November 26th, 2021

Бабочки с птичьего двора

Зоя КОБОЗЕВА *

На крылышках твоих

зрачки, ресницы –
красавицы ли, птицы –
обрывки чьих,
скажи мне, это лиц,
портрет летучий?
Каких, скажи, твой случай
частиц, крупиц
являет натюрморт.
И. Бродский

Если бы один юный старичок не написал под моей картинкой ворчливое брюзжание, я так и не догадалась бы, что сама – ворчливый старичок Михаил Евграфович, сочиняющий сказочки на злобу дня. Так сильно призадумалась, сраженная наповал этим нелестным открытием. Если пандемия – она уже есть, никто ничего пока изменить не может, вернуть прежнюю жизнь не может, отменить ограничения не может, потому что просто это уже произошло, и, увы, со всеми нами. И если нельзя замедлить процесс смены поколений, отцветания, умирания, угасания, ухода, старения, изживания – просто это уже произошло, и, увы, со всеми нами.


[Spoiler (click to open)]
А мода как усредненная характеристика социума и маркер времени всегда была, есть и будет – и против лома, как известно, нет приема, вот только историки спорят, когда костюм/одежда поменялся на моду как на текст поведения, характеризующий свое время. Так что же делать, если ты оказался в городе N, переживающем «чуму» и от этого еще более замкнутом, еще более обострившем противоречие между старым и новым?
И тут я абсолютно неожиданно поняла, что нужно отвлечься и заняться творчеством. Вневременным и не подверженным моде. Каким-то таким, от которого радостно и красиво будет людям в городе Мишеля Фуко, дисциплинарно огороженном чумой. Ведь что значит, когда город становится замкнутым? Он превращается в птичий двор, а бегство из птичьего двора одно: «Полечу-ка я к этим царственным птицам; они, наверное, убьют меня за то, что я, такой безобразный, осмелился приблизиться к ним, но пусть! Лучше быть убитыми ими, чем сносить щипки уток и кур, толчки птичницы да терпеть холод и голод зимою!»
***
Итак, бабочки. Красивый мужчина есть в жизни почти каждой девочки. Самый красивый, самый умный, самый лучший. У меня тоже такой был. Главной мечтой детства было дорасти до его валенка. До края жесткого подбитого валенка. Моим героем был мой дедушка, а чтобы скорее сравняться с его валенком, на дверном косяке с облезшей белой краской были засечки конструкторским карандашом дедушки: возраст и рост «Зайчишки».
Возраст неумолимо шел вверх, а рост едва поспевал за ним. Чтобы скоротать время в ожидании следующей карандашной засечки, дедушка рассказывал мне истории про свое детство летом на дачах в районе Михайловских садов. Его звали Борис. И у него был друг, Артюшка. Вообще, любимая приговорка дедушки была о том, что как только ему исполнился годик, царя свергли. Значит, детство с Артюшкой в районе Михайловских садов приходилось на самые трудные и тяжелые в истории города и страны 1920-е годы.
Но дети не замечают, не всегда замечают голод, революции, войны. У них есть детский мир. И в этом детском мире разыскиваются норки тарантулов. На один вход в домик злого тарантула ставится банка, а в другой – заливается вода. Тарантул – злой, как муравьиный лев в муми-троллях, – выбегает в банку. И это уже первое большое и великое приключение. Какой голод, если есть тарантул в банке?
Потом проходит теплый июльский ливень. Вода в лужах превращается в мягкую, теплую хлюпающую грязь. В ней уютно шлепать голыми пятками, месить грязь и наслаждаться ее липким теплом каждым босым трепетным пальчиком. Какие революции, если есть теплая июльская грязь? В садах можно набрать пригоршни вишни, есть и есть ее до оскомины. Набрать полные карманы вишневых косточек и стреляться ими из игрушечных пугачей в пупки друг другу. Какие войны красных и белых, если можно попасть в пупок вишневой косточкой?
Однажды между вишен показался настоящий сумасшедший с вытаращенными глазами. Мальчишки бросились бежать. А вечером все дачники шептались, что из Томашева сбежал сумасшедший, его ищут. Какие тифы, болезни, моды, замкнутые города, если сбежавший из сумасшедшего дома душевнобольной – это пугающее событие?
То есть 1920-е гг. – было время, когда вид душевнобольного пугал. А теперь мы и не распознаем, где больной, а где нет, все живем вместе в замкнутом городе, творчество больных и здоровых обнажено, переплетено и представлено в социокультурном пространстве: «Для тех, кто не в теме, – это искусство!» Я не брюзжу – я исправляюсь. Самое страшное в данной фразе – это быть в теме. Быть в теме – это значит жить по законам птичьего двора.
***
Я росла от отметки до отметки на дверном косяке, заслушиваясь историями про Артюшку. Это было так же прекрасно, как приключения Тома Сойера и Гекльберри Финна. Поэтому незаметно переросла край валенка.
За валенком следовала летняя жизнь на даче. Там стояла грибная палочка около калитки. И дедушка отправлялся со мной в поход. Он, самый красивый и самый умный мужчина в моей жизни, отправлялся в поход в широких брюках, как у Маяковского. В майке, получившей в народе название «алкоголичка». На голове – большой мужской носовой платок, завязанный на четыре узла. Высокий, седой, со стрижкой «канадка», узколицый, с татуировкой якоря на руке.
Этот якорь тоже был дискурсом. Люблю не могу это емкое словечко – «дискурс». Среди моих детских книжек была одна желтая и жизнерадостная: сказка Энид Блайтон «Знаменитый утенок Тим». Приключения Тима наполняли мое крохотное сердце, которое тоже, по всей видимости, долго не могло перерасти край валенка, мечтами о ловких проделках и приключениях утенка Тима.
И я всё детство не понимала, что на дедушкиной руке был изображен якорь. Я была уверена, что это знаменитый утенок Тим. То есть мы идем в поход: я, дедушка, грибная палка, зеленая гофрированная пластмассовая корзинка с вишней для привала, дедушкина рука, утенок Тим и клетчатый носовой платок с четырьмя узлами. Когда ты едва дотягиваешь до края валенка – мир огромен. Мир огромен, не замкнут, полон надежд на самые невероятные приключения. Просто нельзя выключать в своей голове эти параметры: ты едва дотягиваешь до валенка, а мир огромен и прекрасен. Но какое же разочарование, граничащее с испугом, я испытала, когда поняла, что на руке не утенок Тим, а якорь…
Так вот бабочки. В те времена в районе дубовых и кленовых лесов Сорокиных хуторов и Студёного оврага водились бесподобные полчища бабочек, просто стада бабочек колыхались и паслись в полынном эфире. Больше всего, конечно, было капустниц и лимонниц.
Вот еще одна талантливо оформленная детская книжка из советского прошлого – «Сказка про Розочку и Беляночку». Мое сердце разрывалось между лимонным и розовым. «Цвет – не столько природное явление, сколько сложная культурная конструкция, которая сопротивляется любой попытке обобщения. Так мало работ, посвященных цвету, и еще меньше тех, где автор критически и тщательно исследует феномен цвета в исторической перспективе», – так пишет во введении к своей монографии «Синий. История цвета» Мишель Пастуро.
Меня до сих пор мучает неразрешенностью вопрос о взаимосвязи общества и цвета. Почему в советском детстве была такая страсть, такая жадность, такая тоска по сложным цветам, такая жажда сложного цвета, были ли официальные запреты на цвет, гонения на цвет или как-то была ли разработана идеология цвета? В мире блекло-зеленых школьных тетрадок безумно хотелось лимонных «беляночек», малиновых «розочек», бабочек-капустниц и лимонниц.
А какие шикарные были махаоны, белые с яркой черной каймой и сочно-желтые с черным рисунком! А павлиний глаз! А крапивницы! Так трудно на рыжих летних коровяках отличить рыжую крапивницу от рыжего павлиньего глаза. На самом деле – сложнейший многоцветный рисунок крылышек, просто видится бордово-рыжим пятном.
***
В зарослях орешника была наша квартирка. Мы садились на пеньки и наблюдали за жизнью красных «солдатиков» на известняковом холме. Я нынешняя, переросшая валенок в два раза, не смогла бы придумать такую же игру для ребенка – в белую квартирку для красных «солдатиков». Столько смыслов было заключено в этой цепочке прикрепившихся друг к другу красных «солдатиков»; в шероховатой поверхности листьев орешника; в нежных «трех орешках», сладковатых в своей недозрелости; в этом очаровании запахов шампиньонной травы, пыльной тропинки с кремнями в кукушкиных россыпях! Кукушка в ветках, а кукушкины белые нежные слезки в траве.
У меня был сачок. Он был тоже лимонного цвета, нежно-лимонного. Мы наловили коллекцию бабочек. Так как дедуля был конструктор, он соорудил для нашей энтомологической коллекции восхитительную коробку из покрашенных темным лаком досочек под стеклом. И первого сентября торжественно отнесли гербарий в школу. В школе коллекция просто почила в неизвестности. Так всегда случается с бабочками, когда их социализируют. Вначале умертвят, а потом социализируют. Но я подозреваю, что дедушка этого не знал. Он был художником. И фантазером.
Из закрытого города N должны исходить тропы. Иногда художникам удается каким-то чудом сотворить тропку, по которой в мир красоты можно сбежать. В моем детстве была еще одна бесподобная книжка – про принцессу на горошине. Чувственность – это красота? Красота. А эта книжка была оформлена пленительно чувственными картинками.
Чувственность – это как сложный цвет. В СССР не было сложных цветов и секса. А в детские книжки проникали сложные цвета и прекрасная готическая обнаженность тела. Когда я стала взрослой, то, памятуя о не сформулированных детских впечатлениях, решила посмотреть, кто же был художник, оформивший так бесподобно «Принцессу на горошине». Им оказался Платон Швец. Сказка вышла в 1972 году. Издательство «Художник РСФСР», Ленинград.
Платон Швец, когда иллюстрировал сказку, был молодым выпускником Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина. В 1979-м Платон Юрьевич Швец уехал жить в Германию. Он был еще и оперный певец. Откуда в его воображении тогда, в эпицентре соцреализма, могли родиться такие пленительные короли, принцы и принцессы, такая телесность? Наверное, из семьи, из времен до валенка.
Папа Платона Швеца был кинохудожник, работал на Ялтинской киностудии. Мама – певица, актриса Ленинградского театра музыкальной комедии. Детство Платона прошло в эвакуации в Баку, а бабушка в молодости была петербургской модисткой, очень красивой, прекрасно пела и танцевала. Платон Швец рассказывал, что, создавая иллюстрации для «Принцессы на горошине», вдохновлялся Боттичелли и модерном…
Платона Швеца не стало 6 октября 2021 года. Я так и не успела ему сказать, что он своей «Принцессой на горошине» показал мне тропинку из «Птичьего двора», к бабочкам. А мы вообще заметили, что Платона Швеца не стало месяц назад?..

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)

Человек в лабиринтах словарей и энциклопедий

Сергей ГОЛУБКОВ *

ДЕНЬ СЛОВАРЕЙ И ЭНЦИКЛОПЕДИЙ празднуют в России ежегодно 22 ноября. Его учредили по инициативе Общества любителей русской словесности в 2010 году в день рождения Владимира ДАЛЯ, составителя «Толкового словаря живого великорусского языка».

В ноябре прошлого года эссеист Михаил Эпштейн писал в этот день: «Словарь – это не просто книга, он собой завершает и одновременно предвосхищает множество книг, он подводит итог развитию языка и прокладывает ему пути в будущее. В США День словарей отмечается ежегодно 16 октября, в память родившегося в этот день основоположника серии вебстеровских словарей Ноя Вебстера (1758–1843). В этот день в американских школах рассказывают о разных типах словарей, учат ими пользоваться и с особым воодушевлением работают над пополнением словарного запаса учащихся. А мы в наш Словарный день вдобавок ко всему перечисленному могли бы задуматься и о том, как нам повезло с Далем. Большие академические словари выходили и до него, он же создал уникальный словарь, представляющий не только наличный состав языка, включая разговорный, но и способы его лексического обогащения».


[Spoiler (click to open)]
В самом деле, наша жизнь непредставима без обращения к словарям. Любой человек в своей ежедневной деятельности прибегает к помощи самых различных словарей. Это и словари иностранных слов, и терминологические справочники, и двуязычные словари...
У филолога, помимо сугубо лингвистических специализированных словарей (этимологического, грамматического, словообразовательного, фразеологического, орфоэпического...), всегда находятся на столе и специфические литературоведческие словари. Без обращения к ним порой невозможно решить даже самые простые исследовательские задачи.
Как, например, работать с сатирико-юмористическими периодическими изданиями, когда чуть ли не каждый автор журнального номера спрятался за причудливым псевдонимом? Разберись, кто есть кто в этом хитросплетении подлинных и мнимых имен! Вот тут-то и может пригодиться фундаментальный «Словарь псевдонимов», составленный историком и библиографом Иваном Филипповичем Масановым и изданный в 4 томах в 1956–1960 годах. Это очень удобное справочное издание. Оно фактически состоит из двух больших словарей – собственно словаря псевдонимов (тома IIII), по которым можно определить автора. А в четвертом томе помещен указатель реальных фамилий авторов, оттолкнувшись от которых, можно выйти к писательским псевдонимам.
***
Помнится, в 2009 году, находясь в командировке в Петербурге и занимаясь в Российской национальной библиотеке, я набрал в поисковике библиотечного электронного каталога слово «энциклопедия». Каталог выдал мне перечень из 10 431 наименования. Внушительная цифра привела меня, конечно, в немалый трепет. Однако детальное знакомство с этим списком несколько приуменьшило мои тревоги, поскольку в поле зрения попали далекие от академических проблем книги «Энциклопедия приготовления домашних колбас», «Энциклопедия приготовления домашних спиртных напитков», «Энциклопедия кройки и шитья», «Энциклопедия огородника» и т. п. Просто для привлечения читательского внимания и потенциальных покупателей составители любого более или менее полного сборника советов, рецептов, профессиональных секретов, обиходных знаний домохозяек спешат непременно окрестить свое детище громким и заманчивым именем «Энциклопедия».
Однако и серьезные, подлинно научные энциклопедии представляют совершенно разные типы изданий, потому их и много. Есть универсальные энциклопедии, к числу которых могут быть отнесены: 42-томный (в 85 книгах) «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Эфрона, «Энциклопедический словарь» братьев Гранат, «Большая советская энциклопедия», «Большая российская энциклопедия». А есть отраслевые энциклопедии, посвященные определенной области знания (военные, исторические, театральные, медицинские, спортивные...). Так, астрономический каталог звездного неба как справочное издание энциклопедического типа стало однажды предметом лирической рефлексии Арсения Тарковского, который сравнил такой каталог с телефонным справочником со списком абонентов мирозданья, которым можно позвонить и вслушиваться в тишину далекого космоса, ожидая ответа.
Есть большое число региональных энциклопедий, описывающих историю и культуру того или иного края. Из национальных энциклопедий заслуженным авторитетом пользуется «Татарская энциклопедия». Есть энциклопедии об отдельных писателях. Заинтересованный читатель, завзятый книжник, библиофил, филолог окружает себя этими и другими справочниками, которые необходимы ему при изучении или персональной писательской биографии, или истории создания отдельного произведения, или литературного процесса в целом.
Под рукой увлеченного книгочея окажутся в таком случае и «Литературная энциклопедия», выходившая в 1930-е, и «Краткая литературная энциклопедия» 1960–70-х годов, и современный многотомный биобиблиографический словарь «Русские писатели. 1800–1917». Кстати, ценность последнего справочника в том, что он содержит новые сведения не только о писателях так называемого «первого ряда» («литературных генералах»), но и о малоизвестных литераторах. И такой подход оправдан: представление о культурной эпохе может только тогда претендовать на стереоскопическую полноту и объективность, когда учтен максимально возможный круг имен, включая и тех, кто может быть ныне отнесен к забытым или полузабытым участникам художественной жизни. Да и как иначе: все эти малоизвестные литераторы, художники, музыканты своими совокупными усилиями тоже формировали культурную среду, рыхлили общую почву. Подобный принцип упоминания многих участников литературного процесса положен в основу и «Словаря русских писателей XVIII века», издававшегося выпусками в Санкт-Петербурге.
***
Словарь или энциклопедия порой становятся своеобразной жанровой матрицей художественного произведения, что мы наблюдаем, например, в стихотворении Иосифа Бродского о Мексике «Заметки для энциклопедии» или в романе Милорада Павича «Хазарский словарь». Кстати, литература часто и очень охотно обыгрывает первичные письменные жанры, будь то деловые бумаги, частная переписка, школьный учебник, справочник, инструкции или какие-нибудь «Правила хорошего тона» (в последнем случае вспомним юмореску М. Твена «На пожаре»).
Не забудем и о том, что очень часто в мировой и отечественной истории энциклопедии и словари были специфическим инструментом власти, ведь помещение той или иной информации в большом справочном издании – это ее официальная легитимация. Поэтому вполне объяснимо, что в энциклопедиях советской поры так много фигур умолчания.
Власти изымали из истории человека, на их взгляд, сомнительного с идеологической точки зрения (по принципу «нет человека – нет проблемы»). Нет биографических статей, а порой и просто упоминаний о том или ином политическом деятеле или деятеле науки и культуры. Эти множественные купюры тоже по-своему (как некий «минус-прием») отражают облик времени, наглядно демонстрируя, что все действующие лица социокультурного процесса жестко делились на «своих» и «чужих».
В реальной жизни «чужие» отправлялись либо в тюрьму, на каторгу, либо за границу государства («философский пароход» 1922 года, высылка Солженицына в 1974-м), а в пространстве книжной культуры «чужие» выбрасывались за границу библиотеки (изъятие нежелательных книг), за границу словаря, энциклопедии, даже за рамку отдельной фотографии (показателен случай с известным снимком «Ленин и Горький в Горках», на котором первоначально было не двое, а несколько знаменитых в то время и узнаваемых людей, но потом в процессе жесткого цензурного вмешательства и вымарывания «врагов народа» на отретушированном снимке остались только двое, собственно Ленин и Горький на фоне белоснежных колонн). И так нередко происходило со всем, что имело отношение к культурному архиву и пространству коллективной памяти.
Поэтому уже первоначальная проблема составления словника (то есть простого перечня предполагаемых статей в энциклопедии) – проблема отнюдь не только и не столько чисто академическая (связанная с наличием материала, степенью его добросовестной фактографической проработки, проверкой на достоверность...), но и в известном смысле политическая, связанная с идеологическими запросами дня. Так называемая «охота на ведьм» может лихо вестись на безмерных пространствах большой энциклопедии, что мы и наблюдали во множестве подобных изданий недавнего прошлого.
***
Мир стремительно и кардинально меняется. Современные технологии придали совершенно новые очертания процессу создания, сохранения и трансляции информации во времени и пространстве. И эти технологии сделали обращение к словарям и энциклопедиям в нашей будничной жизни привычной каждодневной практикой. Достаточно сделать несколько кликов в домашнем компьютере, портативном ноутбуке или в смартфоне – и все накопленное человечеством безмерное богатство справочной информации, весь этот Монблан фактов в нашем распоряжении. А какие информационные ресурсы готовит нам будущее? Можно только догадываться и мечтать.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)

Чудо первого снега и второго дыхания концертной жизни

Валерия ЛОСЕВИЧЕВА *

С симфоническим оркестром Тольяттинской филармонии под управлением дирижера Игоря МОКЕРОВА выступил лауреат международных конкурсов солист Московской академической филармонии Андрей ГУГНИН (фортепиано). В программе прозвучали Третий фортепианный концерт Сергея Рахманинова и «Энигма-вариации» Эдварда Элгара.

Андрей Гугнин
[Spoiler (click to open)]
После двухнедельного локдауна наладить концертную жизнь и вернуть публику в залы оказалось совсем не простой задачей. Однако о возобновлении музыкальной жизни Тольятти теперь можно говорить с легким сердцем, так как на прошедшей неделе явно преобладали явления приятные и светлые, как выпавший накануне первый снег.
Событием, прорвавшим завесу вынужденного молчания, был концерт блистательного пианиста Андрея Гугнина с симфоническим оркестром филармонии. Тольяттинцы знакомы с артистом уже не один год. Каждый приезд прославленного музыканта встречает у публики заинтересованность и внимание. В этот раз пианист приехал практически сразу после успешного выступления в Большом зале «Зарядье», где он исполнил Третий концерт Рахманинова с Томским симфоническим оркестром под управлением Михаила Грановского.
Воспитанник Московской консерватории (класс профессора Веры Горностаевой), Андрей Гугнин великолепно сочетает в своей исполнительской манере безупречную чистоту техники и зрелость художественной интерпретации. Его исполнение проникнуто несомненной музыкальностью. По словам критиков, он «человек XXI века, с умной душой и деятельным разумом, но без сантиментов». Мы же со своей стороны добавим, что Андрей Гугнин – это бесспорная звезда на горизонте современной виртуозности, обладающая прекрасным вкусом и глубоким знанием.
В интерпретации Андрея Гугнина Третий фортепианный концерт Рахманинова предстал во всем великолепии тембровых красок, мощи и блеска фортепианной техники. С первых же тактов проявилось столь замечательное качество артиста, как способность вести за собой и не позволять себе прятаться ни за единой нотой. Обратили на себя внимание и характерные для игры пианиста прозрачность фактуры, воздушность фортепианного звучания, идеальная отшлифованность и выверенность голосов. Безусловное главенство солирующего инструмента на сцене было во многом обусловлено артистической позицией музыканта, мужественностью и решительностью его характера. Эти качества идеально подошли и для воплощения драматических образов Третьего концерта.
Что касается лирики, в полной мере расцветшей в медленной части Концерта, то здесь вполне уместно привести реакцию слушателей на подаренный артистом бис (Прелюдия соль мажор соч. 32) – восторженный прием и всеобщее ликование. Да и было отчего прийти в восторг! Тонкость, чистота и красочность звучания воплотились в возвышенный и поэтичный образ, глубоко тронувший душу. Признаться, выступления, подобные этому, действительно способны вызвать столь сильные чувства и запомниться надолго!
Покинув тольяттинскую сцену, музыкант сразу отправился в Загреб, где выступил с сольной программой из произведений Гофмана, Скрябина и Стравинского. Андрей Гугнин уже довольно давно остановил свой выбор на Хорватии как на месте своего постоянного пребывания и регулярной концертной деятельности.
***
Во втором отделении концертной программы прозвучали «Энигма-вариации» Эдварда Элгара. Имя этого композитора известно тольяттинской публике несправедливо мало, хотя его замечательные концерты, симфонии и детская музыка вполне могли бы быть украшением не одного тематического вечера. В Великобритании конца XIX – начала XX века известность этого композитора не знала равных, а его «Вариации на оригинальную тему «Энигма», или «Энигма-вариации», долгое время считались самым выдающимся британским сочинением для оркестра.
Причин тому немало. По-видимому, главная из них заключалась в богатой образности этого произведения. Так, каждая из 14 вариаций представляет собой музыкальный портрет, на котором изображены члены семьи композитора, его знакомые, друзья по музицированию, интересные события из жизни (например, бегство от грозы) и даже собака!
Особое место среди этих вариаций принадлежит центральной – «Нимрод». Она посвящена близкому другу Элгара издателю Ягеру. Поводом к созданию этой вариации стало впечатление от их разговора, который состоялся одним летним вечером. Элгар был в расстроенных чувствах, и Ягер напомнил ему о Бетховене, о необычайной силе воли этого гения и о вершинах, которых тот достиг, невзирая на глухоту. Именно поэтому мелодия, открывающая эту вариацию, так похожа на начало Второй части «Патетической» сонаты.
По всей вероятности, «Нимрод» ныне можно считать кульминацией и главным образом всего сочинения. Очевиднее всего это проявляется после знакомства с финалом «Энигма-вариаций». По замыслу самого композитора, финальная вариация представляет собой групповой портрет, где запечатлены Элгар и все его друзья. Однако, преследуя этот замысел, композитор, судя по всему, потерял важное качество драматургии крупной формы – захватывающую, динамичную развязку. Это упущение привело к тому, что ожидаемого горячего отклика у публики это произведение не встретило. Слушатели отреагировали с благодарностью, пониманием, но без восторга. Каким правильным оказалось решение дирижера вновь исполнить вариацию «Нимрод»! Необыкновенная красота этой музыки, философская глубина ее образов, сопоставимая с лучшими образцами бетховенских симфонических Adagio, мгновенно растопили набежавший холодок – и благодарные тольяттинцы с удовольствием выразили свой восторг громкими аплодисментами и криками «Браво!».
Безусловно, имя Игоря Мокерова и дирижерские достоинства этого музыканта заслуживают особого внимания. Выпускник Московской консерватории (класс профессора Геннадия Рождественского), ныне – дирижер Ростовского академического симфонического оркестра. Среди значимых проектов, в которых музыкант принимал участие, – фестивали «МОСТ», «Бетховен. Неюбилей», а также выступления на концертах в рамках культурной программы к Чемпионату мира по футболу – 2018 и XVIII молодежные Дельфийские игры.

Игорь Мокеров

«Игорь неустанно совершенствуется как дирижер, я считаю, что у него большое будущее» (Анатолий Левин, профессор МГК имени Чайковского). «Игорь Мокеров – уникальный талантливейший музыкант. Ему подвластны все технологические трудности партитуры. Но главное, он видит и чувствует сердцем то, что хотел запечатлеть в своей работе композитор» (Кирилл Волков, профессор РАМ имени Гнесиных).
За время нового концертного сезона Игорь Мокеров выступает в Тольятти уже в третий раз. Под его руководством концертные программы «Вечера с большим оркестром: солист Никита Борисоглебский» и «Музыкальное путешествие: Италия» прошли с неописуемым блеском! Музыкант сразу встретил понимание и одобрение тольяттинской публики, а также завоевал уважение оркестрантов. Свойственные ему обаяние, спокойствие и доброжелательность прекрасно сочетаются с требовательностью и  целеустремленностью. Искренне верится, что Тольятти станет благодатной почвой для профессиональных и творческих проектов этого музыканта!
Тольяттинская филармония в нынешнем году празднует юбилейный 30-й сезон. Надеемся, что второе дыхание концертной жизни, так удачно совпавшее с чудом первого снега, одарит нас той же свежестью, чистотой и блеском концертных программ и новых впечатлений!

* Лектор-музыковед Тольяттинской филармонии, выпускница Московской государственной консерватории имени П. И. Чайковского, победитель I Всероссийского конкурса имени Д. А. Блюма (Москва, 2016), лауреат XIII Всероссийского конкурса имени Ю. Н. Холопова (Москва, 2016).

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» от 25 ноября 2021 года, № 22 (219)