December 4th, 2021

Три встречи с Симоновым

Сегодня исполнилось 120-лет со дня рождения Николая Константиновича Симонова

Михаил ПЕРЕПЕЛКИН *

Говорят, что когда на киностудии «Ленфильм» искали кандидатов на роль Петра, пробовалось человек пятнадцать актеров. На пробах их всех подгоняли по гриму к портретам императора, и некоторые из артистов казались даже очень похожими на него. Но, едва увидев пробу Симонова, автор романа и сценария фильма Алексей Толстой воскликнул: «Вот это Пётр! Не правда ли? Ну конечно, он! Утверждаю!» – «Но видите ли, Алексей Николаевич, – возразил ему один из консультантов, – это единственный актер, который не похож ни на один из двадцати пяти портретов Петра!» – «Неважно, – нашелся Толстой. – Если Симонов сыграет эту роль ярко и интересно, – а по кинопробе я вижу, что он ее так и сыграет, то запомнят именно его. Это и будет двадцать шестой портрет, по которому будут представлять себе Петра».

[Spoiler (click to open)]

Встреча первая, Николаевская

Собственно, о ней я уже почти рассказал. Готовясь когда-то к тому, чтобы водить экскурсии по экспозиции толстовского музея, я прочел эти воспоминания о самарце Толстом, когда-то утвердившем на роль Петра самарца Николая Симонова. Прочел и понял, что с Симоновым мы давным-давно знакомы, потому что еще мальчишкой я, как, наверное, и многие другие, смотрел «Овода» и сочувствовал, разумеется, главному герою – борцу и нонконформисту, но теперь, оглядываясь назад, вдруг осознал, что ни выражения лица этого главного героя, ни его интонаций, ни всего остального, чем запоминается актер, в моей памяти почему-то не осталось, а вот вызывавший когда-то гнев и раздражение юного зрителя кардинал Монтанелли и сейчас стоит перед глазами так, как будто только что погас экран в кинозале и глаза кинозрителей еще не привыкли к зажегшемуся вместо него яркому свету. Кардинал Монтанелли – это он, Симонов, и есть. И кардинал Монтанелли, и Иван Флягин из «Очарованного странника», и, разумеется, Пётр Первый – тот самый, по которому уже почти девяносто лет мы и представляем себе Петра. Прав был Толстой – самарец Толстой, утвердивший на главную роль в фильме, который снимался по его сценарию, самарца Симонова.
Есть у меня, кстати, и своя – музейная – версия того, что повлияло на этот толстовский выбор. Эту версию, кстати, нетрудно проверить – достаточно сесть на трамвай двадцатого маршрута и доехать на нем до конечной остановки. Это если вы едете, к примеру, из Постникова оврага: садитесь на двадцатку, полчаса – и вы уже возле бани на Пионерской. Это и есть конечная – и вот теперь вам нужно пройти не больше десятка метров.
Идем по Чапаевской и смотрим по сторонам – вот она, бывшая Николаевская, по имени города, когда-то входившего в Самарскую губернию, но позже переименованного в Пугачев и из-под самарского крыла убежавшего под другое крыло, саратовское. Идем спиной к Самарке в сторону бывшей же Заводской, а нынешней Венцека, по нечетной стороне улицы, по той, которая дальше от Волги.
И вот теперь – не торопитесь, теперь нам – вглубь двора. Вошли? Тогда смотрим прямо – это Чапаевская, 55. Двухэтажный деревянный дом с крохотными палисадничками под окнами, ничего особенного, совершенно ничего особенного. Кроме, пожалуй, маленького обстоятельства, не отмеченного, впрочем, никакими мемориальными досками и поэтому большинству самарцев неизвестного.
Но в музее, где я служу почти двадцать пять лет, об этом обстоятельстве когда-то очень хорошо знали: вот в этом скромном домике в глубине двора и жил юный Алексей Толстой со своей матерью – когда-то графиней, а после – незаконной женой некоего Бострома и писательницей, подписывавшейся фамилией гражданского мужа. Здесь они поселились в самом конце 1898 года, сразу после переезда из Сызрани в Самару, и жили до самого конца 1900-го. Два года. Кстати говоря, в ставшей сегодня его музеем усадьбе на Фрунзе, 155, Толстой проживет постоянно на полгода меньше. Такая вот математика – не слишком хитрая, но в общем и целом небезынтересная, как мне кажется.
Постоим еще пару минут в этом дворе, возле этого дома, никак и ничем не отмеченного: деревянная Самара, увы, очень-очень деревянная, и долго ли мы сможем любоваться этим замечательным домом, откуда будущий автор «Петра» ходил на занятия в пятый и шестой классы реального училища – вопрос с очень непредсказуемым ответом.
А вот теперь выйдем из этого дворика и вернемся чуть назад. Но только идите медленно, очень медленно. Потому что идти совсем недалеко, больше того – мы уже пришли. Это – тоже Чапаевская, дом номер 51. Толстой – это Чапаевская, 55, а здесь – Чапаевская, 51. И вот это – Симонов. Правда, при нем это был дом номер 49, но это неважно, в данном случае – это совсем неважно, потому что, несмотря на смену номеров, дома эти – те самые. И дома, и дворы, и службы, и сараи в этих дворах. А еще люди, которые во всех этих домах жили; и окна, в которые эти люди смотрели; крыши, по которым лазали вездесущие мальчишки, и кошки, которые от них по этим крышам убегали. Кошки, которые убегали от сорванца Толстого, и те же или очень на них похожие, которые чуть позже убегали от сорванца Симонова, – тех самых, один из которых напишет «Петра», а другой сыграет главную роль в фильме, поставленном по этому роману.

Дом на улице Николаевской (ныне – Чапаевской), в котором жила семья Симоновых

Вот это, собственно, и есть та самая моя музейная версия. Теперь вы понимаете, о чем разговаривали в перерывах между съемками писатель и император, что они вспоминали и о чем вместе грустили? Но не торопитесь делать выводы: это еще не всё, далеко не всё.

Встреча вторая, Ленинградская

А пока чуть-чуть отдохнем и отправимся в Петербург. Точнее – в Ленинград, где прожил большую часть жизни и в 1973 году скончался наш, самарский император и где жил до переезда сначала в Детское, а потом в Москву «мин херц Алексей Толстой», как называли его на съемочной площадке фильма задействованные в нем актеры.

Дом в Санкт-Петербурге, где жил Николай Симонов

В Петербург на встречу с обоими я ездил почти семь лет назад, весной 2015-го. Сначала встретился с Николаем Константиновичем, постоял возле его дома на Гагаринской улице. Гагаринская, 11, – это совсем не улица имени Юрия Гагарина. Нет, к космонавту она не имеет никакого отношения, и вот на ней-то, носившей, впрочем, в советские годы совсем другое название, и жил с 1946 по 1973 год «выдающийся советский артист и Герой Социалистического Труда» Николай Константинович Симонов, о чем всем и каждому рассказывает большая и красивая мемориальная доска с профилем того самого Петра и кардинала из «Овода». Петербуржцы на то и петербуржцы, как бы они ни назывались – ленинградцами ли, петроградцами…

От Симонова я отправился на «Ленфильм» и, едва войдя туда, тоже сразу встретился с ним же. Первый же портрет, который встречает вошедших у входа, – это портрет самарца Симонова в роли Петра Первого, «артист Николай Симонов в звуковом историческом фильме по сценарию Алексея Толстого и Владимира Петрова». «А как же, – сказали мне встретившие меня хозяева «Ленфильма», – это один из наших главных фильмов, однажды и навсегда».

А вот уже потом я встречался с ленинградским Толстым, и происходила эта встреча в доме на набережной реки Ждановки. Болельщики помнят прежний «зенитовский» стадион – его, я думаю, прекрасно видно из окна дома, в котором Алексей Толстой жил сразу после возвращения из эмиграции в 1923 году вплоть до переезда в тихое Детское, нынешний город Пушкин. Кстати, на доме, где писатель постоянно прожил всего-то около четырех лет, тоже висит мемориальная доска. А что, петербуржцам их, этих досок, не жалко: петербуржцы понимают, что за каждой такой доской стоят смыслы, а жить среди смыслов – это совсем не то же, что жить в ледяной пустыне. Жить среди смыслов и тепло, и радостно.
Вернувшись в Самару, я встретился с человеком, который поведал мне тайну. Встречался я с ним не однажды и тайн узнал от него тоже не одну и не две, но эта тайна была неожиданной и имела самое непосредственное отношение к Николаю Симонову.
– Вот, – пожаловался я, рассчитывая на солидарность и сочувствие, – был сейчас в Петербурге, ходил к дому Симонова, видел мемориальную доску. А у нас на театре доска, конечно, есть, и это здорово, но вот на доме-то – ни-ни! Ни на доме, где родился Симонов, ни на соседнем, где жил Толстой. Решили, видимо, что хватит с обоих и того, что есть, нечего баловать. А мне вот жаль – неплохо бы и эти два дома отметить тоже, не в каждом из них жили такой актер и такой писатель…
– А ты знаешь, где родился Симонов?
– Разумеется, об этом в любом справочнике написано…
– Ну, знаешь, справочники справочниками, а вот идем я тебе кое-что покажу.
Идем, спускаемся в подвал, и я не верю своим глазам. Огромная мемориальная доска из замечательной бронзы, с поясной фигурой артиста Симонова и надписью: «В этом доме в 1901 г. родился и жил выдающийся артист Николай Константинович Симонов». Быть этого не может! А почему же здесь, в подвале, а не на улице Чапаевской?

– Ну что, видел? А теперь забудь и никому не говори – не время пока, понимаешь? Всему – свое время. Да и не всё так просто с этой вот доской и этим самым домом…
– Ничего не понимаю! Почему непросто? Есть улица, есть дом, есть доска. Почему же тогда непросто?
– А ты знаешь такую пословицу: «Не спеши коза в лес – все волки твои будут»? Знаешь? Ну, вот и хорошо, тогда вспоминай ее иногда – глядишь, и пригодится.

Встреча третья, Садовая

Я и вспоминал, и никому об этом подвале и о доске в нем не рассказывал. Не рассказываю и сейчас – какой подвал, где, зачем: намекнуть могу, а рассказывать – не имею права. А лет пять или около того и вовсе ломал голову над загадкой, загаданной мне Симоновым и теми, кто его любил, да так и «не вышел замуж». Но вот пару месяцев назад загадка симоновской доски нашла меня сама – пришла ко мне в музей и разложила на столе передо мной факты и аргументы.
Всех фактов оказалось десятка три – и каких фактов! Вот, например, почтовые открытки, самая ранняя из которых датируется 1904 годом, а поздняя – 1962-м. Среди адресатов этих открыток отец будущего императора Константин Акимович и мать Антонина Ивановна, его бабушка Мария Михайловна Кувардина и брат Сергей, а также сам Николай Константинович, он же – Пётр Алексеевич Романов и кардинал Монтанелли в одном и том же лице.

Дорогой мой Шурик! Шлю тебе, моя родная, всё-всё хорошее. Как вы все здоровы? От тебя письма не имею очень давно и уже начал беспокоиться. Вчера получил письмо от Володи. Я тебе не писал, его ведь из школы фельдшерских учеников исключили вот почему: приехал в Самару командующий округом, пришёл к ним в лазарет, натолкнулся на него и спрашивает, откуда он? Он говорит, что самарский. И командующий отдал приказ, чтобы всех самарских из школы отправить в роту. И его отправили и назначили уже в маршевую роту, и, наверное, через месяц-полтора он поедет на позицию. Очень жалко, но что делать? Ты бы ему написала что-нибудь. Адрес: Самара, угол Панской и Николаевской, дом Сидорова, квартира Симоновой. Крепко целую. Николай.

Или фотоснимки – пожелтевшие и не очень, с дарственными надписями и без них, с запечатленными на них детьми и взрослыми, мужчинами и женщинами.

Надпись на одном из снимков:
«1923 г. «Молчали дни, зато говорили ночи». Милой Оле – твой брат Simonow».

А еще – редчайшие документы, среди которых, например, рецепт «оптика Ф. А. Неймана» на очки, выписанные отцу Петра Первого…

Администрация по делам В. Т. Прохорова. 19 февраля 1915. № 124.
Доверенному администрации В. Т. Прохорова Константину Акимовичу Симонову.
При внезапной ревизии кассы администрации обнаружена недостача денег в сумме 281 р. 26 коп. В виду этого администрация предлагает Вам немедленно внести недостающую сумму в кассу и письменно уведомить администрацию об этом с объяснением причин обнаруженной недостачи. При сем прилагается копия акта о ревизии кассы.
Председатель администрации <Подпись>.

– Откуда такие сокровища? – естественно, поинтересовался я у моего необычного посетителя.
– Да знаете, долго рассказывать…
– Ну, а всё же?
– Ну, если в двух словах, то выходит примерно так. Мать Николая Симонова жила на улице Чапаевской, там ее и не стало, после чего семейный архив попал в руки соседей. А там подвернулся я и предложил какие-то небольшие деньги…
– Почему же никто об этих сокровищах не знает?
– Почему не знает? Знает. Я и в Ленинграде был, дома у Симонова, с его вдовой встречался. Она мне все симоновские работы показывала. Он же картины писал, знаете об этом? И здесь, в Самаре, я об этих материалах не однажды рассказывал.
– Продадите?
– Да нет, я ничего не продаю.
– Ну, а переснять-то можно, написать, сославшись на вас?
– Переснять можно, почему не переснять-то? Пишите, рассказывайте… А вот ссылаться не нужно – так, мол, из частной коллекции…
Что ж, хозяин – барин: можно переснять – переснимем. «Из частной коллекции»? Хорошо, пусть будет «из частной коллекции».
И вот, пересняв снимки, документы и открытки, принесенные мне моим новым знакомым, я принялся их изучать и выяснил, что… родился Николай Симонов совсем не в доме на Николаевской, 49 (кстати, согласно этим же открыткам, дом этот принадлежал некоему Баринову, а Симоновы занимали в нем квартиру номер два), а совсем в другом доме – на Садовой, 202!

Дом на Садовой улице, в котором родился Николай Симонов

– А вы знаете об этом? – спросил я своего собеседника.
– Знаю ли я об этом? – улыбнулся мой собеседник. – А что вы вот об этом скажете? Вот об этой, например, фотографии? Да-да, это и есть тот самый дом на Садовой, 202. Сейчас его уже нет – сломали, а на его месте построили совсем другой. Вот его начали ломать, а вот на этом снимке уже почти доламывают. Это всё снимал я – не знаю, сохранились ли еще какие-то фотографии этого дома, но я-то понимал, что это важно, поэтому и фотографировал и дом, где родился Симонов, и те дома, которые стояли рядом с ним, на всякий случай…
И вот тут еще одна неожиданность – пусть маленькая, но небезынтересная. Николай Симонов появился на свет в 1901 году, 21 ноября по старому стилю (4 декабря по новому). Алексея Толстого в это время в Самаре уже не было: окончив в мае реальное, он уехал в Петербург, где поступил в Технологический институт. Но вот в июле 1906-го не стало матери последнего, а его отчим, покинув усадьбу на Саратовской, переехал в еще один принадлежавший ему дом… на углу Симбирской и Сокольничьей.
А сейчас предлагаю сходить еще на одну маленькую экскурсию. Много времени она у нас не займет, минут десять-пятнадцать, не больше. И отправимся мы от этого самого дома на углу Симбирской и Сокольничьей, а ныне – Ульяновской и Ленинской улиц. Пойдем вниз по Ульяновской и будем идти очень-очень медленно, потому что и пройти-то нам нужно всего только один квартал – до пересекающей Ульяновскую Садовой. И вот здесь смотрим налево и видим второй дом от угла на четной стороне улицы. Сегодня, как и было сказано, в этом новом доме семь этажей, а когда-то было всего два плюс небольшая изящная башенка на крыше, – вот в этом-то доме с башенкой и родился будущий Пётр Первый.
Родился и жил в нем примерно до десятилетнего возраста, гоняя тех же самых кошек, которые, может быть, ловили мышей в находящемся неподалеку доме отчима Алексея Толстого Алексея Аполлоновича Бострома, к которому пасынок не раз приезжал и у которого гостил, что отражено в воспоминаниях и письмах. Понимаете теперь, как много было общих тем у автора романа и сценариста и исполнителя главной роли в фильме о Петре? Так много тем, что говорить не переговорить.

А так этот дом ломали

Вот так не спешившей в лес козе стали понятны некоторые детали и подробности: видимо, знавшие о настоящем месте рождения Николая Симонова куйбышевцы, или уже самарцы, изготовили великолепную доску, которую планировалось установить на 202-м доме по Садовой улице. Но пока сказка сказывалась, дом разрушили, а на его месте построили новый – семиэтажный и к Симонову отношения не имеющий. Так и осталась доска без дома и стоит теперь себе постаивает в том самом подвале…
***
«И что же теперь со всем этим делать?» – спросите вы у меня. И я вам, разумеется, отвечу: не глава города я и не министр культуры, денег у меня нет и никогда не будет, поэтому и ответить на этот вопрос мне проще простого. Если бы мы, самарцы, были хоть чуть-чуть петербуржцами, мы бы, конечно, немедленно позаботились о том, чтобы открыть музей хотя бы в том доме Симоновых, который не успел исчезнуть с лица земли. А заодно сохранили бы и весь квартал на улице Чапаевской, включая тот дом, в котором жили Толстые до переезда в собственную усадьбу на Саратовскую/Фрунзе. И место дома на Садовой тоже бы отметили – хотя бы той самой дремлющей по сей день в ожидании своего часа доской, надпись на которой можно изменить, а можно и оставить в прежнем виде, попросив архитекторов придумать, как можно помочь прохожим поверить в существование уже несуществующего дома. А заодно и дом Бострома на углу Симбирской и Сокольничьей сберечь от возможного разрушения или поджога. Но это – если бы мы были петербуржцами и не думали бы, что нам и так «слишком много» Симонова и Толстого. А в противном случае можно, конечно, оставить всё как есть – смыслами сыт не будешь и так далее.
Вот как-то так, дорогие мои друзья-самарцы, как-то так.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета, старший научный сотрудник Самарского литературного музея имени М. Горького.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)

Туманный ужас Альбиона

Рубрика: Habent sua fata libelli *

Герман ДЬЯКОНОВ **

Английский юмор известен всем. Но заметим себе, что Альбион всегда туманный, а туман не часто является поводом для шуточек. В тумане есть всё что угодно. Сегодня я хочу привлечь ваше внимание к довольно мощному пласту английской беллетристики. Это книги о призраках.
Мы уже обсуждали знаменитый «Замок Отранто» Х. Уолпола. Из-за обилия сверхъестественного в этом романе я бы не поставил его в один ряд с той литературой, о которой сегодня пойдет речь. В числе авторов этого жанра есть весьма известные.
Что скажете о Чарльзе ДИККЕНСЕ? Вот рядом со мной четыре детища питерского издательского дома «Азбука-классика»: «Клуб привидений», «Дом с призраками», «Потерянная комната», «Карета-призрак», и в первых трех – рассказы этого титана. В его повествованиях о встрече с потусторонними сущностями стиль ничем не отличается от присутствующего в «Холодном доме» или «Оливере Твисте»: никаких восклицаний по поводу леденящего ужаса и страшных видений. Всё до ужаса обыденно.

Для сравнения вспомним рассказы Эдгара По. Там всё сплошь заброшенные замки, умершие Береники, Мореллы и Лигейи. У Диккенса рассказчик и есть рассказчик, а не пугальщик: вот иду, вот вижу, тут же не вижу; лежу сплю, вдруг слышу, а оно стонет – отчет о происшествии. И такая манера повествования свойственна почти каждому автору из упомянутых сборников. Многие из них на слуху: Ле Фаню, Бульвер-Литтон, Коллинз. Имеется даже рассказ Х. Уолпола, но это другой Уолпол, потомок основоположника готической литературы.
Вот эта обыденность и обеспечивает тот самый саспенс, который заставляет кору надпочечников побаловать нас адреналинчиком. Действительно, вряд ли на этой неделе вам придет в голову побаловаться амонтильядо или попасть в комнатку с маятником, стремящимся сбросить вас в колодец. Нет, всё обыденно, всё как у Достоевского: топорик под пальтишко – и к бабульке.
Корнями обсуждаемый жанр уходит на более чем три века в историю. В 1706 году замечательный Даниель Дефо опубликовал «Правдивый рассказ о явлении призрака некоей миссис Вил на следующий день после её смерти к некоей миссис Баргрейв в Кентербери 8 сентября 1705 года». Правда, сей опус не повлек за собой поток подражаний сразу же, ведь первая ласточка весны не делает. Зато потом…
Возьмите хотя бы Стивена Кинга, хоть и американца. Что же касается ранних образцов жанра, то легко замечается эволюция от нейтрального, даже дружелюбного привидения до такого жуткого артефакта, как кукла-убийца («Кукла» Блэквуда из сборника «Дом с привидениями»). Читаются рассказы легко, не в последнюю очередь благодаря мастерству переводчиков Л. Бриловой, М. Колпакчи и других, не менее славных. А уж сюжеты великолепны. Несмотря на их сходство, высокое искусство авторов не дает скучать.
В русской литературе тоже есть пара-тройка подобных произведений, но мейнстрим нашего литературного богатства – анализ души, назидательность, печальность. Попробовал «брат Карамазов» пошутить с Чёртом, и вот чем это кончилось. Помните, как у Булгакова: юноша-паж неудачно пошутил. Это о коте Бегемоте. Не шутите с неведомым, особенно с потусторонним.

* Книги имеют свою судьбу.
** Специалист по теории информатики.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 26 августа 2021 года, № 15–16 (212–213)

Квест в аду

Вячеслав СМИРНОВ *
Фото автора

Парадокс: юбилей у Достоевского, а ставят Гоголя. Причем за последние недели довелось увидеть три спектакля, поставленных в этом сезоне тремя разными театрами по «Мертвым душам»: одноименные в самарском Молодежном драматическом театре «Мастерская» и драматическом театре «Колесо», а также «Чичиковlive» в ТЮЗе «Дилижанс».

Разумеется, речь идет не об одном и том же спектакле, да и поэма Гоголя зачастую ставится по разным инсценировкам. Но раз уж возникла такая концентрация, связанная с одним наименованием одного автора, – некая соревновательность неизбежна. Пожалуй, уйду малодушно в сторону и предоставлю зрителю самому сравнить новые постановки. Сегодня мой спич – о самой свежей работе, поставленной в театре «Колесо».

Манилов (Михаил Спутай) и Чичиков (Андрей Бубнов)

[Spoiler (click to open)]
У эстрадного комика Игоря Касилова, известного по дуэту «Матрена и Цветочек», нынешние «Мертвые души» – уже вторая подряд режиссерская работа в некогда родном театре, откуда он делал свои первые творческие шаги: сезон открывали комедией положений «Шикарная свадьба». Сейчас, взяв за основу Николая Гоголя и Михаила Булгакова, Касилов привнес некоторую отсебятину в инсценировку.
В ранее виденных мною работах других театров главный герой представал инфернальной сущностью, был демонизирован. Здесь же Чичиков (Андрей Бубнов) – самый нормальный из всех персонажей спектакля, здравый и адекватный. Его затея не выглядит такой уж сумасшедшей, а поступки не воспринимаются жульническими. Бизнес, ничего личного. Он не кривляется, не скрывается за утрированной маской, он несет свою миссию спокойно и сосредоточенно, потому что ему нужно пройти невероятно сложный квест и не потеряться в этом аду, не растеряться и не сдрейфить среди окружающего паноптикума. Это удивительно – сочувствовать и сопереживать Чичикову, быть на его стороне, во всем соглашаться с его установками, чаяниями и решениями.
При виде первого же персонажа в квесте хочется воскликнуть: люди добрые, что же это делается! У вас же Губернатор (Андрей Дубоносов) – содомит! Все, конечно, наслышаны о нашей толерантности, но, с другой стороны, глубинный народ считает начальство именно тем, кого мы видим на сцене. К тому же нельзя не учитывать аллюзию на то, что все у нас на Руси делается через одно место. Но сладкий и гадкий Губернатор – это еще не весь ужас наступающего бытия. Да и не ужас это, лишь порок человеческий. Квест ведь только начинается!
Один из наиболее ярких образов – Манилов (Михаил Спутай). Штаны у него – словно козлиные ноги у Пана из греческой мифологии. А по мейкапу и прическе он – вылитый Ленин-панк. И, судя по повадкам, перед нами – натуральный оборотень. Чичиков все так же невозмутим, ничто его не выведет из душевного равновесия.
Собакевич (Роман Верхошанский) оправдывает свою фамилию, демонстрируя собачьи повадки – вплоть до стремления метить территорию. Внешне это Росомаха из «Людей Икс», только укоренившийся в российской глубинке, впитавший все соки ее чернозема.
Кажется, на их фоне Чичиков чувствует себя вполне комфортно с Ноздревым (Александр Двинский) – тот всего лишь жулик, пройдоха и хам, какая милота!
Встреча с Плюшкиным (Наталья Дроздова) – не из приятных. Это обрюзгшее опустившееся существо, беззубое, лысое, с жидкой бороденкой на подбородке. Для народной артистки России образ Плюшкина – смелый и неожиданный эксперимент. Может, не в силах побороть отвращение, Чичиков в финале встречи достает пистолет и буднично производит выстрел в собеседника. Затем спокойно возвращается и делает еще два выстрела. Дикая и непонятная сцена. Но после ухода Чичикова Плюшкин встает и, как ни в чем не бывало, завершает свой монолог.
Неожиданно решен и образ Коробочки (Екатерина Баушева) – это оперная дива, провинциальная Марлен Дитрих. После всей мерзости и чертовни – Чичикова не выбьешь из седла экстравагантностью, он и сам может подпеть, включаясь в игру, навязанную хозяйкой имения. Все равно ведь все будет так, как решил он, Чичиков. И не таких обламывали. Действуя спокойно, сосредоточенно, поступательно.
Вроде бы, Селифан (Андрей Амшинский) – верный кучер Чичикова и должен сопровождать хозяина во всех его путешествиях, не силой же мысли тому перемещаться? Но в спектакле персонаж появляется лишь в одном эпизоде – верно, пьян всё время, как и полагается данному герою. Пространные размышления Селифана не прояснили Чичикову картину мира. Зато Селифан хотя бы на человека, пусть и сильно пьяного, похож. Не то что все остальные свиные рыла.
На примере Председателя (Глеб Баканов) попробую порассуждать – живы ли все те персонажи, которых мы видим на сцене? Дело в том, что в большинстве эпизодов Председатель предстает перед нами в сюртуке, надетом наизнанку. В русских народных приметах так видят лиц, склонных к черному колдовству. Но чаще всего так обряжают покойников, чтобы умерший, будучи дезориентированным из-за одежды, надетой наоборот, не мог вернуться в дом, в котором он умер, и забрать с собой еще кого-нибудь из домочадцев. По своей ли прихоти действуют все эти существа или они подчинены чьей-то воле – более могущественной, чем их силы?
Сюжет спектакля закольцован, его начинает и заканчивает Первый в спектакле (Андрей Чураев) – персонаж из пьесы Михаила Булгакова «Мертвые души». Вот оно что: все эти твари – лишь марионетки, свита Первого. На кого-то он лишь посмотрит мельком, кого-то угостит прикормкой – куском мяса (человеческого?!). Любой его легкий жест или движение брови заставляют всю нечисть умерить свой пыл и следовать лаконичному приказу. Даже, казалось бы, самостоятельный Чичиков – и тот податливая глина в руках персонажа, о происхождении которого мы, кажется, начинаем догадываться. Это же Воланд из «Мастера и Маргариты»! В финале он обращает Чичикова в кота Бегемота и переносит в булгаковский роман на бал Воланда. Словно издеваясь, Первый в спектакле произносит дребезжащим голосом: «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ».

Первый в спектакле (Андрей Чураев) со свитой

У Гоголя мало действия в его поэме, в основном рассуждения автора. Первый в спектакле словно заменяет авторский голос, произнося некоторые ремарки, лирические отступления и комментарии. Своим властным тоном и установкой на подчинение он словно приостанавливает суету персонажей, приструнивает, подавляет их. Свита замирает, чтобы прислушаться к очередному монологу, высказыванию своего верховного главнокомандующего.
Я бы охарактеризовал все действие как мистический КВН. У театра уже был опыт работы в похожей стилистике, вспомните «Отрочество» Льва Толстого в постановке Жени Беркович, инсценировка Ярославы Пулинович. Все действие – полтора часа без антракта, нечего рассусоливать. Удивить или напугать призван русский Хеллоуин? Или рассмешить? Пожалуй, и то, и другое, и третье.

Драматический театр «Колесо» имени Г. Б. Дроздова (Тольятти)
Мертвые души
Фантазия-квест по мотивам поэмы Н. Гоголя
Режиссер-постановщик, автор инсценировки – Игорь Касилов
Художник-сценограф – Сергей Дулесов
Художник по костюмам – Елена Бабкина
Композитор – Алексей Пономарев
Балетмейстер – Наталья Горячева
Грим – Екатерина Деренжи

* Член Ассоциации театральных критиков (Тольятти).

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)