить, кто из них прав, а кто – нет. Оказалось, повздорили из-за принципиальнейшего вопроса – где именно стоял пивной ларек в пятьдесят лохматом году: Исай Львович говорил, что на четной стороне улицы, а Василий Александрович не соглашался и утверждал, что совсем наоборот – на нечетной. Помирил их Струковский сад: вспомнили про него, про находившийся в нем когда-то цирк шапито – и мало-помалу, забыв о намечавшейся ссоре, вернулись к чаю…
Проходя сегодня мимо Струковского или заглядывая в него, я вспоминаю обоих. Вот здесь снимался фильм про ГМК, в котором участвовали и И. Л. Фишгойт, и другие, тоже ныне ушедшие из жизни гээмковцы. А вот здесь назначал свидания своим возлюбленным Соболев. Рассказывая об этом много лет спустя, он, кажется, снова превращался в того самого, двадцатилетнего, так никуда и не уезжавшего из города своей юности молодого актера, студийца Монастырского…
Вот такие штрихи, короткие штрихи к портрету нашего с вами Струковского.

День третий: «наотмашь по сердцу»

У моего друга, Сергея Щёлокова, есть стихи, которые называются «Посвящение генералу Струкову». «Что плутаешь? как угол втесался в сад, слева парус поник – три сплина через плечо. По какому дереву постучать хотят, постучать без кавычек – лакеи генерала?..» Потом – про монастырь впереди и про конькобежца, в душе которого – «алый шарик». И в самом конце – про «следы папиросной пыли на кручёном виссоне».
Стихи написаны в девяностые, и все эти девяностые в себя, как губка, вобрали. Я хорошо помню Струковский 90-х. Струковский страшных, ужасающих бездн правды, которая открывалась не по дням, а по часам: правды о доносах и доносчиках, о расстрелянных и осужденных на десять лет без права переписки. И Струковский возвращенных Мандельштама и Набокова, Булгакова и Гумилева, которых мы читали на его аллеях, зараставших сорняками и в одно мгновение снова наводнившихся людьми, о которых позже я буду читать в газетах времен русской смуты столетней давности.
«Что плутаешь?» – спрашивал нас сад, а мы молчали, потому что не знали, что ему ответить, и, глядя на нас, «генерал-губернатор пил темное пиво дна».
Наверное, историки найдут в этих стихах много несоответствий и неувязок, но мы-то знаем, что здесь к чему, и наш Струковский тоже знает, потому что Струковский – это самарский палимпсест, в котором плутают, встречаясь или не встречаясь друг с другом, разные истории и историйки, смыслы и бессмыслицы, частное и общее, трагедия и комедия, человек и город. Это – наша самарская линейка и наши весы, наше гуманитарное измерение и наш Чик, которому «вдруг… стало жалко курицу, ведь она была такая белая».

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 29 августа 2019 года, № 15–16 (165–166)
Tags: Культура Самары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment