November 28th, 2021

В Самарской области построят новый зоопарк

«В Самарской области появится новый зоопарк, отвечающий всем требованиям по содержанию животных. Строительство нового зоопарка будет проходить с привлечением частных инвестиций и пройдет в несколько этапов, первый этап начнется в 2022 году. Общая площадь будущего зоопарка составит 18 га. Природоохранная и просветительская миссия нового зоопарка станет важной составляющей в формировании бережного отношения к природе у подрастающего поколения и создаст потенциал в формировании экокультуры и развития экотуризма Самарской области».


Прочитал – и «непрошеная слеза» * навернулась. Вон сколько прожил, а никак не могу ответить на два вопроса.
Первый: какое отношение зоопарк имеет к министерству культуры, занимающемуся развитием исключительно культуры художественной? Не культуры выращивания диких животных в неволе, не ветеринарии, не физиологии, а видов художественной культуры.
В ведомстве нет соответствующих методических и исследовательских структур – всё искусственно привнесено из ведомства, коему поручено заниматься природоохранительной деятельностью. Ради чего зоопарк введен в сферу развлечений и до́суга?
Нужно ли изучать поведение (и прочее) животных? Безусловно! Нужно ли спасать по трагической случайности выбитых из естественных условий обитания особей? Без сомнений!
Но тогда второй вопрос: следует ли при отсутствии пригодных условий создавать зоопарк, становящийся фактически тюрьмой для животных? 18 га – это достаточно для скромненькой такой пригородной усадьбы, а вообще – чтобы вы лучше представили масштабы – это меньше, чем квадрат со стороной 425 м.
Представили? Опять представители фауны будут распределены по камерам ради удовольствия карапузов. И всё это ради «формирования бережного отношения к природе»?
Остановитесь! Лишите зоопарки развлекательных функций и планов по поголовью посетителей! Передайте их по ведомству минприроды, которое в тесном сотрудничестве с профильными факультетами вузов наладит в них исследовательскую деятельность, медицинское обслуживание обитателей и т. д. и т. п. А уж потом пусть и досугом детей займутся.

* Шварц Е. Дракон. Сказка в 3 частях.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)

Ученик академика Курчатова спас город Курчатов

Рубрика: Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы мне прежде показали уголок, где не всегда есть место подвигам *

Аркадий СОЛАРЕВ **

Наш земляк отказался проводить смертельный эксперимент на Курской атомной электростанции.

В этом году исполнилось 35 лет со дня крупнейшей техногенной катастрофы прошлого века – аварии на Чернобыльской АЭС. Но подобное могло случиться месяцем ранее в городе Курчатове, где расположена Курская АЭС, – всего лишь в пятистах километрах от Москвы. Однако благодаря главному инженеру этой станции Тому Петровичу НИКОЛАЕВУ, уроженцу Самарской земли, не случилось. Инженер-атомщик, ученик академика Игоря Курчатова категорически отказался проводить на КуАЭС тот смертельный эксперимент, который привел к взрыву в Чернобыле.

Том Петрович Николаев

[Spoiler (click to open)]Родился Том Петрович в рабочем поселке фабрики имени Дзержинского Ново-Спасского района Куйбышевской области. Семейная легенда гласит, что своим необычным именем он обязан бабушке. Убежденная большевичка выступала за международную солидарность трудящихся. А ее любимой книгой была «Хижина дяди Тома» Гарриет Бичер-Стоу. В честь главного героя этой книги и назвали мальчика.
В 1941 году Том окончил семь классов средней школы № 59, что в поселке Толевом, и пошел работать учеником электрослесаря на Куйбышевский рубероидный завод.
В 1943 году он, сдав экстерном экзамены за девятый и десятый классы, поступил в Куйбышевский индустриальный институт. Николаева, одного из лучших этого вуза, по распределению направили в Южно-Уральскую контору Госстроя СССР, где за вроде бы гражданским и нейтральным названием «контора» велись строго засекреченные работы по созданию ядерного щита СССР. В Челябинске-40, городе, которого не было ни на одной географической карте, находился комбинат, производивший материалы для первой советской атомной бомбы. Туда же по распределению из КИИ была направлена и будущая жена Николаева – Людмила. Поженились они там через год.
«Я думала, это будет что-то по моей специальности – инженер-электрик, – вспоминала Людмила Николаева, – но это оказалось совершенно закрытое производство. Нас до смерти Сталина даже в отпуск не выпускали из городка».
Работать ей и ее будущему супругу пришлось на первом в стране промышленном реакторе, который вырабатывал плутоний для атомной бомбы. Том работал на химическом производстве, связанном с ядерным топливом, а Людмила – непосредственно на реакторе. Она, кстати, стала первой женщиной в мире, управлявшей атомным реактором, и была награждена за эту работу орденом Трудового Красного Знамени, который ей вручил академик Игорь Курчатов.
«А сейчас с вашей легкой руки…» – обращался Курчатов к Людмиле Михайловне, запуская реактор.
«Игорь Васильевич был довольно веселым человеком, – вспоминала Людмила Михайловна. – За ним всегда ходили два охранника, от которых он сильно уставал. Бывало, зайдет к нам и хитро скажет: «Я их обманул! А они меня сейчас ищут». В те минуты в ученом с мировым именем было что-то мальчишеское. Есть доля его юмора и в том, что плутониевый реактор, которым я управляла, он назвал «Аннушкой».
Она отлично помнила то время, когда словосочетаний «атомная станция» и «атомная энергетика» в русском языке еще не было. Они появились во многом благодаря ей и ее супругу с коллегами. Именно их ошибки, допущенные на первых реакторах, ложились в основу правил эксплуатации, именно они готовили эксплуатационные инструкции для будущих отечественных АЭС.
***
Спустя три года после приезда в Челябинск-40 Тома Николаева перевели с химического производства, работа на котором была ему не по душе, в инженерное, о чем он долго мечтал. И уже через год за работу на новом месте 26-летний инженер-атомщик получил Сталинскую премию. В наградном документе написано обтекаемо, чтоб никто не догадался о характере его деятельности: «За успешное выполнение монтажных работ».
В 1955 году семья Николаевых переехала в Томск-7, тоже поначалу закрытый город, где началось строительство Сибирской АЭС, которая, помимо оружейного плутония, должна была давать свет и тепло, то есть делать первые шаги в освоении мирного атома. Там Том получил неофициальное звание «лучший козлодер страны». Тогда считалось, что если топливо в реакторе расплавилось, то там образуется «козёл», как называют это атомщики. После этого реактор якобы не подлежит восстановлению. Николаев опроверг это утверждение практически. Он устранял радиоактивные «козлы».
Даже став главным инженером Сибирской АЭС, вспоминает его коллега, первый директор Курской АЭС Юрий Воскресенский, Николаев работал ничуть не меньше подчиненных, а когда на реакторах случались неполадки, не покидал станцию по три-четыре дня. Однажды в новогоднюю ночь зашел к коллегам в ресторан за 15 минут до боя курантов, а через несколько минут после наступления Нового года скомандовал подчиненным: «Встать, надеть головные уборы, построиться!» – и увел всех устранять очередную неполадку.
Из Сибири Николаевы переехали в город Курчатов Курской области, где строилась новая АЭС. Ее проект был серьезно переработан по инициативе Тома Петровича, который стал там главным инженером. В результате после пуска в эксплуатацию она была признана самой безопасной в стране. В должности главного инженера он и спас КуАЭС от взрыва реактора.
Тогдашний первый секретарь Курчатовского горкома КПСС Николай Киселёв оказался невольным свидетелем телефонного разговора Тома Николаева с президентом Академии наук СССР Анатолием Александровым, трижды Героем Социалистического Труда, одним из разработчиков реактора на Курской АЭС, который давал главному инженеру задание на проведение эксперимента на этой станции. Было это 26 марта 1986 года.
По словам Киселёва, Николаев долго слушал, а потом чуть ли не взорвался: «Всё, уважаемый товарищ! Я не буду проводить ваш эксперимент! Он не обоснован и может закончиться серьезной аварией. Нет! Это мое последнее слово!» С этими словами Том Петрович в сердцах бросил трубку. Киселёв вспоминает, что никогда не видел обычно спокойного и уравновешенного Николаева в столь возбужденном состоянии.
Академик, очевидно, решил не спорить с человеком, начинавшим свою карьеру инженера-атомщика еще при академике Игоре Курчатове, и решил искать новый полигон для реализации своих планов. И нашел более сговорчивых атомщиков в Чернобыле, где был такой же реактор, как и на КуАЭС. Там и рвануло ровно через месяц после категорического отказа Николаева.
По воспоминаниям близких, Том Петрович переживал чернобыльскую трагедию как личную. И сам неоднократно ездил на злополучную станцию, и старшего сына Петра, инженера КуАЭС, послал туда в первой группе курских ликвидаторов.
«Думаю, он больше всех понимал, насколько это может быть опасно, и очень переживал, но внешне никак это не показывал. Наверно, он рассуждал: «Если свой сын не поедет, то кто же тогда?» – вспоминает жена Петра Николаева Татьяна, которая тоже работала на КуАЭС.
Практически до своего последнего дня в 1989 году кавалер орденов Ленина, Трудового Красного Знамени, трех орденов «Знак Почета», лауреат Ленинской и Сталинской премий Том Петрович Николаев работал на КуАЭС уже в должности заместителя директора по науке. В те последние три года его жизни каждый курчатовец знал, что именно он спас город от чудовищной катастрофы. И потому все с одобрением встретили известие о переименовании городской площади Комсомольской в площадь имени Николаева. А чуть позже ветераны АЭС выступили с инициативой об установке на этой площади памятника «человеку, спасшему город», и начали сбор средств.
С памятником вышла любопытная история. Скульптор Владимир Бартенев изготовил фигуру Николаева, основываясь на фотографиях. На них он всегда был с сигаретой. Поэтому сигарета оказалась и в руке модели будущего памятника. В то время уже начиналась антитабачная кампания, и сигарета никак не вписывалась в новые ценности. Но те, кто долгие годы работал с Томом Петровичем, и все его родственники твердо сказали: «Без сигареты это не Николаев!» Так она с модели перешла и на монумент.

Памятник Тому Николаеву в городе Курчатове

Ежегодно 4 апреля, в день рождения Тома Николаева, возле его памятника проходит митинг, на котором курчатовцы вспоминают жизнь и дела этого уникального человека. А недавно в Курчатове вышла книга, в которой собраны воспоминания ветеранов КуАЭС о работе с ним.
«В самарской школе № 59, где Николаев окончил семь классов, тоже хранят память о своем выпускнике, – рассказывает заместитель директора школы по воспитательной работе Ирина Крестовская. – В школьном музее ему отведено почетное место. Там хранятся фотографии, копии многих его документов и рефераты о нем, написанные современными школьниками. И практически каждый наш ученик знает биографию и заслуги Тома Петровича Николаева».

* Венедикт Ерофеев. Москва – Петушки.
** Заслуженный работник СМИ Самарской области, лауреат премии Союза журналистов СССР, «Золотое перо губернии».

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)

Звезда Чайковского над Транссибом

Вчера я начал выкладывать материалы «Свежей газеты. Культуры», посвященные концертам Транссибирского арт-фестиваля в Самаре. Сегодня – вторая статья.

Ольга КРИШТАЛЮК *
Фото Юрия СТРЕЛЬЦА

Второй концерт фестиваля практически полностью был посвящен музыке Петра Ильича Чайковского.

В первом отделении прозвучала Первая симфония «Зимние грёзы», во втором – Вадим Репин исполнил с оркестром несколько пьес: «Размышление» из цикла «Воспоминания о дорогом месте», «Вальс-скерцо» (оркестровка Иосифа Котека), арию Ленского в переложении Леопольда Ауэра для скрипки. А заключительным номером концерта стала музыка Камиля Сен-Санса, который словно протянул дружественную руку публике: прозвучало одно из популярнейших его сочинений – Интродукция и рондо-каприччиозо. Программа выглядела вполне органичной, выдержанной в моностиле: произведения Чайковского 1860–1870-х годов корреспондировали и мирно уживались с Рондо Сен-Санса, сочиненным для Пабло Сарасате в 1863-м.

[Spoiler (click to open)]
Кроме того, Первую симфонию и «Размышление» объединили особенности трудного творческого процесса, становления собственного стиля, характерные для Чайковского в тот период. Он долго переделывал, правил симфонию, несколько раз переписывал 1 часть, почти полностью меняя ее тематизм. А пьеса «Размышление» (во французской версии – Meditation) стала первоначальным вариантом Andante из Скрипичного концерта. Как известно, в концерт вошла другая средняя часть, Канцонетта. Кроме того, возник особый повод еще раз вслушаться в мир «Зимних грёз». Если учесть, что замысел симфонии сложился у композитора в 1866 году, то получается круглая дата – 155 лет!
Первую симфонию Самарский филармонический оркестр играет давно. И каждый раз трактовка удивляет исполнительскими нюансами: что-то, безусловно, удается и вызывает горячее одобрение, что-то кажется сомнительным и требует доработки, а некоторые фрагменты партитуры почему-то не удаются вовсе. К достоинствам фестивальной интерпретации «Зимних грёз» нашим оркестром и его главным дирижером Михаилом Щербаковым стоит отнести исполнение 1-й части и финала. Главные несущие конструкции симфонии были выстроены вполне надежно и основательно. К числу достоинств стоит отнести ясный драматургический профиль формы, выдержанный, продуманный звуковой баланс, эффектно выстроенные волны динамических нарастаний и спадов, тщательную фактурную отделку всех фугато в связующих и разработочных частях формы.
В 1-й части импонировали корректные соло – флейт и фаготов в главной теме Allegro, кларнета в побочной, аккуратно прозвучавшие секунды валторн в предыкте к репризе. Правда, не хватило более широкого фразового дыхания во всей части, в побочной теме. Унисоны виолончелей удивили шероховатостью, неточностью интонирования, неожиданно квакнул последний аккорд части в исполнении деревянных и медных духовых.
Столь же мелкие шероховатости исполнения встречались и в финале. Уже во вступлении (Andante lugubre) интонационно неточно выстраивались гармонии в партиях деревянных духовых, и это настораживало. К счастью, опасения оказались ложными. Финал спас положение: оркестру удалось выразить блеск и праздничное tutti главной темы, хорошо, тематически выпукло исполнить фугато в связующем разделе и разработке, выразить неожиданно богатырскую, немного простоватую удаль в побочной теме и болезненную томительность в таинственном, медленном предыкте к коде.
Оркестр довольно точно передал ощущение застылости, холодного мрака с ползущими хроматизмами басов и таинственными, глухими зовами валторн. Грезы и сомнения оборачиваются предсказанием огромной славы, придавая пророческий вектор симфонии, в чем и состоит глубинный программный замысел произведения. Кода финала, сияющая мажорным великолепием и оркестровым tutti с полным составом меди, становится триумфом симфонии.
Трактовка средних частей, напротив, вызывала возражения и таила немало сюрпризов. Вступление ко 2-й части, взятое дирижером в провокационно медленном варианте Adagio, прозвучало на редкость удачно: звукопись струнных словно передавала медленно занимающиеся краски северной зари на сумрачном небосклоне. Динамически и интонационно корректно было исполнено трио гобоя, фагота и флейты, всегда требующее от дирижера и оркестрантов большой концентрации внимания. А вот дальше сказались последствия выбранной градации темпа. К сожалению, не были идеальными унисоны альтов в основной теме 2-й части, и в особенности унисоны виолончелей, которые вязли в такой версии Adagio. Создавалось впечатление досадной остановки движения. Но, пожалуй, самым курьезным эпизодом 2-й части стало соло валторны. В партитуре к исполнению темы есть ремарка: «Marcato la melodia con molto espressivo». Но о каких выразительных задачах можно говорить, когда нужно хотя бы сыграть тему, проинтонировать ее без досадных призвуков? А ведь это еще и величественная кульминация части, которая в силу вышеназванных обстоятельств просто развалилась.
В скерцо, где так заметно мендельсоновское влияние, порхание эльфийских крылышек или снежинок в первой теме, конечно, может быть основой образной сферы, так же, как и уютный вальс, несколько напоминающий венский бидермайер, который можно исполнить просто и незатейливо. Но что делать с нарастающей внутренней тревогой, которая готова вырваться то в болезненно сжатой вальсовой мелодии в тисках неустойчивых диссонансных гармоний, то в коротком, слишком порывистом дыхании всей формы скерцо? И вот, наконец, рокот бури прорывается сквозь сказочный флёр: вступают литавры в заключительных тактах скерцо. Однако литаврист явно перестарался: загадочный, тревожный рокот звучал разухабистым буханьем. А это, простите, уже прямая дорога в фарс! Хорошо, что во вступлении к финальному Allegro (4 часть) литаврист был намного сдержаннее! К сожалению, в трактовке 3-й части не хватило того замечательного, продуманного драматургического единства, что так украсило трактовку 1-й части симфонии.
***
Появление во втором отделении вдохновителя Транссибирского фестиваля Вадима Репина должно было расставить все точки над «i» в вопросах интерпретации. Пьеса «Размышление» была сыграна с ощущением чувства меры: стремление к драматической выразительности в страстном монологе скрипки сдерживалось философской сосредоточенностью, рассудочностью, что свойственно многим лирическим темам Чайковского.
Прозвучавший следующим номером «Вальс-скерцо» до мажор произвел, напротив, странное впечатление не вполне отрепетированного произведения, сыгранного в некоторых эпизодах крайне небрежно, эскизно, как бы в жанре черновой репетиции. А вот дальнейшие события и вовсе поразили: в арии Ленского все-таки прорвалась та душная, невоздержанная цыганщина, которая с подачи Л. Ауэра и в страстной интерпретации солиста никак не ассоциировалась с хорошим вкусом и чувством меры. Может, это было карасиво?
Однако из этой сомнительной ситуации все же нашелся выход: Джеймс Бонд никогда не проигрывает! И Вадим Репин, мистер Бонд скрипичного искусства, сделал ставку на безусловный успех: в его исполнении прозвучало Рондо-каприччиозо Сен-Санса. Как ни странно, стилевую игру в цыганские, испанские напевы, положенную автором в основу рондо, оркестр и солист трактовали не в шутливом, виртуозно ироничном, а в каком-то излишне героическом стиле. Обратившись к другим известным исполнительским версиям, можно только удивляться, как богата интонационными нюансами партия скрипки в исполнении Джошуа Белла, как нежна, утонченна и содержательна интерпретация Максима Венгерова и как грациозно соединяет возвышенное и земное скрипка гениального Леонида Когана.
В интермедиях tutti оркестр неистово взрывался пафосным фортиссимо. Звука было много, а вот четкого, выверенного ритмического каркаса исполнению не хватало. И все-таки скрипач-виртуоз – это чудо природы! Поэтому «шапки долой, господа!». Публика неистово аплодировала, и, только успокоившись в фойе, в очередях гардероба, многие перевели дух и наверняка спросили себя: «А что это было? Наваждение?» Да, оно самое – чудо Транссибирской магистрали фестивального искусства.

* Музыковед, кандидат искусствоведения, доцент кафедры теории и истории музыки СГИК.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)