Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

К выходу в прокат фильма «Левиафан»

«Положи на него длань твою, помни бой и более не затевай» *

* Книга Иова, 40:32

Наконец-то «Левиафан» вышел в прокат. Только что вышел, но уже почти месяц его обсуждают во всех без исключения СМИ. Что обсуждают, глядя на экран, где идут какие-то кадры в измененных по сравнению с авторским замыслом светом и цветом, с американскими (или китайскими – кому как повезло) титрами поперек экрана? Или все забыли, что фильм – произведение визуального искусства?.. Но фильм вышел, и пора поговорить о нем – решили Валерий БОНДАРЕНКО и Виктор ДОЛОНЬКО.

[Читать далее]

Виктор Долонько: История, сложившаяся вокруг этого фильма, напоминает мне историю, которая разворачивалась несколько лет назад вокруг фильма Павла Бардина «Россия 88». Какие-то два самарских шкета купили в ларьке неизвестного производства кассету с картиной, пожаловались в органы, что послужило поводом нанятому «силовиками» специалисту по анализу текстов написать, что фильм нельзя показывать широким народным массам.

Причина для сравнения простая: вновь дискутируют о смыслах и нравственной составляющей по пиратской копии, обсуждают и осуждают (!), изначально нарушив правовые и нравственные нормы.

А с другой стороны, героем Самарской области последних двух недель стал Валерий Гришко. И мне теперь неудобно даже начинать разговаривать о фильме: не дай Б-г, я скажу о нем что-нибудь плохое – тогда на меня все мои читатели окрысятся. Хотя, когда я посмотрел этот фильм, несколько плохих слов я высказывал. И это случилось задолго до появления известного всем «Письма 16-ти».

А может быть теперь, когда пресс-секретарь самого Президента заявил, что болеет за «Левиафана», высказывание против начнет восприниматься как акт гражданского мужества.

Скажи, Валерий, остался ли шанс говорить сегодня не об этих глупостях, не о мощном социальном высказывании, каковым является «Левиафан», что абсолютно бесспорно, а о художественном, кинематографическом тексте, который предложил нам Андрей Звягинцев?

Валерий Бондаренко: Шанс есть всегда. Хотя в нас до сих живут программы, согласно которым всё надо делить на черное и белое, примыкать к какой-то партии. Если тебе не нравится фильм, в котором снялся хороший человек, – у тебя когнитивный диссонанс. И это как минимум. Как максимум нужно лечиться.

Более глубокая сторона вопроса в том, что сейчас происходит своеобразное возвращение в СССР, когда фильмы редко анализировались как произведения искусства, а были каким-то «браком» между идейным рядом и тематическим. Художника судили по тому, насколько его текст (фильм/роман/картина) соответствовал или не соответствовал господствующей идеологии.

Со Звягинцевым похожая история. С одной стороны, его фильм не соответствует узко понятой патриотической идее. С другой – он не соответствует и либеральной идее. Очень приятно, что фильм достаточно широк, чтобы не угодить ни тем, ни другим. А значит, он имеет право на то, чтобы о нем подумать непредвзято. В нем нет героя, который отважился бы на одиночный пикет или выход на площадь. Борется он теми же методами, которыми борются с ним, но в ослабленном варианте: собирает компромат, посредством которого пытается взять с мэра три миллиона, а не шестьсот с лишним тысяч. Проповедь социальной пассивности в этой картине тоже присутствует.

В. Д. Скорее не проповедь пассивности, а яростный призыв не совершать буйных действий, которые приведут к еще более трагичным результатам. Именно это есть у Звягинцева, и именно это критики не рассмотрели.

Кто-то недавно сказал, что реализм проживал множество стадий: были эпохи критического реализма, социалистического, теперь мы переживаем эпоху патриотического реализма. Давай забудем и об этой трескотне и попытаемся понять, что в этом фильме Левиафан? Это поминки по гоббсовскому Левиафану, где он олицетворяет государство, которое создали добровольно объединившиеся граждане для того, чтобы оно их защищало и о них заботилось? Тогда это совсем никакое не чудище. Если это скелет сталинского Левиафана покоится на берегу моря, то у меня, если мы идем вслед за Гоббсом, возникает вопрос: это тот Левиафан, который был создан, условно говоря, миллионами тех доносчиков, которые друг на друга писали? Или это другой Левиафан, из книги Иова, самое страшное существо из тех, которых создал Вс-вышний? Оно ниспослано нам, чтобы мы понимали, что может быть за тем пределом, когда мы перестанем жить по тем законам, которые дал нам Б-г?

В. Б. Оба Левиафана у Звягинцева присутствуют. Интерпретаторы Гоббса превратили государство в чудовище. Мне нравится отзыв английского философа-сенсуалиста Джона Локка. Он пишет, что у Гоббса все выглядит так, как будто «люди, убоявшись кошек и лисиц, бросились бы в качестве спасения в пасть ко льву».

Я уж не говорю о Карле Шмитте, который в ХХ веке написал свой комментарий к Гоббсу и показал, что Левиафан как государство – это первый механизм, созданный человечеством. Механизм, созданный людьми, но абсолютно античеловеческий и бездушный. Более того, он показал, что современный ему Левиафан может без всякого ущерба, с минимальными изменениями, переходить от одной партии к другой, от демократов к фашистам, от фашистов еще к кому-то. Такой механизм могут использовать все. В таком смысле он являет собой некое тотальное чудовище.

У Гоббса была простая мысль о том, что государство должно беречь людей от того, чтобы они не переходили в свое естественное состояние, ибо в этом состоянии люди ведут гражданскую войну – войну всех против всех, и государство необходимо для того, чтобы человека спасти.

И мы видим, насколько идеи Гоббса XVII века наивны применительно к той реальности, в которой живут герои Звягинцева. А с другой стороны – это, безусловно, библейский Левиафан. На этом, собственно, весь политический ряд фильма настаивает.

В. Д. Один нюанс. Мы все живем в иллюзии, которую построил Уинстон Черчилль. Имя этой иллюзии «Демократия – плохая форма правления, но лучше нет». И на твои слова об одном шаге от демократии к фашизму можно привести миллионы примеров из оригинальной, афинской демократии, которые позволят между этими понятиями поставить знак равенства. Начиная хотя бы с того, что граждане Афин равны, а все остальные – не просто другие, а чужие, и с ними можно делать все что угодно. Например, поставить тавро на лицо.

В. Б. Согласно трактовке Карла Шмитта, зайти в это государство-Левиафан, в эту машину, и пользоваться ею могут самые разные люди. Она готова. Мы это видели на своей истории. Левиафан как государство перестал существовать как Союз Советских Социалистических Республик. Новое сооружение осудило коммунизм, отказалось от марксизма-ленинизма. Но в него вошли кто? Комсомольцы. Государство-то новое, а люди – те же. Они вчера на съездах комсомольских, партийных выступали. А сейчас начали приватизировать предприятия…

В. Д. Создавать юкосы, роснаны.

В. Б. Это, на мой взгляд, и имеет в виду Карл Шмитт. А уж у Звягинцева государство как один из Левиафанов ни от чего человека не защищает. Скорее наоборот, два Левиафана не просто посмотрели в лица друг другу как изначальное зло и зло, сотворенное людьми в форме государства, а стали нерасторжимы и образовали единую плоть.

Если бы была только одна сторона, было бы не так сильно. Но Звягинцев настаивает на том, что у его истории не может быть простого финала, что Иов в фильме не дошел до той точки, после которой следует трансформация, перерождение. Никакое противодействие это существо не уничтожит. Оно его только усиливает...

С одной стороны, должен быть в герое некий активизм, но в фильме Звягинцева никакого активизма просто быть не может, потому что все персонажи – часть Левиафана. И погибает именно женщина, ведь она – дарительница жизни. Ее могли убить и адвокат, и ребенок, и муж. Во всяком случае, друзья, которые героя «закладывают», считают, что это он убил жену. Но мог кто угодно. Левиафан – это кто угодно. Вот это страшно.

Речь идет о Левиафане, которого не поймаешь на уду. Да и вообще ничего ты с ним не сделаешь. По сути дела, фильм Звягинцева воздействует образом тотального тела Левиафана как тела абсолютного зла. Он мне напомнил писания ранних христиан: мир целиком лежал во зле, нужно было спасаться. Гностиков сжигали как еретиков, так как те считали, что власть находится в руках слабого или злого демиурга, демиурга-клоуна, а божественный мир существует, но существует очень далеко. Чтобы туда добраться, необходимы колоссальные усилия, специальные знания, которым гностики и стремились следовать.

В. Д. В Б-жественный мир, конечно, необходимо стремиться, но также необходимо и забыть об объединении вокруг справедливого, гуманного и заботящегося о тебе государства. Так у Гоббса, но это просто невозможно, по большому счету.

В. Б. Невозможно. Как и у ранних христиан: мир лежит во зле, зло повсеместно, оно не ограничено определенным местом. Не может быть, чтобы кто-нибудь просто перешел дорогу и попал туда, где хорошо.

В. Д. И это не имеет отношения исключительно к России. Это имеет отношение ко всей нашей цивилизации.

В. Б. Да, причем этот мир не подвержен никакой реформации. Ничего в нем не отремонтируешь, не перестроишь, как и из тела Левиафана невозможно создать что-то отличное от того, что он из себя представляет.

В. Д. Хулители фильма Звягинцева не обращают внимания на то, как Звягинцев строит свое кинематографическое пространство. Во всех фильмах. Мы видим, что «Возвращение» происходит на земле. «Изгнание» – это сюжет американского армянина, помещенный в совершенно космополитическое пространство и неопределенное время. Пожалуй, лишь «Елена» конкретна. И почему жизнь северного поселка экстраполировали на Россию, а не на мир? Тем более что первичная история – американская? Если мы возьмем любую страну, нарисуем там те же «скелеты», мало что изменится.

В. Б. Успех на Западе связан не с тем, что это фильм о той России, которую они любят видеть. Сила картины в том, что Звягинцев сумел локальную историю превратить в общечеловеческое высказывание. Более того, я думаю, что для западных критиков «Левиафан» лежит в той же плоскости, что и «Меланхолия» фон Триера или «Туринская лошадь» Белы Тарра.

Некая космическая константа, ось мироздания сошла со своего места. Посыл этого фильма обращен именно в эту сторону. Звягинцеву нашлось бы место если не в монастыре, то в какой-то духовно-эзотерической школе. У него есть своя философия творчества. Испытательные инициации. В одном из интервью он говорил, что фильм – это «экзистенциальное испытание».

Посмотрев фильм «Левиафан», можно пройти инициацию мировым страданием. А можно не пройти. Возьмут тебя те кинематографические монахи, среди которых, во всяком случае бессознательно, обретается Звягинцев, или нет?

В. Д. Можно ли увидеть в этом годаровский ход?

В. Б. Годар значительно легче. Он, при всех своих идеологемах, не из того «ордена». У Годара всегда есть испытание. Но это испытание языком. Это как обэриуты и «Легенда о Великом инквизиторе». Я не думаю, что Достоевскому важно, на каком языке и с каким синтаксисом написана история о великом испытании, испытании истиной, а точнее, ее извращенным состоянием.

У Звягинцева все же другая роль испытаний. Он – третья часть трилогии Тарковский-Сокуров-Звягинцев. Он принадлежит этой традиции. И сам «Левиафан» напомнил мне чем-то позднего Тарковского. Назидательностью, дидактикой. Это дидактический фильм. Автор настаивает на этом: мы должны извлечь урок из столкновения со злом.

Слушал и записал Виктор Животовский

Опубликовано в издании «Культура. Свежая газета» № 2 (69) за 2015 год



Tags: Кино, Левиафан
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments